Читать книгу "Ревизор: возвращение в СССР"

На койке рядом сидел в одном белье малыш лет трёх-четырёх и горько плакал.

Я подошёл сзади к бугаю и ударил его со всей своей подростковой дури рёбрами ладоней по ушам.

Бугай завис, но не потерял сознание. Герман быстро сориентировался, столкнул его с себя, перевернул лицом вниз, сел сверху и закричал мне:

– Дай что-нибудь, руки ему связать.

Я огляделся вокруг, но не нашёл ничего, кроме застиранного рушника. Я кинул его Герману, тот связал сзади руки бугаю, отполз от него и обессиленно сел на пол на небольшом расстоянии. Бабушка бросилась к ребёнку. Завернула его в одеяло, села с ним на кровать и стала укачивать, что-то нашёптывая.

– Да, не зря тебя Валентина одного не хотела пускать, – проговорил я.

Герман зыркнул на меня возмущенным взглядом, но говорить ничего не стал. Не до этого ему было, видимо. Да и что по существу он мог возразить.

Зашевелился отчим. Герман поднялся, тяжёло дыша, и подошёл к нему.

– Что, козёл, на девочек молоденьких потянуло? – сказал он и врезал ему ногой в бедро. Бугай уже пришёл в себя. Снёс удар молча, только сплюнул на пол, презрительно глядя Герману в глаза.

И что дальше? Какие у нас есть на эту сволочь методы воздействия?

Размышляя, я рассматривал на стенах старые фотографии. Многие были похожи на Германа и Эмму. Вдруг до меня дошло.

– Послушай, – обратился я к Герману, – а дом-то этот Либкиндов?

– Да, стариков моих дом, – ответил Герман.

– А где они? – спросил я.

– Умерли уже.

– И чей сейчас дом?

– Мой. И Эммы.

– А мать её?

– Мать с младшими детьми у своей матери прописана.

– То есть, – продолжал докапываться я, – эта сволочь, – показал я на отчима, – в чужом доме на хозяйскую дочку нацелился? Несовершеннолетнюю, на минуточку.

– Слышь, соплежуй, рот закрой, – цыкнул на меня бугай.

– Козёл! – Герман опять пнул бугая. – Я тебе яйца оторву, в рот тебе затолкаю и прожевать заставлю!

Лицо у Германа и так было красным, а тут побагровело. Я испугался, как бы у него инсульт не случился.

– В общем так. – вступила в разговор бабушка. – Я не знала всех подробностей, кто тут прописан, кто не прописан. Но, в свете вновь открывшихся обстоятельств, будет так. Ты, – обратилась она к бугаю, – убираешься отсюда прямо сейчас. Если твоя идиотка Ленка захочет жить с тобой, пусть катится за тобой на все четыре стороны. Здесь остаётся Эмма и те, кого она сама захочет видеть в своём доме.

– Она несовершеннолетняя, – с издёвкой в голосе ухмыляясь пробасил бугай. – Она не может жить одна, без матери.

– Но мать ведь, и родительских прав лишить можно, – жёстко ответила бабуля. – И посадить можно за соучастие в попытке изнасилования собственной дочери. Уверена, твоим сыновьям без вас обоих, убогих мерзавцев, будет лучше.

В голосе бабули слышалась сталь. Сейчас, глядя на нее, было понятно, что не просто так она депутат. Характер железный.

– Я в любой момент готов Эмму удочерить, – заявил Герман.

– А моих что, вы готовы без матери оставить? – ехидно спросил бугай. – В детский дом их?

– Вспомнил о детях! Мерзавец! – спокойным и при этом полным ярости голосом произнесла бабушка. – А когда Ленку беременную бил, о ребёнке думал? А мальчишка из-за тебя инвалид с рождения! Тварь! Я бы тебя ещё тогда посадила, если б не твоя жена-идиотка! Уговорила меня не сажать тебя. Вот кого-кого, а её совсем не жалко. Даже посадить. Вместо того, чтобы дочь защитить от своего похотливого кабана, она её же обвиняет, что сама виновата!

Ничего себе у них тут Санта-Барбара. Но что правда, то правда: не повезло Эмме с матерью. Мозгов там меньше, чем у курицы. Вместо того, чтоб посадить этого урода и на алименты повышенные его поставить, в том числе и на своё содержание, за ребёнком-инвалидом кто-то же должен ухаживать, она его отмазала и огребает теперь и сама, и дети. Ну не дура?

– Слышь, чайка вологодская! – забасил бугай на бабулю. – Я тут причём? Она сама больного ребёнка родила.

– Сама? – агрессивно спросила его бабушка. – Она из-за твоих побоев его намного раньше срока родила! Мальчишка слышит плохо, видит плохо. И ещё неизвестно, потянет ли школу! Это ты, скотина, виноват!

– Ничего себе, удружил батя родному сыну, – сказал я, обращаясь к отчиму. – Хороший ты отец. И муж, смотрю, замечательный. А отчим-то какой любящий. Давай, собирайся и вали отсюда, чтоб тебя никто и никогда в этом городе больше не видел. А то и правда посадят. А знаешь, что на зоне с такими любителями молоденьких девочек делают? Не надо объяснять?

– Опять ты, молокосос, пасть раскрываешь, когда не просят, – наехал на меня бугай, – помалкавай, когда взрослый разговаривают. Что-то ты себе много позволяешь. Может, ты плохо воспитан, – заржал он, довольный своей шуткой и взглянул с издевкой на бабулю.

В хате повисла тишина. Бабушка встала. На ее лице читалась решимость, было понятно, что для себя она уже все по этой ситуации поняла и готова действовать.

– Я мальчонку к нам пока заберу. Заявление Эммы отдам соседу милиционеру на хранение. Срок исковой давности пятнадцать лет. Вот, как минимум пятнадцать лет чтоб я тебя рядом с Эммой не видела.

Бабушка с завёрнутым в одеяло малышом подошла к отчиму.

– Ты понял? – спросила она его. И обращаясь к Герману сказала: – Ты хозяин этого дома. Проследи, чтобы он убрался отсюда. Ключи забери. Будет выпендриваться, вызывай милицию.

Бабушка ушла с ребёнком на руках. Мы остались втроём.

– Вставай, собирайся, – сказал Герман отчиму. – Всё. Доигрался. Полчаса тебе на сборы.

Тот встал. Герман развязал ему руки.

– Что, думаете, наказали меня? – ухмыляясь, спросил он, потирая затёкшие руки. – Да мне только лучше будет. Баба с возу – кобыле легче. Вот, пусть и живут на свою пенсию.

– Какую пенсию? – не понял я.

– У Эммы с матерью пенсия по потере кормильца после гибели брата моего, – пояснил Герман и обращаясь к отчиму сказал: – Если честно, мне абсолютно наплевать, на что будет жить твоя баба с твоими детьми. А нашу Эмму я и сам выращу. Тем более, она уже взрослая, через пару лет школу закончит, работать пойдёт. Так что, давай выметайся.

– Думаешь, племяшка тебе спасибо скажет, что ты её мать и братьев без денег на жизнь оставил? – ехидно спросил Германа отчим одеваясь.

– Думаю, что Ленка твоя хоть и дура, а на алименты подать на тебя догадается, – ответил ему Герман.

– А я детям никто. Мы с Ленкой не расписаны. Дети не мои. Ничего она с меня не получит, – улыбаясь, заявил отчим, скидывая в наволочку своё барахло.

– Вот дура баба она и есть дура, – пробормотал Герман.

– А какая разница твои, не твои? – спросил я. – Платить всё равно будешь. На двоих детей сколько положено алиментов, пятьдесят процентов? Средняя зарплата сколько? Ну, пусть сто рублей, так по – скромному. Вот, пятьдесят рублей в месяц ты будешь на сыновей платить добровольно своей не жене. Эмма будет за этим следить.

– С какого я буду платить? – развязно спросил отчим.

– С такого. Пятнадцать лет исковой давности. Забыл?

– Да пошли вы, – рявкнул отчим и хотел уже уйти.

– Ключ! – остановил его Герман. Тот показал на ключи на полочке под зеркалом у входа и ушёл, хлопнув дверью.

Мы остались с Германом в доме одни.

– Что дальше будем делать? – спросил я, собираясь уходить. – Как думаешь, он будет платить?

– Да нет, конечно, – ответил Герман, выключая свет в доме, выходя и запирая дверь.

Мы вышли на улицу.

– Он и не работал толком никогда, – продолжил Герман. – Так, сторожем числился где-то, чтоб не посадили за тунеядство. Случайными шабашками перебивался. Сам же их и пропивал.

– Красавчик. Давай, к нам зайдём, – предложил я. – Там все на ушах уже, наверное.

Нас и правда ждали, бабушка с матерью и Эмма не спали. Сидели за столом. Когда мы с Германом вошли, все вопросительно уставились на нас.

– Он ушёл. – доложил я. – Дом пустой. Кому-то надо там печку топить, чтобы он не разморозился.

Эмма выдохнула, как мне показалось, с облегчением, но тут же опять напряглась.

– Ой. А что скажет мама? – взволнованно проговорила она.

– Когда она должна вернуться? – спросил я.

– Не знаю, может завтра, может в понедельник, – ответила девочка, всё больше и больше втягивая голову в плечи.

– Эмма, – вступил в разговор Герман. – Мне плевать на то, что скажет эта глупая баба. Она предала тебя, променяв на мужика. Она должна была выгнать этого козла к чёртовой матери, как только он первый раз на тебя посмотрел.

– Согласен, – добавил я. – У тебя нет больше перед ней никаких моральных обязательств.

Перед мной и Германом поставили блюдца с кусочками торта, что я принёс сегодня. Я и забыл про него.

– О, тортик, – воскликнул я обрадованно, попросил ложечку и чаю.

Мы с Германом выпили чаю с тортом, немного успокоились. Но идиллию нарушило громкое всхлипывание. Эмма начала рыдать. У бедной девочки сдали нервы. Теперь она переживала, как они будут жить? Жалела братиков. И опасалась скандала со стороны матери, боялась обвинений в том, что из-за неё мать осталась без мужа.

– Эмма. Если твоя мать скажет хоть слово плохое на тебя, я её выгоню, – сказал Герман, но увидев испуганные глаза девчонки, поспешил добавить: – Ты будешь не одна. Поживёшь временно у нас, тебе три года осталось до совершеннолетия. Вырастешь, будешь жить в нашем доме в тишине и покое.

– А как же мама? – сквозь слёзы спросила Эмма.

– Это её проблемы, – отрезал Герман. – Я не позволю никому тебя обижать. Даже если сейчас тебе это не нравится, потом ты спасибо скажешь.

В дверь громко постучали. Я встал и открыл дверь в сени. Передо мной стоял Иван Николаев. Вид у него был бледный.

– Выйди, – только и сказал он.