Читать книгу "Сигналы"

Шли долго. Валя перешел уже полностью в режим автопилота, механически убирая от лица ветки, перелезая через камни и поваленные стволы, обходя топкие места, перепрыгивая ручейки, и мысли его стучали в такт шагам: как-это-все-странно-что-там-нас-ждет-если-бабка-как-сусанин-нас-в-болото-заведет – более сложные рассуждения в ритм не попадали, так что Валя смирился и расслабился. В горле сохло, жутко хотелось передохнуть, а старуха и не думала останавливаться, попросить о привале было стыдно, так что он прямо на ходу отпивал из фляги, но питье тоже сбивало с ритма, поэтому вскоре он плюнул и больше уже не чувствовал ни жажды, ни дрожи в утомленных ногах – зомби как есть. И только он подумал, что так-могу-идти-неделю-или-больше-так-могу, как стволы разошлись, и его глазам открылась неширокая просека с рельсами, идущими в обе стороны – одна колея, черные рассохшиеся шпалы с проросшими между ними серыми низкими стебельками, никаких проводов – паровозы здесь ходили, что ли? Катерина Дмитриевна остановилась.

– Там вижу самолет, – она махнула рукой влево. – Дорога кончается, там вижу.

– А завод где? – спросил запыхавшийся Тихонов.

– Там, – старуха указала в другую сторону. – Там стена. Зла нет, можно ходить. Шаман не знает.

– Почему же все говорят, что там зло?

– Там не зло. Там счастья нет. Яма, как духи делают. Но это не духи, это люди. Вы сами туда ходили, мне нельзя, шаман сердится. – Она снисходительно вздохнула и добавила: – Наш шаман слишком много слушает ящик.

– Да, у нас тоже такие встречаются, – понимающе кивнул Окунев.

Валя подумал, что не такая уж она и сумасшедшая. А если так, возможно, они пришли сюда не зря…

Катерина Дмитриевна на прощание поцеловала каждого в лоб, а Вале еще и шепнула на ухо кое-что, но этого вам… ну, вы поняли.

Когда старуха скрылась в лесу, организовали долгожданный привал. Скинув рюкзак, Валя почувствовал, что сейчас взлетит. Он сел и услышал, как звенит все тело. Взгляд его уперся в тускло поблескивающий рельс. С рельсом что-то было не так, но Валя никак не мог ухватить свербящую мысль. Тогда он отпустил ее и стал думать о том, что сказала ему бабка.

– Ну что? Пока все сходится. Вот железная дорога. – Дядя Игорь жадно отхлебнул воды и утер рот рукавом. – Пошли искать?

– Уверен, что самолета там нет, – сказал Окунев. – Вот не знаю почему. Интуиция подсказывает.

– У нас один тоже все на интуицию рассчитывал вместо карты, – начал Дубняк, но его быстро и не слишком вежливо перебил Тихонов:

– Есть или нет, сходить надо. Бабка сказала, где рельсы кончаются. Интересно, куда они вели?

– Да какое-нибудь местное сообщение между пунктами А и Б, – обиженно пробурчал Дубняк. – На карте их нет, сто лет в обед этим рельсам. От деревни до завода рабочих возили.

– Так завод-то работает. Если тут все такое секретное, так ясен пень, на карте не будет, – сказал Окунев. Ему вообще очень нравилось все, что не значилось в официальных источниках, даже если оно там не значилось по официальным соображениям.

– Ну пошли, – сказал дядя Игорь. Ему явно не терпелось.

Сначала хотели оставить Валю с вещами здесь и пойти налегке, но Дубняк велел идти всем вместе – мало ли что там впереди. И вещей не бросать: мало ли что там позади. Пришлось Вале собирать тело в кучу и подниматься на ноги. Идти по шпалам было неудобно – кто вообще придумал класть шпалы в полшага? Валя плелся в хвосте, глядя под ноги – рельсы, рельсы, шпалы, шпалы, ехал поезд запоздалый… Что же здесь не так? Нет, опять ускользало, таяло…

Рельсы кончились неожиданно. Просто оборвались и все, как та тропа, на которой их встретил первый арий. «Лес тупиков», – подумал Валя, и на этом мы оставим его в своих мыслях и увидим дальнейшее глазами журналиста Тихонова.

7

Тихонов был хорошим человеком, не прошедшим еще окончательной профдеформации – то есть, скажем, он мог поступиться сенсацией ради человечности, особенно если сенсация была так себе, а человек симпатичный. Зато он сохранял еще интерес к миру и умел смотреть на вещи широко – так он о себе думал, хоть и не вполне знал, что это значит.

Рельсы упирались в небольшую пустошь, уже подзаросшую местной флорой. Когда-то здесь могли стоять бараки для рабочих…

– …а потом их разобрали и увезли, – озвучил он свое предположение. Других пока ни у кого не было.

Тихонов посмотрел на Савельева: тот стоял как оглушенный. Никаких следов самолета не было в помине. Честно говоря, Тихонов так и думал, но Савельева все равно было жалко.

– Пошли лес прочесывать, – сказал он.

Лес прочесывали под предводительством Дубняка часа два – безрезультатно. Не было ни обломков, ни сломанных деревьев – то есть деревья были, но не такие, как от падения самолета. Нельзя было даже предположить, что самолет здесь садился, а потом улетел в небо или провалился под землю. А бабка говорила именно об этом месте – самолет был ровно там, где кончаются рельсы… Совершенно вымотанные, они вернулись к железной дороге и расселись рядом.

– Наврала старуха, – сказал Окунев. – Или это правда НЛО было. Было, да сплыло.

Дубняк изучал пустошь, вернулся хмурый.

– Что-то тут было. Может, они тут и садились. Только следы не от «Ан-2».

– Ну точно, НЛО, – Окунев ковырял прутиком землю. – Проблема в том, что мы не ищем НЛО.

Окунев не нравился Тихонову, как не нравятся обычно блогеры журналистам. Так что Тихонов не упускал возможности поспорить с ним, даже когда спорить было не о чем. Сейчас ему просто было жаль Савельева, и поэтому высокомерный скепсис Окунева раздражал еще больше.

– Значит, мы пойдем в другую сторону.

– А может, мы плохо искали? – жалобно спросил Савельев.

– Искали хорошо, – сказал Дубняк, и все ему поверили: если уж Дубняк говорил, что хорошо искали, значит, не могли не найти.

– Пошли, – скомандовал Тихонов, поднимаясь.

Вскоре они дошли до того места, где оставила их Катерина Дмитриевна. И тут Песенка, шедший опять последним, сказал:

– Я понял, что не так.

Все остановились и обернулись.

– Я понял, что не так с рельсами, – повторил Песенка. – Они выглядят так, будто по ним до сих пор ходят поезда.

Теперь это увидели и остальные. А Дубняк был так обескуражен собственным проколом – ведь это он должен был заметить первым и сразу! – что до конца путешествия называл Валю по имени.

Глава четвертая
Завод

1

В это самое время начальник шестого сборочного цеха Владимир Семушкин вдумчиво изучал чертеж, отнявший месяц упорного труда у его сына-подростка Николая. По всему выходило, как в «Малахитовой шкатулке», что парнишечко-то лучше узор смекнул.

– Погоди, погоди, – растроганно приговаривал Семушкин, хотя уже при первом взгляде на ватманский лист уловил идею. – Ты хочешь, значит, этот узел вообще убрать?

– Да, – гордо отвечал сын. – Ты подумай, он нужен тут только для охлаждения. Но охладить же можно в блеминге, а если тут убрать, мы получаем выигрыш в пятнадцать и три сотых секунды.

Эти «три сотых» бесконечно умилили Семушкина-старшего.

– Ты один чертил или помогали? – спросил он, уже догадываясь об ответе.

– В классе помогали немного, – сказал сын, смущаясь.

– А Курков? Курков не помогал?

– Курков вообще не видел.

Курков преподавал черчение после того, как у него не сложилось с прежним первым замом, но теперь, когда из Екатеринбурга прислали Челищева, стоило, может быть, вернуться к тем его идеям: далеко не все было бредом. Другое дело, что Курков уже два года не работал на производстве и мог отстать.

– Ну что ж, – сказал Семушкин, стараясь выглядеть как можно строже и деловитей. – Мы посоветуемся, и тогда… Но вообще, – не выдержал он, – вообще, Клетчатый, ты герой! Ты даже не понимаешь, какой ты герой! (Клетчатым он называл сына за пристрастие к ковбойкам, он с детства предпочитал их любой другой одежде.) Это мало того что экономия – это может оказаться революция, если применить по всем цехам… Вот смотри! – и он только собирался было показать сыну, как применить все это к другим цехам, но тут зазвонил заводской бездисковый телефон, связывавший его квартиру прямо с заводом.

– Что там у них? – с раздражением сказал Семушкин, ненавидевший этот телефон, и снял трубку.

– Владимир Алексеич! – сказал сиплый Вахрушев с проходной. – Опять тут эти… неплательщики.

– Черт бы их драл, – сказал Семушкин. – Еду.

Он сунул ноги в ботинки, надел плащ, выскочил во двор и через пять минут на верных «Жигулях» подъехал к седьмой проходной.

В прокуренной, пропахшей потом комнатке на продавленном диване сидели трое. Еще двое стояли рядом, подпирая стену.

– Группа, говорят, – усмехнулся Вахрушев. – Поисковики.

Поисковикам предстал исключительно мирного вида мужчина, чтобы не сказать мужичонка, лет сорока пяти – редеющие светлые волосы, младенчески-розовые щеки, защитный плащ расстегнут, под ним обозначалось добродушное штатское пузцо. Охранник успел перепугать их. Впрочем, Тихонов твердо решил не расслабляться: он знал, что от таких-то круглых, от которых никто ничего дурного не ждет, и происходят главные неприятности.

– Значит, платить не хотим? – спросил он, выслушав сбивчивый рассказ Савельева о сигналах.

– За что платить? – взорвался Савельев. – Племени за ночлег? Никто ничего не говорил!

– Ну уж и не говорил, – сказал мужичок хитровато и скорее дружелюбно. – Путевку купили? Купили. К поляне вышли? Вышли. Гостеприимством, так сказать, пользовались? Обязательно. Все по программе: мифология, экология, молодому человеку – экзотика. Нарекания есть?

Валя столь густо покраснел, что стоявшего рядом Тихонова буквально обдало жаром.

– Вы не поняли, – с тоской повторил Савельев. – Нас, наверное, не за тех приняли. Мы не покупали никакой путевки, мы идем строго по сигналам. Мы вообще ни в какое племя не хотели попадать…

Светлые бровки Семушкина поползли вверх.

– Интересно как, – сказал он. – Что же вы в это самое время оказались точно на месте? Вы меня извините, товарищи, но я в мистику не верю. Таких совпадений не бывает. А бывает, что вы сначала попользовались, а потом не хотите платить. У вас предоплата сколько была?

Савельев хлопнул себя по колену и замотал головой. Он не знал, как им объяснить, чтобы они поверили.

– У меня с собой десять тысяч, – сказал он. – Я вам отдам, сколько смогу, но это грабеж и безобразие.

– Минуточку, – очнулся молчавший доселе Тихонов. – Это Перов-60?

– Допустим, – с вызовом сказал Семушкин. – А что?

– Но завод же закрыт, – сомнамбулически проговорил Тихонов. – Город же распущен.

– То есть как распущен? – обиделся Семушкин. – Где вы видели, товарищи, распущенные города? Завод действует, просто не всем про это надо знать. А так он вполне функционирует, вы же видите забор?

В самом деле, они прекрасно видели бетонную стену и огромные ворота, у которых обрывались рельсы. Там их и обнаружил охранник, который теперь в полном недоумении прислушивался к этому разговору, стоя на пороге.

– Подождите, подождите, – повторял Тихонов, до которого стало наконец доходить. – Это племя… оно что же, от вас работает?

– Что значит – от нас? Вы что, товарищ? – Семушкин вынул из кармана плаща глянцевый рекламный листок. – Вы что, под дурачков косите? Кому вы будете рассказывать, что в тайге случайно вышли на базу? Вы же видели дома – что, это манси такие строят?

– А что, не строят? – тупо спросил Савельев.

Семушкин помолчал и вдруг согнулся от смеха.

– Ну это надо! – восклицал он, вытирая глаза. – Ну это, товарищи, ни в сказке сказать… Куда ж тогда эти делись, которых там ждали? Ну эти-то, которые путевку купили?

– Да какую путевку! – снова заорал Савельев. – На какую базу!

Семушкин протянул ему листок. Поисковики уставились на него в полном недоумении.

«База отдыха завода № 34/76. Посетите нашу базу! Древнее арийское племя обеспечит ваш досуг. Камлание. Гадание по внутренностям. Спросите духов о будущем! Ночлег в уральской тайге со всеми удобствами! Фольклорный коллектив. Незабываемые арийки. Сауна».

– Сауны не было, – цыплячьим голосом сказал Валя.

– Сауна на ремонте, это да, – признал Семушкин. – Вы что же, действительно случайно забрели? Первый раз такое вижу. Что же вас в сентябре в тайгу понесло, без путевки-то?

– Я же вам говорю, – в десятый раз начал Савельев. – Пропавший самолет «Ан-2»…

– Да какой самолет, – уже мирно сказал Семушкин, все еще посмеиваясь и качая головой. – Самолет когда был?

– В июне.

– Ну и какие сигналы он вам должен был подавать? Вы радист?

– Радист, – мрачно подтвердил Савельев.

– И они в сентябре вам сигналы подали? Людей не смешите.

– Я слышал…

– Да мало ли что вы слышали!

– Я тоже слышал, – вступился Тихонов.

– И что мне теперь с вами делать? Вы же у людей время отняли. И неизвестно еще, где теперь те, кто действительно заплатили… Мне что им, деньги возвращать?

– Это уж я не знаю, – сказал Савельев решительно, – но людей надо где-то разместить. В тайгу ночью не пойдем.

– Да это понятно, – вздохнул Семушкин. – Вахрушев! Машину вызывай, в «Лосьву» звони. Пять мест. Должны у них быть, пусть селят. Разбираться завтра будем, ночь на дворе. А вы, товарищи, – обратился он к поисковикам, улыбаясь почти дружелюбно, – соблюдайте, так сказать, законы гостеприимства. Ночью по городу не шастать, утром до моего сигнала не выходить. Сами понимаете, завод у нас секретный, и город тоже не совсем простой.

2

Завод 34/76 был в самом деле секретный – настолько, что большинство сотрудников понятия не имели, что они тут производят. Разногласий не было – все знали, что Перов-60 занимается сборкой главных узлов изделия № 16, но каково это изделие в целом – гадать бесполезно. Это было сродни ощупыванию слона. На заводе было двенадцать цехов, и в каждом делали что-то свое, но соединить это вместе мешала абсолютная закрытость цехов 3, 5 и 11, из которых нельзя было вынести ни колесика. В прочих цехах надзор был послабее, и особо любопытным удавалось вынести детали и даже целые узлы, но все вместе не складывалось никак. После долгих споров предположили, что изделие № 16 – громадный транспорт для доставки сверхракеты на стартовую позицию, потому что разные узлы, которые удавалось смонтировать методом тыка, давали в результате непостижимую конструкцию с множеством колесиков, плотно сцепленных, вращающихся в разных направлениях и передающих это вращение на толстую ось. Сборочный цех – одиннадцатый, самый закрытый, – должен был собирать воедино всю эту, по-рабочему говоря, херовину, – но люди, работавшие в одиннадцатом, жили в общежитии на берегу и с людьми из прочих цехов не общались. Их дети и в школе держались особняком, на дни рождения ходили только к сыновьям главного инженера. А дети директора вообще учились в другом городе, и никто не знал – где.

Сверхсекретный завод, занимавший территорию в 70 га, был выстроен в шестьдесят девятом, перестроен и радикально усовершенствован десять лет спустя, благополучно пережил бури перестройки и дикого капитализма, но упорно продолжал производить все то же изделие № 16, хотя его и модифицировали каждые полгода, добавляя новых деталей и ничуть не проясняя назначения. Никто и не любопытствовал особо. И не только потому, что чрезмерное любопытство означало бы немедленный расчет, а других предприятий в Перове-60, по сути, не было, – уволенного с завода тут не взяли бы даже в продавцы; нет, все сознавали бесполезность расспросов и личных дознаний, и таинственность изделия никак не мешала его величию в глазах производителей. Напротив, оно вырастало до главного гаранта российской обороноспособности. Может быть, это даже была подводная лодка.

Не сказать, чтобы гигантский завод бросал все свои силы на изделие № 16. Первый цех до всякой конверсии выпускал пылесосы, которые вполне успешно сосали в первые полгода, да и потом, покряхтывая, справлялись; второй одно время делал стиральную машину «Сибирочка» – вероятно, из соображений секретности, поскольку изготовлялась она все-таки на Урале. «Сибирочку» сняли с производства внезапно, росчерком пера – ходили упорные слухи, что у нее чрезвычайно высок был процент травматизма: центрифуга вырывалась из машины и принималась летать по кухням, круша все. Но это был, конечно, анекдот – просто второй цех понадобился для модифицированного шестнадцатого изделия. Из седьмого цеха выходили прекрасные отбойные молотки. Но ключевые узлы всех этих механизмов требовались для главного, а не для стирки и уж подавно не для сосания пыли; мирные отходы сугубо военного дела нужны были лишь для того, чтобы надежней замаскировать истинную суть секретного города.

Вся жизнь Перова-60 до сих пор крутилась вокруг завода, хотя новые веяния, что ни говори, добрались и до самого закрытого предприятия в области: часть цехов закрылась, а некоторые помещения в заводском НИИ сдали в аренду турфирмам и банкам. Постепенно отключались цеха – первый, шестой, – но остальные работали бесперебойно, и все благодаря директору, Максиму Леонидовичу Семенову, который давно бы стал национальным героем, если б не пресловутая секретность. Семенов спас завод в девяностые, удержал на плаву в нулевые и собирался поднять в десятые, хотя сам вступил, как он любил выражаться, в ревущие восьмидесятые; а впрочем, точного возраста его не знал никто. Он так и не пересел на иномарку с черной «Волги», которую личный шофер, попавший к нему еще мальчишкой, а теперь разменявший пятый десяток, содержал в идеальном состоянии. Он по-прежнему был на заводе верховной инстанцией, его побаивалась даже Москва – и это при том, что угождать Москве он никогда не пытался. Семенов не приносил клятв, не обещал вывести на московские улицы людей со своего завода, избегал ездить к начальству, а с инспекциями разговаривал так, словно они отрывают его и прочих от жизненно важного дела. Он, да Полуторов в Томске, да Бердымухамедов в Белгороде – вот все, что осталось от славного секретного директорского корпуса; без них, конечно, все тотчас рухнуло бы.

Да и много ли осталось в России заводов, производящих номерные изделия? Давно был расформирован Серпухов-20, переориентирован на кока-колу Рязань-40, отдан неблагодарным соседям Харьков-60, где вместе с итальянцами клепали теперь тупорылую машину «Кабан» – в выражении ее квадратной морды было что-то торжественно-скорбное, неуловимо напоминавшее лицо рачительного сельского хозяина, когда на его глазах тонет в навозе непутевый сосед. Семенов держал завод железной рукой, неутомимо совершенствуя технологию, выращивая образцовых инженеров, лучших в России сверловщиков, прокольщиков, развальщиков, буторщиков и рубильщиков; и хотя НИИ сдавал теперь почти все свои этажи – седьмой и девятый оставались неприкосновенными, и входа на их территорию не было даже заводским. Семенов лично проводил еженедельные совещания, и мохнатые его брови так же грозно топорщились, а мохнатые уши не пропускали ни единого постороннего шепотка. Время его не брало, и после восьмидесяти он оставался так же загадочен и всесилен, как изделие номер шестнадцать.

У завода по-прежнему были профилакторий, санаторий и музей. И по этому музею экскурсовод водил Тихонова, с которым Семушкин предварительно поговорил в своем маленьком кабинете, увешанном разноцветными вымпелами.

– Ну что мне с вами делать? – говорил он добродушно. – Обычно неплательщиков если шлют – но это, сами понимаете, большая редкость, – мы проводим тут беседу. И они обычно понимают. Без воздействия там, без хамства. Но просто это наши же люди, и мы должны защищать, если что.

– А я догадывался, – сказал Тихонов. – Как-то очень они, понимаете, по сценарию работают. А жизнь не похожа на сценарий.

– Ну вот еще. Очень похожа. Просто вы в племенах не жили. А я застал еще рабочих, которые в походах с манси общались. Мы прямо по их рассказам. Правда, манси под крышей не спят, только в чуме могут. Крыша их, говорили, угнетает.

– А зачем вам все это? Ну, племя?

– Так а как же, – с уютным лукавством пояснил Семушкин. – База эта у нас в тайге давно была, мы ее подзапустили, потом директор решил реанимировать. Подлатали, домики достроили, вот они и работают, артисты-то.

– А мамонт?

– Какой?

– Которым кормили.

– Ну, это обижаете, – сказал Семушкин. – Почему мамонт? Телятина.

– На вкус не телятина.

– Ну так в глине запекают! Там профессионалы. Знаете, сколько уже народу там в племени побывало? У нас за месяц записываются! В Перове офис на Линейной.

– Никогда не слыхал, – тоскливо признался Тихонов. Он почти все время тратил на работу, да и денег на подобный отдых у него никогда не водилось. Семушкин показал ему прейскурант. Всем вместе им было не расплатиться, даже если выскрести дома всю наличность.

– Ну ничего, – Семушкин ухмылялся так, словно все уже придумал. – Вы нам тут отработаете.

– У станка? – кисло сострил Тихонов.

– Почему же, по специальности. У директора юбилей, мы хотим книгу ему поднести. Сами понимаете, официально издать не можем – не пропустят. У нас степень секретности знаете какая?

– Первая? – догадался Тихонов.

– Де-ся-та-я, – гордо отчеканил Семушкин. – Первая небось у вашего этого ИРОСа, который вы тут ищете.

– А вы слыхали про них что-нибудь? Говорят, они собирались ваш завод возрождать…

– Наш завод возрождать не надо, он никогда не вымирал. В Москве пусть возрождают, автозавод имени Ленинского комсомола… Там что сейчас, не знаете?

– Не знаю, – признался Тихонов, – я не москвич…

– Москвичей больше не делают, – загадочно сказал Семушкин. – А я бы возродил, чего ж? Мы производственники, мы это дело знаем. Автомобиль «москвич» – раз, автомобиль «гастарбайтер» – два. Можно «чучмек», «таджик». И гонки. Представляете, сколько народу можно собрать?

Тихонов не понял, шутит он или всерьез вынашивает идею автомобиля «гастарбайтер», он же «чучмек». Хорошая была бы машина, шахид-такси, как называлось это в Москве, вся разваливающаяся, но безотказная, подклеенная, подвязанная, с радио, всегда передающим только восточную музыку – можно с русскими словами, можно с рычанием и взвизгами чужого языка, в котором все ползучие плети и внезапные прыжки арабской письменности выражались такими же продолжительными «айяааа» и неожиданными «ыр».

– А нас не надо возрождать, – продолжал Семушкин. – Мы сами кого хочешь… И даже я вам больше скажу, – прибавил он вовсе уж доверительно, – это очень хорошо, что они сюда не летали. Нечего им тут делать у нас.

– Они же не к вам, – сказал Тихонов. – Может, они тоже путевку купили…

– Ну мы бы знали, наверное. Нет. Они, наверное, не возрождать нас, а просто тут в какую-то баньку с девками, вот что я думаю. Нам, товарищ дорогой, чем меньше Москва про нас думает, тем лучше. А к вам действительно имеется дело. Если вы правда журналист, то напишите про нашего директора. Все покажем, все расскажем.

«А потом убьем, – мелькнуло у Тихонова. – Секретно же все. Приехал, написал, потом тут в двенадцатом цеху скинули в ковш, и никто ничего не видел».

– Ну что это за глупости, – тут же прочел его мысли Семушкин. – Никакого тут нет для вас риска, мы же вас все равно в секретные цеха не поведем. А в остальном у нас город открыт с девяносто седьмого, даже два раза паломники приезжали на святой источник. У нас тут монастырь был до двадцать третьего, вам в музее все расскажут, но теперь, говорят, вода уже не та. Хотя наши пьют, и нравится.

«Вышли из Петрушевской, – подумал Тихонов, – и пришли в Сорокина. Но в обоих случаях и он, и ты, идиот, да-да, тебе говорю, нечего оглядываться, больше тут никого нет, ты, идиот, наклеивающий на все ярлыки, – были совершенно неправы».