Читать книгу "Сигналы"

– С тех пор я живу со старообрядцами и сам стал одним из них, – продолжал Шухмин, пока Валя Песенко все это про себя проговаривал. – Я свободен передвигаться по тайге, как захочу, но они, – он показал длинным смуглым пальцем в чащу, – они знают, что я не уйду. Ведь я не могу вернуться к людям. Я и не хочу к ним возвращаться – вырос в детдоме, родителей не знаю, никто меня не ждал. Но стоит мне появиться в Екатеринбурге – все тут же скажут, что это я убил остальных. Я уже слышал, что именно меня сделали крайним. Чтобы закрыть дело и не упомянуть ни о разведгруппе, ни о взрывах, ни о роте, – меня назначили убийцей, объявили в розыск, и некоторые до сих пор верят, что это я раздробил ногу Станицыну, застрелил Сальникова и выдавил глаза Ире Саблиной…

«А ведь это больше похоже на правду, чем испытания, разведгруппа и летающая тарелка», – подумали все.

– Я знаю, что и вы охотней поверите в мою вину, чем во все, о чем я рассказал вам, – кивнул Шухмин, отлично выучившийся в тайге слышать мысли. Их было тут мало, полторы на сотню квадратных километров, и все слышались отчетливо. – Доказательств у меня нет, кроме того, что один человек не может нанести столько ранений восьми другим, да и оружия в группе, как признали все, не было. Но правда никого не интересует – нужен крайний. Я хотел открыться американцам, когда они приезжали сюда выбирать место для съемки, но, во-первых, не знаю английского, а во-вторых, их переводчик немедленно сдал бы меня… Нет, я доживу век в скиту. Если кто-то из вас захочет пойти со мной, пойдемте. Старообрядцы владеют многими знаниями – целительскими, ботаническими… Некоторые живут по сто десять лет. Правда, идемте. Ведь кого-то одного вам все равно придется оставить после похода в эти места, иначе вам просто не выйти.

«О господи, – подумал Валя. – Ведь с Савельева станется. Он захочет остаться, потому что во всем идет до конца».

– Скажите, – не зная, как обращаться к Шухмину, хрипло спросил Савельев, – а самолет тут не падал в последнее время? Дело в том, что я получил сигналы…

– Падал, – уверенно сказал Шухмин. – Конечно, падал. Здесь довольно часто падают самолеты. Летом как раз упал небольшой, уцелели трое…

– Вы знаете, где они?

– Конечно, знаю, – спокойно отвечал Шухмин. – Если вы пойдете со мной, я покажу их вам.

«Да, конечно, – с ужасом понял Валя, – сейчас мы пойдем туда и уже никогда не вернемся». Неужели не ясно, что этот старик просто заманивает их в лес, а там у него целая банда, сейчас у них отберут все консервы, а самих убьют? Или даже если там действительно прекрасный город старообрядцев, смолистые скиты, вековая мудрость и разговоры на таком же правильном русском языке, как в программе «Очевидное – невероятное», – неужели кто-то надеется выйти оттуда живым? Ведь это серьезные люди, они себя сжигали, когда их пытались вывести из леса, – стоит попасть к ним, и ты уже навеки их пленник! «Надо объяснить Савельеву хоть знаками, остановить его – тут же все засасывает! Мы чудом сбежали от Ратманова, еще более чудом – из племени, вовсе уж чудом покинули завод, но скит нас не отпустит, не на тех напали. И опять смотреть на эту жуткую сектантскую жизнь, на веру и правду, честь и совесть, возможные тут только в закрытых сообществах! Снова дисциплина, непонятные племенные ритуалы, дикие запреты, слежка, сумасшедшие бабы и мужики-шпионы… нет, нет! Я не пойду, не хочу в скит, потому что знаю, что и он окажется не скитом, что все это снова будет с двойным дном – военный лагерь, игра «Зарница», учебно-тренировочная база партии ИРОС, замаскировавшаяся посредством бород… Я не хочу больше ходить по тайге, попадая ко все более безумным бе-зумцам, я не хочу глубже, потому что оттуда мы уже никогда не вернемся, но как, как ему объяснить?!»

Видимо, он воззвал об этом всем телом, потому что в следующую секунду у Савельева зазвонил телефон.

Шухмин не удивился – он уже видал такие штуки у других туристов, которым рассказывал свою историю. Конечно, в этих местах мобильный не брал, но, как мы знаем, иногда связь сопровождается таким сильным эмоциональным зарядом, а сообщаемое так важно, что физические законы пасуют перед моральными.

Это была Инна, сестра Савельева.

– Игорь! – сказала она так отчетливо, словно стояла за соседним деревом. – Вы в порядке?

– Да, все нормально, – ответил оторопевший Савельев.

– Валя с тобой?

– Да, конечно.

– Ну, в общем, возвращайтесь, – сказала она деловито. – Нашли ваш самолет. Он никуда не летал.

4

Савельев уронил телефон в карман и беспомощно обвел взглядом всю компанию. Вид у него был растерянный и виноватый.

– Что там? – встревожился Валя. – С мамой что?

Савельев только помотал головой.

– Ну так что же? – продолжал Шухмин, будто ничего не заметив. – Пойдем? Я отведу, все покажу.

– Нет, – сказал Савельев. – Нам пора.

Идея была вовсе негодная – еще стоял день, но через несколько часов начнет темнеть, и куда ему приспичило на ночь глядя? Дубняк не терпел идиотского поведения в тайге, потому что прекрасно знал, чем заканчиваются шутки с ней. Нет, он-то мог найти дорогу в любых потемках, что и доказывал неоднократно, но, во-первых, он не поручился бы за остальных, а во-вторых… Во-вторых, его просто бесило, что он тут не главный – от этого чувства он отвык еще в старших классах. Но тут, так уж случилось, главным был именно Савельев.

– Ладно, – сказал он, даже не пытаясь спрятать раздражение. – Куда идем на этот раз?

– Домой, – сказал Савельев.

Дубняк внимательно посмотрел на него, затем на остальных. На лицах Вали и Тихонова читалось облегчение, Окунев тоже выглядел обрадованным, глаза Даши не выражали ничего, во всяком случае ничего понятного Дубняку. Старик Шухмин глядел колюче и настороженно.

– Чего вдруг? – спросил Дубняк. – Стух? Мы же тут что-то искали, не?

– Искали, искали, – закивал Шухмин. – И нашли. Вот же, я говорю, все покажу.

– Спасибо, не надо, – ответил Савельев. – Мы уже ничего не ищем.

Дубняк вскочил, схватил Савельева за рукав и оттащил от костра.

– Что такое?

– Сам пока не понял. Сестра позвонила, говорит, всех нашли.

– Где?!

– Не знаю пока.

Дубняк чувствовал, что Савельев врет, все он знает, но это было неважно. На него навалилось вдруг тупое разочарование. Почему-то мысль о возвращении в город показалась ему до тошноты противной, и сам город – противным, хотя он и так проводил там мало времени, постоянно водя по тайге молодежь, но теперь и эта дурацкая, ничего не понимающая молодежь тоже вызывала отвращение. Он всегда к концу похода ощущал что-то подобное, но сейчас это было необычайно остро и ясно. Хотя раньше ему случалось бывать в лесах месяцами, но именно за эти несколько дней – тьфу, всего ничего, и не поход даже, а так, прогулка – за эти несколько дней он так привык быть здесь не посетителем, а местным, что дальнейшую жизнь в Пышве представлял с трудом. И дело было не в тайге – или не только в тайге. Дело было в том, что в ней обнаружился другой мир, и не один, а если их тут много, то какой-то из них просто обязан оказаться созданным для него, по его, дубняковскому, лекалу. И он хотел ходить здесь еще и еще, искать свою идеальную жизнь, но вот теперь, когда она так близка, буквально, он чувствовал, за соседней елкой, они должны возвращаться.

– Тогда собираемся, пока светло, – горько сказал Дубняк, вернувшись к костру. – По дороге все расскажем.

Шухмин уже исчез. Валя, Окунев и Тихонов прекратили перешептываться и начали, оглядываясь на Савельева, собирать разобранные было вещи. Дубняку ничего собирать не надо было, у него всегда все было в таком порядке, чтобы подхватить и пойти. Краем глаза он видел, как Савельев, отведя Дашу к краю поляны, что-то ей горячо объясняет, машет руками, то и дело, будто случайно, трогая ее. Он плюнул и развернул карту – надо было выстроить маршрут. По карте выходило, что идти до соседней деревни с говорящим названием Долгие Концы совсем недолго, а там уже ходит автобус. Вполне можно было до ночи добраться.

– Ну, шевелитесь, – крикнул он, желая, если уж нельзя тут остаться, так хотя бы не травить душу и поскорее все закончить. – По темноте же пойдем!

Вещи были собраны, и вся группа стояла перед ним. Савельев держал Дашу за руку.

– Даша идет с нами, – объявил Савельев.

«Ну вот. Этот хоть бабу нашел», – подумал Дубняк, и хорошо еще, что он не знал об эротических приключениях прочих участников экспедиции, а то бы совсем огорчился.

– Да мне похеру, – грубо ответил он. Он всегда становился грубым, когда был расстроен – или пьян, как вы уже знаете.

Они шли через остывающий бурый лес, все существо которого ожидало уже вечера и зимы, тишины и темноты, жадно добирая лучи тепла и света, еще не последние и даже не предпоследние, а те, что предваряют их, самые грустные, потому что движение к финалу и вполовину не так печально, как ожидание перед началом движения. Тайга дышала ровно и размеренно, это было спокойное дыхание не засыпающего, а готовящегося ко сну. Дубняк уверенно двигался вперед, не сверяясь ни с картой, ни с компасом, со всеми этими глупостями – он не умел слушать телом, как лесная Даша, но за годы научился и свою примитивную аппаратуру настраивать тончайшим образом, и сейчас он принимал сообщения, посылаемые в другой, более тонкий эфир, какой не поймаешь через радио: голос бурелома, голос подземных пустот, дрожащий плач молодой лисицы, находившейся за километры отсюда, тягучий шепот воды и гулкий звон возвышенности. На самом деле по этим сигналам он знал, куда идти, без всяких карт, но привычка к бумаге сохранилась с тех пор, когда он был еще юн и умел ловить только сигналы больших гор и рек.

В этот раз к привычным сигналам примешивался еще один, который Дубняк порой слышал и раньше, но никогда – с такой ясностью. Сейчас он полноправно звучал в общей гармонии, но скорее контрапунктом, ясно было, что это нечто, не совсем родственное всему остальному, но и не чужое, вроде троюродного брата, а скорее даже шурина или деверя, такое косвенное, но все же родство, никуда не денешься. Впрочем, деваться и не хотелось – это был сигнал спокойствия, силы, простоты. Дубняк не знал, что это, но знал, что оно им не вредит, а помогает, и, пока эфир наполнен этими волнами, никому из них ничто не угрожает.

Вечер наползал на лес, еще не темнело, просто вдруг стало чуть меньше света, чуть острее обозначились сухие ветви деревьев, четче стали звуки, как будто теперь им не надо было пробиваться через густой свет – прозрачность, которая длится только несколько мгновений перед сумерками. Но идти оставалось уже недолго, всё они успевали, и Дубняку было от этого грустно. Он остановился и провел рукой по бархатному от лишайника стволу – голос кедра был тих и безопасен. Это все ерунда, что кедры звенят, их звук совсем другой: пуховое облако, кроличий мех, лепесток, бабочка – вот был звук кедра, и Дубняк любил его больше многих других. Но надо было идти дальше, тем более что все выжидающе смотрели на него, и он двинулся было, но вдруг услышал сигнал, которого не ожидал никак: густой зов болотистой низины прямо впереди. Карта ни о какой низине не сообщала, но не это тревожило Дубняка – он привык к такому, карты вообще часто врали. Но этот голос возник только что, прежде его не было, а значит, не было и самой низины.

– Что там, Толь? – голос Тихонова прозвучал резко и некрасиво, что было немудрено.

Дубняк не отвечал, прислушиваясь – край леса был совсем рядом, дальше холм, потом пустошь. Пустоши он слышал хуже и не знал, луг это или поле, что на нем растет, но за пустошью, несомненно, уже лежала деревня. И все же сначала была низина – небольшая, неопасная, только вот странно возникшая в прямом смысле на ровном месте. Обходить ее было долго, Дубняк не мог нащупать ее краев, так что путь был один – идти через нее. В конце концов, он мог ошибиться и не разобрать раньше: даже самая надежная аппаратура дает сбои, а тут – всего лишь человек, к тому же человек грустный. Дубняк отпустил кедр и повел группу вперед.

В воздухе так и держалась предсумеречная ясность, вопреки законам природы и здравого смысла – уже время было для наступающей темноты, а она все не шла, давала людям возможность выйти из леса и завершить путешествие – как честный работник засиживается допоздна в пятницу, чтобы не оставлять проект на понедельник. В этой светлой прозрачности они дошли до низины и спустились в нее – Дубняк безошибочно нашел проход, где почва была твердой. Внизу бежал ледяной ручей, подмывавший корни редких деревьев – здесь вообще деревьев было мало. Зато – и это Дубняк услышал отчетливо – тот не опознанный им сигнал звучал здесь в полную силу, окутывая стволы, вплетаясь в шелест ручья, проникая в тело через кончики пальцев.

Они перешли ручей по упавшему, как специально, стволу и полезли наверх – этот склон был круче и выше, но ровно настолько, чтобы по нему, хоть и с трудом, можно было подняться. Деревьев становилось все меньше, и вскоре они исчезли совсем, сменившись отдельными низкими кустами с темными листьями и желтыми ягодами. Цепляясь за кустарник, они выбрались на вершину холма, заросшую высоким пересохшим сорняком.

– Смотрите! – закричал Валя. – Дома!

Там действительно были дома, а левее они заметили и желтую ленту дороги, выбегающую из леса и ведущую к деревне. Забыв про все на свете, они кинулись к дороге, ломая стебли и цепляя на одежду репьи. Дубняк не бежал – он медленно шел следом по кромке холма, который делался все круче со стороны леса, превращаясь в настоящий обрыв. «Скользко», – подумал Дубняк и в ту же секунду почувствовал, как нога поехала, проваливаясь в пустоту: он шлепнулся набок и поехал вниз.

Оказавшись на дне, он встал и ощупал себя – удивительно, но руки-ноги целы, только несколько синяков будет да кожа на руках ободрана кое-где. Падать с такой высоты с такими незначительными последствиями ему еще не доводилось. Он понял – это тот самый сигнал, который жил здесь, спас его. Или не сам сигнал, а то, что его транслировало. Он его слышал – теперь в нем слышалось и торжество, но не злорадное, а искреннее, счастливое торжество, исключительная гармония полного счастья. Дубняк расхохотался, запрокинув голову. Ему навстречу бесшумно шагнуло существо огромного роста, покрытое бурой густой шерстью. И никакой вины Дубняк не ощущал – то ли он вправду был безгрешен, то ли йети знал, что он и так не собирается никуда уходить, и не включал свой излучатель. Йети тоже запрокинул крупную мохнатую голову и запел на одной высокой ноте – видимо, это означало у него смех.

Песню услышали оставшиеся наверху – до этого момента потери бойца отряд так и не заметил. Только теперь, остановившись, они увидели, что Дубняка нет. Через секунду все стихло. Сгрудившись у края обрыва, они посмотрели вниз. Снежный человек не спеша уходил в глубину леса, неся на плече Дубняка. В другой руке он держал хворостину, сделанную, видимо, из средней березки.

Откуда-то справа послышался трубный рев и треск деревьев. Мохнатый коричневый гигант с длинным хоботом и закрученными бивнями осторожно переступал ногами-колоннами. Йети крикнул жалобным грудным голосом, взмахнул хворостиной, и мамонт послушно повернул в лес. А потом послышался еще другой звук, который узнал только Савельев, – это была та нечеловеческая музыка, которую он принял в последнюю ночь в «Лосьве». Из-за крон поднялась летающая тарелка – огромная серебристая махина, вся переливающаяся красными и зелеными огоньками. Из-под тарелки выстрелил широкий сиреневый луч – он упал на йети и мамонта и двигался, освещая им дорогу. Тарелка была совсем близко, и они могли разобрать буквы и цифры на ее борту. Но что они означали, понял только один человек. А кто и что понял, вам знать не надо.

Йети и мамонт шли, как будто так и положено от века, как будто это вечное их занятие – пасти и пастись, как будто им обоим тут самое место. Желтоватый закат кротко угасал над ними, и ничего на свете не было гармоничней этой картины – йети с Дубняком на плече, мамонт, трусивший рядом, и тарелка наверху. Всего этого не могло быть по отдельности, но вместе они образовывали единственно возможный образ России, где все очевидности лгали, и только несбыточности были абсолютно надежны.

Темнота устала сдерживаться и развернулась над ними, как пружина, быстрым и плавным движением объяв все вокруг. Какое-то время еще был виден свет от тарелки, но потом и он утонул в тайге.

5

– Ну? – буркнул эмчеэсник. – Теперь понял?

Он неспешно собирал вещи, складывал их в два больших мешка – нужное в брезентовый, ненужное в бумажный. В ненужное полетели вымпелы, грамоты и бюст министра, все равно теперь поменявшего пост. Для эмчеэсника увольнение словно вовсе и не было катастрофой, он понимал, что рано или поздно эта работа кончится и начнется что-нибудь другое; люди из этого ведомства не пропадали. Да и кто пропадал? Разве самолеты, и те никуда не летали.

– Как же это выплыло? – спросил Савельев, тупо глядя на эти неспешные, деловитые сборы.

– А вот расспрашивали такие, как ты, оно и выплыло, – объяснял поисковик беззлобно. – И летчик дурак. Я говорил Меньшутину – спрячь ты его как следует. Нет, он его в оплаченный отпуск отправил. Нешто можно такому авиатору оплаченный отпуск давать? Он и запил. А тут приехал искатель вроде тебя, приключений искатель, на свою и чуждую жопу. И нашел летчика. Летчик в деревне жил у матери, а тут приехал в город, нашел время. Сидит пьет в рыгаловке. Этот подсел, заговорили, слово за слово, тот спрашивает – чего слышно про самолет? А не было самолета, говорит летчик. Никуда он не летал. Его на запчасти разобрали. Этот возьми и напиши, и пошел шум. Комиссия обратно приехала. Где ячейка партии? Нет ячейки партии, не было никогда. Ничего, теперь будет, вспомните нас, да поздно…

– Но как же, – упорно не понимал Савельев. – Ведь Дронов. Ведь такой крутой.

– Не было никакого Дронова, – не прекращая сборов, терпеливо, как дитю, объяснял эмчеэсник. – Никого не было. Они же что прислали? Они прислали указивку: чтобы за неделю создать отделение партии «Инновационная Россия». А какая тут инновационная Россия, когда мы в «Единую» никого найти не могли? Им что, они хоть каждый день там партии могут штамповать. А нам где людей брать? Да еще таких, с инновациями? У них самих со Сколковом ничего не вышло и ни с чем не выйдет, инновация – она не лопух, сама не вырастет. Им мэр отписывает: так точно, все создано, функционирует. Всю жизнь так отписывал, ничего не было. А теперь взялись всерьез, «Единую» сливают, «Инновационную» надувают, и народ все должен быть идейно крепкий, морально чистый. И в июне бац, здравствуйте пожалуйста, они едут. К нам едет ревизор. Без предупреждения, без всего. Что мы им скажем? Простите, так вышло, «Инновационная Россия» в полном составе улетела в неизвестном направлении. Ведутся поисковые работы. Летчика в отпуск, самолет разобрали, и я так полагаю, что уже частично распродали. Они посмотрели, понюхали и пошли прочь. А что ты сделаешь? Захотели полететь – полетели. А у нас тут хоть двадцать самолетов в тайгу упадет – все засосет, как не было. И если б не ты с твоими сигналами, так бы и не вспомнил никто.

– Но я слышал сигналы, – повторил Савельев.

– Ну и слышал, ну и молчал бы, – без злобы сказал эмчеэсник, покончив наконец со сборами и усевшись за стол. Он по-бабьи пригорюнился, опершись подбородком на ладонь. – И ничего бы не было. А теперь мэр будет другой и все другое. Я-то устроюсь, не пропаду. А вот чего вы все теперь будете делать, я не знаю. Новая метла чисто пометет. Не дай бог мэра выбирать будут. Если назначат – считай, дешево отделались. А если выборы – тут может такое победить, что мало не покажется. Тебе тоже. Чистка будет – мама не горюй. Мне что, я инструктором пойду или в школу устроюсь, а через год все забудется. Но за этот год тут все головы полетят. Далеко они, конечно, не улетят, но скандал большой, сам видишь, до Москвы докатилось. Шутка ли – целой ячейки не было. Улетели, пропали, а тут нашлись, и все мертвые. Мертвые души, одиннадцать штук.

– Кто же подавал сигналы? – гнул свое Савельев.

– Чудак человек, – вздохнул эмчеэсник. – Кого колышут твои сигналы, когда тут целый мэр с полпинка вылетел? Ничего, они вам тут теперь пришлют. Продавай свою рацию, серьезно говорю. Или проверками замучают, или сразу в шпионы. Теперь без шуток.

– А Марина? – все еще не понимал Савельев. – Марина Лебедева? Ведь фотография…

– Фотография твоя – это верхняя половина Анджелины Джоли и нижняя половина Скарлетт Йоханссон, – признался эмчеэсник. – А хорошая получилась, да? Сам бы драл, но она, видишь, пропала. Улетела и не обещала вернуться. У нас таких делают за полчаса, а в черно-белом варианте вообще не разберешь. Не было сроду никакой Марины Лебедевой, хотя лично мне по-человечески глубоко жаль. Если б она такая была, мимо меня она бы точно не прошла, я бы для этого случая сам в ИРОСы записался. Но не судьба. Не родилась еще женщина из двух таких половин.

– Родилась, – сказал Савельев. – Я ее в тайге нашел.

– Ну поздравляю, – сказал эмчеэсник, – ты у нас вообще везучий. Надо было мне тогда тебя закатать за незаконные связи с заграницей, может, ты бы и в «Глобус» не пошел, и этот бы не приехал, и не было бы ничего. А так целого мэра сняли и город на всю страну обосрался. Но это ничего, что ни делается, все к лучшему. Иди давай отсюда, находитель.

Савельев вышел на звонкую, подмерзающую, пустую улицу – город словно стыдился себя, став всероссийским посмешищем, и старался сам себе не попадаться на глаза. Люди не выходили на улицу без крайней необходимости. Каждому страшно было подумать, что если копнуть – окажется, что и города никакого нет, а так, ошибка картографа, которую никогда не поздно исправить. Города нет, а рапортовали, что есть, и даже выходила газета. А на самом деле, может, одна тайга. Чтобы лишний раз не спрашивать себя об этом, жители все больше смотрели телевизор. По телевизору-то уж явно показывали то, чего нет, и вопросов не возникало.

Вернувшись из тайги, Савельев отвез Дашу Антипову в Булыгино, а потом в Балахово. Он представился ее бабушке, а потом матери. Бабушка так и знала, что Даша не пропадет, потому что у нее с детства были все навыки, необходимые для выживания в тайге, а мать вообще не очень о ней беспокоилась, поскольку пятнадцать лет жила отдельно и нарожала в новом браке еще троих, из которых один не разговаривал, но понимал все лучше остальных. Намерение Савельева жениться на Даше вызвало у бабушки подозрения, а у матери восторг. Они решили подать заявление ближе к Новому году, и Даша уже переехала к нему. Савельев смирился с тем, что она не Марина Лебедева, и даже начал, пожалуй, находить в этом преимущества.

Валя Песенко вернулся в родной университет и всерьез подумывает о том, чтобы по окончании его устроиться в школу в Перове-60, потому что другие школы ему после этого вряд ли понравятся. А может, он поедет консультантом в племя, потому что другие племена ему тоже вряд ли подойдут. Те две девушки, конечно, вряд ли его дождутся, а все-таки шанс есть. Впрочем, девушки-то найдутся, а вот такая школа и такое племя – вряд ли. Летом он собирается поехать в племя на практику, а осенью – в школу, на другую практику. Он уже списался с Семушкиным, тот вовсе не обиделся на их бегство, хотя несколько удивился. Он пишет, что им ничто не угрожало, но Валя Песенко теперь никому не верит до конца.

Окунев всей душой включился в создание партии «Настоящая Россия». Их уже собралось пятнадцать человек, и скоро можно будет регистрироваться. Ему ужасно надоело, что все местные совы оказываются не тем, чем кажутся. Ему хочется создать хоть одну партию, в которой все будет по-настоящему. Ему еще не пришло в голову, что в этой ненастоящести, в этом-то зазоре, может, все и спасение – иначе, будь все всерьез, тут давно никого не осталось бы в живых. Со временем он поймет и это – и сосредоточится, надо полагать, на благотворительности.

Тихонов восстановился в «Глобусе» и планирует серию очерков о йети, но главный редактор ему не верит. Впрочем, на популярности «Глобуса» это никак не скажется. Технолог Кузнецова вышла замуж за своего гида, и теперь Тихонову, вероятно, не обломится, но он не слишком о ней скучает – его теперь, может быть, вообще пригласят в Москву, потому что цикл очерков о йети перепечатает любая центральная газета. Жаль только, что тогда стемнело и Тихонов ничего не снял. Да ему и не хотелось почему-то. Он тогда не мог себе представить, что вернется в «Глобус», но раз такое дело и главный лично извинился – почему нет? Вадим смотрит на него благоговейно и, когда он работает, старается не отвлекать.

Дубняка больше никто не видел и вряд ли увидит, хотя не исключено, что лет через тридцать он выйдет к туристам, как Шухмин, и расскажет немало удивительного. Пока его именем назван клуб реконструкторов-перуновцев в Перове-60 – «Старый Перун. Воины Дубняка», а у Савельева в гараже висит его большая фотография с хмурым и деловитым, по обыкновению, лицом. Таким счастливым, как при встрече с йети, его в Перове никогда не видели, и потому на фотографиях он, как правило, печален, словно ждет несбыточного и понимает всю его несбыточность. Все мы так смотрим на мир, а напрасно. Надо помнить, где мы живем.

Если же вернуться к счастливому семьянину Савельеву, тут нас караулит некая неожиданность. Жена женой, но радиолюбительство так просто не бросают. Каждую ночь Савельев, исполнив супружеский долг, идет в свой гараж и продолжает ловить сигналы, которые, как ни странно, не прекращаются. Словно другая, невидимая Россия на разные голоса стонет, жалуется, умоляет спасти, радуется, поздравляет и надеется на скорую встречу. Этот хаос ликующих, жалобных и матерящихся голосов никуда не девается с загадочной частоты 145,17, которая раньше молчала, а теперь вот заговорила. Со временем Савельев научился различать эти голоса и даже прослеживать судьбы. Казачий атаман женился на маленькой лесной разбойнице. Обитатели колхоза имени какого-то октября уходят в лес все дальше, спасаясь от неведомой опасности, и с наступлением холодов им стало совсем плохо, но искать их, конечно, уже бесполезно. Кто-то так и не может установить контакт с кем-то неизвестным, но очень нужным. Какой-то Щенников сломал руку, Степанида родила, у командированного на завод Беляева истекли полномочия, и теперь он не получит своих бэшек. Козлик любит свою пушистую Радугу. Махотин убил медведя и теперь изнемогает от чувства вины. Марина Лебедева все еще ждет свою единственную любовь, Дронов требует, чтобы городские поисковики наконец зашевелились, а маленькая, чуть картавящая девочка постоянно напоминает, что куда-то идут три кота. Но куда они идут, Савельеву пока не нужно знать.