Читать книгу "Пробуждение разума"

У.: Как соотносятся видение вещей такими, какие они есть, и сознание?

К.: Вы знаете сознание только по его содержанию, а его содержание – то, что происходит в мире, частью которого вы являетесь. Опустошение от всего этого означает не отсутствие сознания, а совершенно иное измерение. Вы не можете строить догадки об этом измерении, оставьте это учёным, философам. Всё, что мы можем, – это выяснить, возможно ли избавить ум от обусловленности, становясь сознательным, становясь полностью внимательным.

У.: Сам я не знаю, что такое любовь, что такое истина или что такое Бог, но вы описываете это как «любовь есть Бог» вместо «любовь есть любовь». Можете ли вы объяснить, почему вы сказали, что «любовь есть Бог»?

К.: Я не говорил, что любовь есть Бог.

У.: Я читал одну из ваших книг…

К.: Извините, не читайте книг! (Смех.) Это слово так часто употреблялось, оно так нагружено человеческими разочарованиями и надеждами. У вас свой Бог, у коммунистов – свои боги. Поэтому, осмелюсь предложить, узнайте, что такое любовь. Вы можете узнать, что такое любовь, только узнав, чем она не является. Узнав не интеллектуально, а актуально, в жизни, отбросив всё, чем она не является, – ревность, амбиции, жадность, всякое разделение, происходящее в жизни, «я» и «вы», «мы» и «они», чёрное и белое. К несчастью, вы не будете этого делать, потому что это требует энергии, а энергия приходит лишь тогда, когда вы наблюдаете то, что есть на самом деле, и не убегаете от него. Когда вы видите то, что есть на самом деле, то в наблюдении вы обретаете энергию, чтобы выйти за пределы этого. Вы не можете выйти за пределы того, что есть, если пытаетесь от этого бежать, видоизменять это или преодолевать. Просто по-настоящему наблюдайте то, что есть, и тогда у вас будет изобилие энергии, тогда вы сможете узнать, что такое любовь. Любовь – не удовольствие, а чтобы действительно это узнать для себя, внутренне, – знаете ли вы, что это означает? Это означает, что нет страха, нет привязанности, нет зависимости, а есть отношение, в котором нет разделения.

У.: Не могли бы вы сказать о роли художника в обществе – служит ли он некому предназначению, которое выходит за пределы его самого?

К.: Кто такой художник? Тот, кто пишет картины, поэмы, кто пытается выразить себя через живопись или написание книг или пьес? Почему мы отделяем художника от всех остальных? Или интеллектуала – от всех прочих? Мы поместили интеллектуала на один уровень, художника – может быть, на более высокий уровень, а учёного – на ещё более высокий. А потом мы говорим: «Какова их роль в обществе?» Вопрос не в том, какова их роль, а в том, какова ваша роль в обществе, потому что вы создали этот хаос. Какова ваша роль? Выясните это, сэр. Иначе говоря, выясните, почему вы живёте в этом мире убожества, ненависти и несчастья; похоже, это вас не затрагивает.

Смотрите, вы прослушали эти беседы, что-то разделили с нами и, будем надеяться, поняли немало. Значит, вы становитесь центром правильного отношения, и потому это ваша задача – изменить это ужасное, порочное, разрушительное общество.

У.: Сэр, не могли бы вы сказать подробнее о психологическом времени?

К.: Время – это старость, время – это скорбь, время не щадит. Существует хронологическое время, время на часах. Оно должно существовать, иначе вы не сможете поспеть на свой автобус, приготовить еду и всё такое. Но есть другой род времени, который мы приняли. «Завтра я буду; завтра я изменюсь; завтра я стану»; в психологическом смысле мы создали время – завтра. Существует ли «завтра» в психологическом смысле? Этот вопрос наполняет нас страхом, если задавать его серьёзно. Потому что мы хотим завтрашний день: «Завтра я буду иметь удовольствие встретить вас; завтра моя жизнь будет другой; завтра я реализую просветление». Поэтому завтра становится наиболее важной вещью в нашей жизни. Вчера у вас был секс, все удовольствия, все мучения, и вы хотите этого завтра, потому что хотите, чтобы то же самое удовольствие повторилось.

Задайте этот вопрос себе и выясните истину: «Существует ли вообще завтра?» – кроме как в мышлении, которое проецирует завтра? Таким образом, «завтра» – это время, изобретённое мышлением. А если в психологическом смысле завтра не существует, то что происходит в жизни сегодня? Тогда происходит потрясающая революция, разве нет? Тогда всё ваше действие претерпевает радикальную перемену, не так ли? Тогда вы – это целиком и полностью «здесь и сейчас», вы не проецируете из прошлого через настоящее в будущее.

Это и значит жить, умирая каждый день. Сделайте это, и вы узнаете, что значит жить полностью сегодня. Не это ли любовь? Вы не говорите: «Я буду любить завтра», не так ли? Вы либо любите, либо не любите. У любви нет времени, только скорбь обладает временем – скорбь, которая представляет собой мышление, как и удовольствие. Поэтому нужно выяснить для себя, что такое время, и выяснить, возможно ли обойтись без «завтра». Это и значит жить, и тогда жизнь вечна, потому что вечность не имеет времени.

Нью-Йорк

25 апреля 1971 г.

Часть III
Две беседы Кришнамурти с Аленом Ноде́[6]6
  Музыкант, шесть лет тесно сотрудничал с Кришнамурти как его секретарь и ассистент и больше всего (по его словам) как его ученик. В настоящее время проживает в США.


[Закрыть]

1. Цирк человеческой борьбы

Ален Ноде (Н.): Вы говорите о целостной жизни. Когда мы смотрим вокруг, повсюду так много беспорядка; похоже, что люди совсем запутались. Мы видим, что в мире существуют войны, экологический беспорядок, политический и социальный беспорядок, преступления и всё зло индустриализации и перенаселения. И кажется, что чем больше люди стараются решить эти проблемы, тем больше эти проблемы разрастаются. Есть ещё сам человек, который полон проблем. У него проблемы не только в окружающем мире, но и сам он внутренне полон проблем: одиночество, отчаяние, ревность, гнев – всё это можно назвать запутанностью. И он неизбежно умирает. Нам всегда говорили, что есть нечто иное, что называли по-разному – Богом, вечностью, созиданием. И об этом человек ничего не знает. Он пытался жить ради этого, в некой взаимосвязи с этим, что опять создавало проблемы. Исходя из того, что вы так много раз говорили, похоже, что человек должен найти способ справиться с этими тремя комплексами проблем, этими тремя аспектами жизни одновременно, поскольку именно эти проблемы стоят перед ним. Есть ли какой-то способ задать вопрос правильно, так, чтобы он соответствовал всем этим трём комплексам проблем одновременно?

К.: Прежде всего, сэр, почему мы проводим это разделение? Или есть только одно движение, которое нужно брать само по себе? Поэтому давайте прежде всего выясним, почему мы разделили целостное существование на мир вне меня, мир внутри меня и нечто запредельное мне. Не существует ли это разделение в силу того, что вовне присутствует хаос и мы озабочены только этим внешним хаосом, полностью пренебрегая хаосом внутренним? Не находя решения для внутреннего или для внешнего, мы пытаемся найти решение в вере, в божественном?

Н.: Да.

К.: Итак, задавая вопрос такого рода, мы имеем дело с тремя вещами по отдельности или с тотальным движением?

Н.: Как мы можем привести их к единому движению? Как они соотносятся? Какое действие в человеке сделает их одним и тем же движением?

К.: Я бы пока этого не касался. Я бы спросил: почему человек разделил мир, всё своё существование на эти три категории? Почему? И исходил бы из этого. Итак, почему я как человеческое существо отделил мир вне меня от мира внутри меня и от мира, который я пытаюсь постичь, – о котором я ничего не знаю и которому посвящены все мои отчаянные надежды?

Н.: Верно.

К.: Так почему же я это делаю? Мы осторожно спрашиваем: не в том ли дело, что мы не способны справиться с внешним, его хаосом, запутанностью, разрушением, жестокостью, насилием, всеми теми ужасами, что происходят, и потому обращаемся к внутреннему, надеясь тем самым разрешить внешнее? И, будучи не в состоянии разрешить внутренний хаос, внутреннюю неудовлетворённость, внутреннюю жестокость, насилие и всё прочее, не в состоянии ничего решить и здесь, мы тогда уходим и от внешнего, и от внутреннего к какому-то иному измерению?

Н.: Да, так и есть. Именно это мы и делаем.

К.: Это то, что происходит всё время вокруг нас и в нас.

Н.: Да. Есть внешние проблемы, которые порождают проблемы внутренние. И, будучи не в состоянии справиться ни с теми, ни с другими, мы создаём надежду на что-то иное, на какое-то третье состояние, которое называем Богом.

К.: Да, внешнюю силу.

Н.: Внешнюю силу, которая станет утешением, окончательным решением. Но факт также в том, что есть вещи, являющиеся действительно внешними проблемами: течёт крыша, воздух полностью загрязнён, реки высыхают – такие проблемы существуют. И есть войны – это видимые внешние проблемы. Есть также проблемы, которые мы считаем внутренними: наши тайные и скрытые чаяния, страхи, заботы.

К.: Да.

Н.: Есть мир, а есть реакция человека на него – человека, живущего в этом мире. И, следовательно, существуют эти две категории – по крайней мере с практической точки зрения мы можем сказать, что они существуют. И потому, вероятно, попытки разрешить практические проблемы «переливаются через край» и перетекают во внутреннее состояние человека, порождая проблемы там.

К.: Это означает, что мы всё ещё считаем внешнее и внутреннее двумя отдельными движениями.

Н.: Да, мы так и считаем.

К.: И я чувствую, что это совершенно неверный подход. Крыша протекает, и мир перенаселён, и существуют войны, и продолжаются всевозможные безобразия. И, не будучи способными справиться с этим, мы обращаемся внутрь; не будучи в состоянии разрешить внутренние проблемы, мы обращаемся к чему-то вовне, ещё дальше от всего этого. Тогда как если бы мы могли воспринимать всё это существование как единое движение, тогда мы, возможно, смогли бы разрешить все эти проблемы разумно, здраво и упорядоченно.

Н.: Да. Похоже, именно об этом вы говорите. Не могли бы вы объяснить нам, каким образом эти три проблемы в действительности являются одной?

К.: К этому я подхожу, к этому я подхожу. Мир вне меня создан мной – не деревья, не облака, пчёлы и красота ландшафта, а человеческое существование в отношениях, которое называется обществом, – это создано вами и мной. Поэтому мир – это я, и я – это мир. Я думаю, это первое, что следует установить, – не как интеллектуальный или абстрактный факт, а в подлинном чувстве, в подлинном осознании. Это факт – не предположение, не интеллектуальная концепция, а факт, что мир – это я и я – это мир. Мир как общество, в котором я живу, с его культурой, моралью, неравенством, всем тем хаосом, что происходит в обществе, – это я сам в действии. И культура – это то, что я создал и во власти чего я оказался. Я думаю, это неоспоримый и абсолютный факт.

Н.: Да. Как получается, что люди не видят этого в достаточной мере? У нас есть политики, у нас есть экологи, есть экономисты, есть солдаты, и все пытаются решать проблемы на внешнем уровне только как внешние проблемы.

К.: Вероятно, из-за отсутствия правильного образования: профессиональная специализация, желание покорять и летать на Луну, и играть там в гольф, и так далее, и так далее! Мы всегда хотим изменить внешнее, надеясь тем самым изменить внутреннее. «Создайте правильное окружение, – коммунисты говорили это сотни раз, – и тогда человеческий ум изменится соответственно».

Н.: Так они и говорят. Фактически каждый большой университет со всеми его отделениями, со всеми его специалистами… Можно сказать, что эти огромные университеты основаны и построены на вере в то, что мир можно изменить определённым количеством специализированного знания в разных областях.

К.: Да. Я думаю, мы упускаем ту основополагающую вещь, что мир – это я и я – это мир. Я думаю, что такое чувство – не как идея, – такое чувство несёт в себе совершенно иной способ восприятия всей этой проблемы.

Н.: Это огромная революция. Видеть проблему как единственную проблему – проблему человека, а не проблему его окружения, – это гигантский шаг, который люди не готовы сделать.

К.: Люди не хотят делать никаких шагов. Они привыкли к этой внешней организации и полностью пренебрегают тем, что происходит внутренне. Тогда как при осознании, что мир – это я и я – это мир, моё действие не разделяет, не является действием индивидуума, противостоящего сообществу; исчезает важность индивидуума и его спасения. Когда человек осознаёт, что мир – это я и я – это мир, тогда любое происходящее действие, любая происходящая перемена будет изменять всё сознание человека.

Н.: Не объясните ли вы это?

К.: Я как человеческое существо осознаю, что мир – это я и я – это мир: осознаю, чувствую глубокую причастность, страстно осознаю этот факт.

Н.: Да, это моё действие фактически и есть мир; моё поведение – единственный мир, который существует, потому что события в мире – это поведение. А поведение – это то, что внутри. Таким образом, внутреннее и внешнее едины, потому что события истории, события жизни фактически являются точкой контакта между внутренним и внешним. Фактически это и есть поведение человека.

К.: Следовательно, сознание мира есть моё сознание.

Н.: Да.

К.: Моё сознание и есть мир. И кризис – в этом сознании, не в организации, не в улучшении дорог, не в перекапывании холмов, чтобы проложить больше дорог.

Н.: Большем количестве танков, межконтинентальных ракет.

К.: Моё сознание – это мир, и сознание мира – это я. Когда в моём сознании происходит перемена, она воздействует на всё сознание мира. Не знаю, видите ли вы это?

Н.: Это необычайный факт.

К.: Это данность.

Н.: Именно сознание пребывает в беспорядке; нет никакого беспорядка где-то ещё.

К.: Очевидно!

Н.: Поэтому болезни мира есть болезни человеческого сознания, а болезни человеческого сознания – мои болезни, мои недуги, мой беспорядок.

К.: Когда я осознаю, что моё сознание есть сознание мира, а сознание мира – это я, любое изменение, происходящее во мне, воздействует на всё сознание.

Н.: На это люди всегда говорят: всё это очень хорошо, я могу измениться, но война в Индокитае всё равно будет!

К.: Совершенно верно, будет.

Н.: И гетто, и перенаселённость.

К.: Конечно будут. Но если бы каждый из нас увидел истину того, что сознание мира – моё сознание, а моё сознание – сознание мира, и если бы каждый почувствовал ответственность за это – политик, учёный, инженер, бюрократ, бизнесмен, – если бы каждый это почувствовал, что тогда? И это наша работа – заставить их почувствовать это: это функция религиозного человека, верно?

Н.: Это огромное дело.

К.: Подождите, дайте мне продолжить. Значит, в таком случае это единое движение. Это не движение индивидуума и его спасение. Это спасение, если вам нравится употреблять это слово, всего человеческого сознания.

Н.: Целостность и здоровье самого сознания, которое едино и в котором содержится то, что представляется внешним, и то, что представляется внутренним.

К.: Это верно. Давайте держаться этой единой позиции.

Н.: Таким образом, то, о чём вы говорите, – это здоровье, здравомыслие и целостность сознания, которое на самом деле всегда было неделимой сущностью.

К.: Да, это верно. Когда люди, которые хотят создать другого рода мир, – учителя, писатели, организаторы, – когда они осознают, что именно они несут ответственность за мир, какой он есть сейчас, тогда всё сознание человека начинает меняться. Что и происходит, только в ином направлении, потому что они делают упор на организацию, разделение; они делают точно то же самое.

Н.: Негативным образом.

К.: Разрушительным образом. Поэтому отсюда возникает вопрос: может ли это человеческое сознание, которое является мной – которое является коллективом, которое является обществом, которое является культурой, которое является всеми ужасами, произведёнными мной в контексте этого общества, в культуре, которая является мной, – может ли это сознание претерпеть радикальную перемену? В этом заключается вопрос. Не бегите в это предполагаемое божественное, не бегите. Потому что, когда мы понимаем это изменение в сознании, божественное уже здесь, вам не нужно его искать.

Н.: Не будете ли вы добры объяснить, в чём состоит это изменение в сознании?

К.: Об этом мы и собираемся теперь поговорить.

Н.: И тогда, вероятно, мы можем спросить о божественном, раз представляется случай.

К.: (Пауза.) Прежде всего есть ли возможность изменения в сознании? Или всякое изменение, произведённое сознательно, вообще не является изменением? Разговор об изменении в сознании подразумевает изменение, переход от одного к другому.

Н.: При этом и то и другое заключено внутри сознания.

К.: Это я и хочу установить в первую очередь: когда мы говорим, что необходимо изменение в сознании, это всё ещё происходит в поле сознания.

Н.: Способ, каким мы видим проблему, и способ, каким мы видим решение, которое называем изменением, – всё это внутри одной и то же области.

К.: Всё внутри одной и той же области и потому не является изменением вообще. Иначе говоря, содержание сознания и есть сознание, и они нераздельны. Давайте проясним и этот пункт тоже. Сознание составлено из всего того, что было накоплено человеком в виде опыта, знания, несчастья, запутанности, разрушения, насилия, – всё это и есть сознание.

Н.: Плюс так называемые решения.

К.: Бог, не-Бог, различные теории о Боге – всё это есть сознание. Когда мы говорим об изменении в сознании, мы всё ещё продолжаем передвигать мебель из одного угла в другой.

Н.: Да.

К.: Передвижение одного качества в какой-то другой угол поля.

Н.: Фокусы с содержимым этой большой коробки.

К.: Да, фокусы с содержанием. И поэтому…

Н.: Мы изменяем варианты в одном и том же наборе вещей.

К.: Это верно. Вы это замечательно представили, лучше, чем я. Когда мы говорим об изменении, мы на самом деле имеем в виду фокусы с содержанием, верно? Это подразумевает фокусника и ту вещь, с которой он проделывает фокус. Но это всё ещё внутри поля сознания.

Н.: Здесь возникает два вопроса. Говорите ли вы, что нет вообще никакого сознания помимо содержания сознания? И во-вторых, говорите ли вы, что нет никакой сущности, чтобы проделывать фокусы, нет сущности, называемой «я», вне этого содержания сознания?

К.: Очевидно, что нет.

Н.: Это два серьёзных заявления, сэр. Не будете ли вы добры пояснить их?

К.: Какой вопрос первый?

Н.: Первое, что вы говорите, если я правильно понял, – это что то сознание, которое мы обсуждаем, которое есть всё, чем мы являемся, и всё, чем обладаем и которое, как мы видели, само по себе проблема, – вы говорите, что это сознание есть само его содержание и что нет ничего, что можно было бы назвать сознанием, вне содержания сознания?

К.: Абсолютно верно.

Н.: Вы говорите, что вне проблем человека, вне его несчастий, вне его мышления, вне догматов его ума нет совсем ничего, что мы называем сознанием?

К.: Абсолютно верно.

Н.: Это важное утверждение. Не объясните ли вы его? Мы все думаем – и это было постулировано индийскими религиями от начала времён, – что существует некое суперсознание вне той оболочки, что является сознанием, о котором мы говорим.

К.: Чтобы выяснить, есть ли что-нибудь за пределами этого сознания, я должен понять его содержание. Ум должен выйти за пределы самого себя. Тогда я узнаю, есть ли что-то ещё помимо этого. Но заранее утверждать, что есть, – это просто умозрительное допущение.

Н.: Итак, вы говорите, что то, что мы обычно называем сознанием и о чём мы говорим, – это само содержание этого сознания? Содержащее и содержимое нераздельны?

К.: Это верно.

Н.: А второе положение, выдвинутое вами, состоит в том, что, когда то, с чем делают фокусы, отсутствует, нет и никакой сущности, чтобы решать, хотеть и фокусничать.

К.: То есть что моё сознание есть сознание мира, а сознание мира – это я. Это истина, а не просто моё изобретение или нечто зависящее от вашего признания. Это абсолютная истина. И кроме того, содержание и есть сознание, без содержания нет никакого сознания. Поэтому, когда мы хотим изменить содержание, мы просто обманываем себя.

Н.: Само содержание проделывает фокусы с самим собой, потому что, согласно третьему вашему положению, нет никого вне этого содержания, чтобы проделывать какие бы то ни было фокусы.

К.: Совершенно верно.

Н.: Таким образом, фокусник и содержание едины; содержащее и содержание едины.

К.: Мыслящий, который внутри этого сознания говорит, что он должен что-то изменить, – это сознание, пытающееся изменить. Я думаю, это вполне ясно.

Н.: Так что мир, сознание и сущность, которая предположительно будет его изменять, – всё это одна и та же сущность, маскирующаяся, так сказать, в трёх разных ролях.

К.: Если это так, что тогда делать человеку, чтобы осуществить полное опустошение сознания? Как этому определённому сознанию, которое есть я и мир со всеми его несчастьями, претерпеть полное изменение? Как этому уму – который есть сознание со всем его содержанием, с накопленным знанием прошлого, – опустошить себя от всего своего содержания?

Н.: Но люди, слушая то, что вы сказали, и не вполне это понимая, будут спрашивать, можно ли опустошить это сознание. а когда оно опустошено, – предполагая, что это возможно, – не приведёт ли это человека к состоянию большой неопределённости и инерции?

К.: Наоборот. Чтобы прийти к этой точке, требуется большое исследование, немалая доля здравого смысла, логики, а с этим приходит разумность.

Н.: Дело в том, что некоторые люди могут подумать, что пустое сознание – это нечто вроде сознания новорождённого ребёнка.

К.: Нет, сэр, совсем нет. Давайте подойдём к этому медленно, шаг за шагом. Давайте начнём сначала. Моё сознание – это сознание мира. Мир – это я, и содержание моего сознания есть содержание мира. Содержание сознания – это само сознание.

Н.: И ещё это сущность, которая говорит, что она сознательна.

К.: Вот я спрашиваю себя, осознавая, что я такое: что меняется в этом случае?

Н.: Что же меняется, что решит эти три комплекса проблем, которые в действительности едины?

К.: Что подразумевается под изменением? Что подразумевается под революцией – не физической революцией?

Н.: Мы вышли за эти пределы.

К.: Физическая революция – самое абсурдное, примитивное, неразумное разрушение.

Н.: Это фрагментация в том же сознании.

К.: Да.

Н.: Вы спрашиваете, что восстановит порядок в этом сознании – порядок, то есть целостность?

К.: Возможен ли порядок внутри этого сознания?

Н.: Это следующий шаг?

К.: Это то, что вы спрашиваете.

Н.: Да. Поскольку мы видим, что беспорядок, который есть скорбь и страдание, – это беспорядок внутри неделимого сознания, следующим должен быть вопрос: что мы собираемся делать с этим?

К.: Да.

Н.: И поскольку нет никакой сущности, которая может что-то с этим сделать…

К.: Подождите, не перескакивайте сразу к этому.

Н.: Поскольку мы увидели, что беспорядок и есть эта сущность.

К.: Осознаём ли мы это? Нет. Осознаём ли мы, что мыслящий есть часть сознания, а не отдельная сущность вне этого сознания? Осознаём ли мы, что наблюдатель, видящий содержание, исследующий, анализирующий, рассматривающий всё это, есть само содержание? Что наблюдатель и есть содержание?

Н.: Да.

К.: Но утверждать истину – это одно, а осуществить её – это другое.

Н.: Это верно. Я думаю, мы не полностью понимаем, что нет никакой сущности, отдельной от того, что мы пытаемся изменить.

К.: Когда мы говорим об изменении, под этим, похоже, подразумевается, что внутри сознания есть отдельная сущность, которая может осуществить преобразование.

Н.: Мы думаем, что каким-то образом можем отойти в сторону от этого хаоса, смотреть на него и проделывать с ним фокусы. Мы всегда говорим сами себе: «Ладно, я всё ещё здесь, чтобы что-нибудь сделать с этим». И в результате мы фокусничаем всё больше и больше.

К.: Больше хаоса, больше запутанности.

Н.: Меняются декорации, а дела идут всё хуже.

К.: Сознание мира – это моё сознание. В этом сознании заключено всё содержание человеческих усилий, человеческих несчастий, человеческой жестокости и того вреда, что наносит человек; вся человеческая активность содержится внутри этого сознания. Внутри этого сознания человек создал ту сущность, которая говорит: «Я отделён от моего сознания». Наблюдатель там говорит: «Я отличаюсь от того, что наблюдаю». Мыслящий говорит: «Мои мысли отличны от меня». Прежде всего – так ли это?

Н.: Мы все верим, что эти две сущности различны. Мы говорим себе: «Я не должен сердиться, я не должен впадать в скорбь, я должен стать лучше, я должен изменить себя». Мы говорим это неявно или осознанно всё время.

К.: Потому что мы думаем, что эти двое отдельны. Сейчас мы пытаемся показать, что они не отдельны, что они едины, потому что, если нет никакого мышления, то нет и мыслящего.

Н.: Это верно.

К.: Если нечего наблюдать, то нет и наблюдателя.

Н.: В течение одного дня существуют сотни наблюдателей и сотни мыслителей.

К.: Я просто спрашиваю: так ли это? Я наблюдаю, как мимо пролетает краснохвостый ястреб. Я это вижу. Когда я наблюдаю эту птицу, я наблюдаю с использованием того образа этой птицы, который у меня есть, или я просто наблюдаю? Происходит ли одно лишь наблюдение? Если присутствует образ, то есть слова, память и всё остальное, тогда присутствует и наблюдатель, следящий за пролетающей птицей. Если это только наблюдение, тогда наблюдателя нет.

Н.: Не могли бы вы объяснить, почему существует наблюдатель, когда я смотрю на птицу с использованием образа?

К.: Потому что наблюдатель – это прошлое. Наблюдатель – это цензор, накопленное знание, опыт, память; это и есть наблюдатель, с этим он наблюдает мир. Знание, накопленное им, отличается от накопленного вами.

Н.: Говорите ли вы о том, что всё это сознание, которое и составляет проблему, не отличается от наблюдателя, который намеревается что-то с ним сделать, что, похоже, и заводит нас в тупик, потому что то, что мы пытаемся изменить, и есть личность, пытающаяся это изменить? И вопрос: что тогда?

К.: Именно так. Если наблюдатель есть наблюдаемое, какова природа перемены в сознании? Вот что мы пытаемся выяснить. Мы осознаём, что необходима радикальная революция в сознании. Как она должна произойти? Должна ли она произойти через посредство наблюдателя? Когда наблюдатель отделён от наблюдаемого, тогда это изменение – просто фокусы с разнообразным содержанием сознания.

Н.: Это верно.

К.: Теперь давайте немного замедлимся. Человек осознаёт, что наблюдатель есть наблюдаемое, что мыслящий есть мысль, – это факт. Давайте остановимся на минутку.

Н.: Вы говорите, что мыслящий есть совокупность всех тех мыслей, которые создают запутанность?

К.: Мыслитель есть мысль, будь их много или одна.

Н.: Но есть разница, потому что мыслитель думает о себе как о своего рода кристаллизованной, конкретной сущности. Даже в этой дискуссии мыслящий видит в себе конкретную сущность, которой принадлежат все эти мысли, вся эта запутанность.

К.: Эта конкретная сущность, как вы говорите, есть результат мышления.

Н.: Эта конкретная сущность…

К.:…составлена мышлением.

Н.: Составлена её мыслями.

К.: Мышлением, а не «её» мышлением.

Н.: Да.

К.: И мышление видит, что необходима перемена. Эта конкретная сущность, которая есть результат мысли, надеется изменить содержание.

Н.: Саму себя.

К.: И отсюда битва между наблюдателем и наблюдаемым. Эта битва включает попытки контролировать, изменять, формировать, подавлять, придавать новую форму и всё такое; это та битва, которая непрестанно продолжается на протяжении нашей жизни. Но когда ум понимает ту истину, что наблюдатель, переживающий, мыслящий является мыслью, переживанием, наблюдаемым, что тогда имеет место? Если мы знаем, что необходима радикальная перемена.

Н.: Это факт.

К.: А когда наблюдатель, который хочет изменить, осознаёт, что он является частью того, что должно быть изменено?

Н.: Что он на самом деле вор, прикидывающийся полицейским, чтобы изловить самого себя.

К.: Верно. Что же тогда происходит?

Н.: Видите ли, сэр, люди не верят этому; они говорят: «С помощью воли я бросил курить, с помощью воли я встал пораньше, я скинул вес, я выучил языки»; они говорят: «Я хозяин своей судьбы, я могу изменить», – все действительно в это верят. Все верят, что способны каким-то образом, используя волю, воздействовать на свою жизнь, на своё поведение, на свои мысли.

К.: Это значит, что человек должен понять смысл усилия – что это такое, почему усилие вообще существует. Это способ осуществить преобразование в сознании? Через усилие, через волю?

Н.: Да.

К.: И что это означает? Изменение через конфликт. Когда задействуется воля, это форма сопротивления; преодолевать, подавлять, отвергать, убегать – всё это воля в действии. Это значит, что в таком случае жизнь – постоянная борьба.

Н.: Вы говорите, что один элемент в этом сознании просто доминирует над другим?

К.: Очевидно. Один фрагмент доминирует над другим фрагментом.

Н.: И это всё ещё конфликт? Это всё ещё беспорядок в силу самого этого факта? Да, это ясно.

К.: Следовательно, главный факт всё ещё остаётся. Необходимо радикальное преображение в сознании и сознания. Так как же его осуществить? На самом деле в этом вопрос.

Н.: Да.

К.: Мы подошли к этому, думая, что один фрагмент выше остальных, других фрагментов в поле сознания.

Н.: Действительно, мы так и сделали.

К.: Однако тот фрагмент, который мы называем высшим, – разум, интеллект, здравый смысл, логика – продукт множества других фрагментов. Один фрагмент получил власть над другими фрагментами. Но это всё же фрагмент, и из-за этого происходит борьба между ним и множеством других фрагментов. Так возможно ли увидеть, что эта фрагментация не решает наши проблемы?

Н.: Потому что она вызывает разделение и конфликт, что с самого начала было нашей проблемой.

К.: Это значит, что когда есть разделение между мужчиной и женщиной, есть и конфликт. Когда есть разделение между Германией и Англией или Россией, есть и конфликт.

Н.: И всё это – разделение внутри самого сознания. И применение воли к сознанию – это опять разделение внутри сознания.

К.: Таким образом, следует освободиться от идеи, что с помощью воли вы можете изменить содержание. Это важно понять.

Н.: Да, что применение воли есть просто тирания одного фрагмента над другим.

К.: Это просто. Человек также осознаёт, что быть свободным от воли значит быть свободным от этой фрагментации.

Н.: Но религии в мире всегда призывали волю проявиться и что-нибудь сделать.

К.: Да. Но мы всё это отвергаем.

Н.: Да.

К.: Итак, что ум должен делать или не делать, когда он видит, что воля не есть путь, когда он видит, что один фрагмент, берущий верх над другим фрагментом, – это всё ещё фрагментация и потому конфликт? И потому это всё ещё происходит в поле несчастья. И что в таком случае должен делать подобный ум?