Читать книгу "Ревизор: возвращение в СССР"

Оставшийся вечер мы просидели вдвоем с бабулей в тихой уютной обстановке.

Засыпая, я подумал, что сегодняшний день был очень, очень длинным. Я так много всего успел сделать!

Проснулся от шебуршания на кухне. В окнах уже вовсю светился день. Я встал и вышел на кухню.

– Доброе утро, – поздоровался я с бабушкой. – Где можно лицо ополоснуть?

Она, ни слова не говоря, набрала ковшик холодной воды из ведра и плеснула в рукомойник на стене. Потом добавила туда же горячей воды из чайника.

– А что, вода не остыла за ночь? – удивился я.

– Остыла, – невозмутимо ответила Эльвира. – Я утром печку топила, она опять нагрелась.

– Два раза в сутки приходится печку топить? – уточнил я. – Это же сколько дров надо!

Умывшись я обратил внимание, что чистая вода у них в ведре. И помои под умывальником в другом ведре. Эти вёдра же кто-то приносит и выносит, дошло, наконец, до меня.

Эльвира поставила мне тарелку с ячкой. Не стал спрашивать про молоко или масло. Уже догадался, что к чему. Так и съел пустую кашу.

– А воду где берёте? – спросил я, наливая себе чай. – Откуда носите?

– Летом в колодце во дворе. А сейчас колодец замёрз. С колонки на улице носим.

– Понятно. А помои куда выливать?

– За сортиром куча травы с лета. Туда льем.

– Понял. Ты сама не таскай, меня зови, – наказал я ей как можно строже. – А дрова где берёте?

– Привозят с леспромхоза. Заказываем сразу машину.

– Уже колотые?

– Да прям. Сами колем.

– Как сами? Вы с матерью сами топором машете?

– Сами мужикам за это платим.

– А, я уж испугался. Понятно, что «есть женщины в русских селеньях», но не до такой же степени, – я развёл руками, а бабуля многозначительно ухмыльнулась.

– А где можно зубы почистить? – спросил я бабушку, – как ни смотрел, нигде не мог найти пасту и стакан со щетками.

Бабушка молча открыла небольшой шкафчик над рукомойником и дала мне допотопного вида щетку и небольшую круглую коробочку. На коробочке я увидел надпись: «Зубной порошок».

Мне поплохело. Без шуток, по-настоящему стало плохо. Нахлынули потоком воспоминания. По спине побежал холодок. Мои взаимоотношения с советской стоматологией в свое время были настолько сложны, полны боли и разочарований, что страх перед лечением зубов я более-менее преодолел уже в весьма солидном возрасте. Ну очень не везло мне на врачей-стоматологов в детстве. В голове чередой проносились образы прошлого: зубоврачебный кабинет в школе, эта мечта испанского инквизитора, безграмотная врач в поликлинике, отправившая меня на удаление зуба, который, как потом выяснилось, спокойно можно было вылечить, еще один врач, удаливший мне здоровый зуб вместо больного и дальше еще целый список моих мытарств, который был очень длинным. Видимо, я довольно сильно побледнел и напрягся, потому что бабушка вдруг спросила:

– Что с тобой? Забыл, как пользоваться зубным порошком?

– Да нет. Помню. Все в порядке, – я постарался взять себя в руки, – задумался просто.

А сам сделал себе в голове пометку обязательно продумать вопрос тщательного ухода за полостью рта. Пока что у Пашки проблем с зубами не было, по крайней мере по моим ощущениям. Надо сделать так, чтобы их и не возникло максимально долго. Благо, продукты пока хорошие. Всякой химии особо не сыплют. Уже большое подспорье.

Я кое-как разделался с чисткой зубов, выиграв сражение с зубным порошком, и поинтересовался у бабушки:

– Какие планы на сегодня? Надо помочь что-нибудь?

– Хотела сходить к Никифоровне насчет ботинок тебе поговорить.

– А что насчет них говорить? – не понял я. – Ты хочешь сказать, что ботинок в магазинах тоже нет? А Никифоровна их где возьмёт?

– Она на базе работает. Может достать.

Достать. Точно. Было такое слово. Не купить, а достать.

– Пойдёшь со мной. Вдруг у неё дома что-то есть. Сразу померяем. И гречку заодно заберём. Она мне обещала мешок насыпать. Как раз поможешь донести.

– Мешок? Это сколько килограмм? А есть какие-нибудь санки?

– Зачем тебе санки?

– Так мешок везти.

– Какой?

– Блин. Гречки мешок. Тебе обещали насыпать.

Бабуля молча достала из корзинки небольшой тряпичный мешок с удавкой. Мы в таких сменку в школу носили.

– Ну, сколько здесь килограмм поместится? Три? Пять? – спросила она. – А потом, она может ещё и не полный мешок насыпет.

– Вот и поговорили глухой со слепым, – проворчал я. – Мешок гречки. Звучит-то как!

– Что ты там бормочешь?

– Не надо санки. Так донесу.

Бабуля ушла в свою комнату. Я допил чай. Хотел уже пойти одеваться, как заметил, что бабушка растерянно стоит перед открытыми полками бельевого шкафа. Я остановился, по ее виду понял: что-то случилось. Она принялась перебирать постельное бельё на одной из полок. Понятно: деньги там прячет. У меня мать тоже так прятала.

– Ты чего там закопалась? – спросил я намеренно беззаботно.

– Да, двадцать рублей найти не могу. Спрятала куда – то, – растерянно ответила Эльвира.

Вот теперь понятно, где Пашка часть денег взял! Засранец. А остальные откуда были? Размышляя я пошел к себе, достал из готовальни купюры, также сложенные вчетверо, зажал их в ладони, чтоб видно не было и вернулся в спальню к бабуле.

Она сидела, осунувшись, на кровати. Внимательно взглянула на меня, когда я вошёл.

– Давай поищу, – предложил я. И, не дожидаясь разрешения, начал перебирать аккуратно сложенные то ли простыни, то ли наволочки. Загородив собой полку, я расправил купюры и засунул их в белье.

– Ну, вот же они! – отошёл я от полки и показал ей купюры между простынями.

Бабушка тотчас встала и подошла ко мне. Схватив купюры, она недовольно передразнила меня:

– Вот же они.

– Так бывает, – попытался успокоить её я. – Не заметила.

Она улыбнулась. Вроде обошлось. А Пашка тот еще фрукт был, оказывается. У родных деньги таскал. Последнее дело!

Мы оделись и пошли кругами к Никифоровне. Я сначала не понял, что это за маршрут такой «По магазинам». Но потом вспомнил, мы тоже с матерью, как она получит аванс или получку ещё дня три после её работы «ходили по магазинам», не за чем-то конкретным, а вдруг что-то купим. Я нужен был на случай ограничений типа «две банки сгущёнки в одни руки».

Помню, мы с матерью хапнули двадцать рулонов туалетной бумаги, отстояв невменяемо огромную очередь. Давали не больше 5 рулонов в одни руки. Мы занимали очередь дважды с небольшим интервалом. В одном месте стоял я, в другом мать. Сначала мы один раз взяли десять рулонов на двоих, потом еще раз. Нам отрезали кусок шпагата, и мы на этот шпагат нанизали рулоны как бусы, и мать так и шла по улице довольная, гордая с двадцатью рулонами туалетной бумаги на шее.

Мы с бабулей зашли в гастроном. Я внимательно осмотрелся. В магазине было несколько отделов. В бакалейном отделе полки были заставлены бумажными пакетами с сахаром, мукой, крупами, макаронами. На полках стояли бутылки с подсолнечным маслом и уксусом. Продавались в ассортименте карамельки, ириски, сухари, баранки, сушки, вафли. Чай, какао, кофе и кофейный напиток. Соль, спички, сигареты тоже были в этом отделе. Имелись и яйца.

В молочном отделе весь холодильный прилавок был заставлен бутылками молока. Потом я обратил внимание, что у них крышечки из фольги были разные. Тут же вспомнил, те, что белые, это молоко, зелёные – кефир. Были еще бежевые на ряженке, но что-то я ее здесь не видел. Даже в пальцах возникло это характерное ощущение, когда продавливаешь крышечку, открывая бутылку. Удивительная вещь память, вроде все забыл прочно, а стоит вспомнить, как тут же образ обрастает множеством подробностей.

В соседнем холодильном прилавке я увидел большие кубические куски жира и маргарина. Пачки сливочного масла. Плавленые сырки нескольких видов. Была даже вареная колбаса с жиром.

Вне холодильников возвышались аккуратные пирамиды из однотипных рыбных консервов в металлических или стеклянных банках. Бутылки с минералкой. Лимонад. На нижних полках стояли рядами трёхлитровые разноцветные банки с соками.

Ещё один прилавок изображал мясной отдел. Там лежали жалкого вида куры, пельмени, сало. Мороженая рыба нескольких видов. Пока мы стояли и разглядывали синюшных кур, на прилавок выложили мясное рагу. Бабуля сразу оживилась и попросила взвесить килограмма два. Я громко зашептал ей, чтобы брала больше. 84 копейки килограмм. Это ж халява. Нам взвесили чуть больше трёх килограмм. Бабушка дала мне пятёрку, я побежал пробивать в кассу 2 рубля 65 копеек.

Кассирша была вчерашняя. Когда подошла моя очередь в кассу, я положил на подставку свою пятёрку и назвал стоимость рагу.

Кассирша пробила, положила на подставку чек и пару монет: 20 и 15 копеек. Я стою, жду ещё два рубля. Кассирша нагло на меня посмотрела.

– Следующий, – громко сказала она.

– Нет женщина, – спокойно, но настойчиво сказал я. – Сначала Вы со мной рассчитаетесь.

– Я тебе уже всё сдала, – уверенно отшила меня кассирша.

– Вы мне с пятёрки дали сдачу, как с трояка, – я всем своим видом показывал и ей, и очереди, что никуда не уйду отсюда, пока мне не отдадут мои деньги. – С Вас ещё два рубля.

И, подумав, добавил:

– И за вчера 10 копеек.

Очередь всего из трех покупателей роптать почему-то начала на меня. Я их быстро поставил на место:

– Когда вас обсчитают, вы тоже молчать будете? – ответил я им. Они заткнулись.

– Да кто тебя обсчитал? – заблажила кассирша. Хотела на испуг меня взять.

На шум к нам вышла из подсобки женщина средних лет. В белом халате, как все продавцы, моложе кассирши. Руки в карманах.

– Что? – спросила она меня.

– Обсчитали, – уверенно и громко ответил я. Кассирша опять заголосила на меня, обозвав по-хамски. Я с трудом сдерживался, чтобы не ответить ей, как того требовала ситуация. Но я же советский школьник, мне нельзя хамить кассиршам, строго приказал себе. Сразу стало смешно, напряжение отпустило, и я с интересом продолжил участвовать в этом представлении.

– Сколько? – устало спросила женщина, не вынимая руки из карманов.

– Два рубля, – спокойно ответил я.

– Нина. Отдай, – строго распорядилась женщина. Видимо, директор магазина.

Эта Нина швырнула мне в подставку два рубля, проклиная и меня, и всех, кто меня знает. Я не торопясь взял деньги, удовлетворенно посмотрел на неё, типа, знай наших, и пошел к бабуле.

Мы получили своё рагу и вышли из магазина.

– Молодец, – похвалила меня бабушка. – Не знала, что ты так можешь. Я так не люблю этот магазин из-за Нинки. Такая гадина скандальная.

– Чего её не уволят? – удивился я.

– У неё детей трое, а мужа нет. Если её уволить, она за тунеядство сесть может. Вот жалеют их.

– Ерунда какая-то, – пробормотал я.

Мы шли мимо дома Полянских на другой стороне улицы. На крыльце стояла Диана. Она увидела меня, сначала сделала вид, что не знает, потом передумала и помахала мне рукой, натянуто улыбнувшись. Я усмехнулся про себя. Вот кукла.

– Не заглядывался бы ты на неё, – вдруг сказала бабуля.

– Почему? – удивился я.

– Ну не надо, – сказала она умоляющим голосом. – Не будет с этого толку.

– Если ты расскажешь, что к чему, – решил дознаться я, – мне будет легче по-другому на неё посмотреть.

– Не знаю, не знаю, – с сомнением пробормотала бабуля. – Один раз уже сказала.

– Что? – не понял я.

– Ничего, – отрезала бабуля. – Отстань.

Так, еще одной загадкой больше. Надо будет подобрать момент и выпытать у нее правду. Количество вариантов, почему Пашка с моста мог сигануть, растет, а информации не прибавляется, – с раздражением подумал я.

Глава 11.

Воскресенье, 14.02.71 г. Госпитальная улица.

Я хотел её дожать, но она не успела мне ничего рассказать. Мы подошли к булочной и наткнулись на деда Терентия. Он вышел нам навстречу с авоськой полной всякого хлеба, батонов и булочек.

– ЗдорОво, юнга, – воскликнул он, увидев меня и протянул руку.

Я с радостью поздоровался, а дед переключился на бабулю:

– Товарищ депутат. Как там с моим вопросом? Дадут нам побольше комнатёнку для кружка судомоделирования?

– Я запросы написала, отправила. Ждём ответы.

– Спасибо. Целую ручки. – Тут он снова переключился на меня. – Приходи вечером. Мне альбом отдали про Российский императорский флот за 1916 год. Посмотрим. До встречи, юнга.

Дед протянул мне руку, мы попрощались, и он пошёл в сторону своего дома, а мы с бабушкой вошли в булочную.

Я помахал тёте Маше, сидевшей на кассе. И занялся изучением ассортимента в этом магазине. На стеллажах лежали буханки черного и белого хлеба. Их брали сами. За плюшками, сдобами, рогаликами, печеньем и пряниками на вес шли к прилавку. Странная, конечно, система.

Весь хлеб на стеллажах голый. Проверить его свежесть можно было большой вилкой, привязанной к гвоздику. Я настолько привык к товару в упаковке, что постоянно ловил себя на мысли, что удивляюсь каждый раз и не могу поверить, что мы и правда раньше жили без пакетов. Да блин, мне психологически было очень некомфортно кидать хлеб в дырявую авоську. А вот запах свежеиспеченного хлеба валил с ног. От него я тоже отвык. Вкусный, насыщенный, почуяв его хотелось просто взять эту буханку и откусить прямо от нее. Да, собственно, так я и делал в детстве. Если посылали в магазин за хлебом, а хлеб был свежий, то домой я приносил порядком надкусанные буханки.

Был в магазине ещё кондитерский отдел. Вот там я задержался. Пирожные, сочники, коржики с орешками. И торты: Бисквитно-кремовый с белковым кремом и Сказка. Вот оно! Белковый крем. Вкус детства.

Мне здесь всё больше нравится. Осталось только найти способ денег заработать. 2.39 за торт, вроде, небольшая цена, но просить всё время денег у женщин как-то несерьёзно. Я хоть и в теле пацана, но сознание мужика-добытчика так просто не поменяешь. Да и зачем. Взрослый мозг в юном возрасте – это ли не мечта! Пойду сегодня к деду Терентию альбом смотреть, посоветуюсь, где подработать можно.

Бабуля взвесила сушек с маком и велела пробить мне 42 копейки. Я пошёл к тёте Маше. Пока я стоял в очереди в кассу, подошла бабушка и сказала пробить ещё два простых батона и буханку чёрного. Я впал в ступор.

– Это сколько? – переспросил я её.

– Ну, считай: два батона по 13 и черный по 16.

– 42 копейки? Правильно? А сушки сколько были? – я пока считал, ту сумму забыл.

– 42 копейки за сушки, 42 за хлеб, – учила меня бабуля.

Как же тут сложно. Хорошо хоть цены не меняются никогда. Постепенно все вспомню и освоюсь.

– А нельзя кассирше просто перечислить, что хочешь взять, – с надеждой спросил я, – а она сама посчитает?

– Цену ты всё равно должен ей назвать, батоны бывают разные: по 13 копеек, по 18, по 25. Чёрный тоже разный: по 16 копеек, по 18. Есть еще серый хлеб. Есть белый буханка. Это просто, – успокоила она меня.

Мы закупились в булочной и пошли дальше.

Бабушка без конца встречала знакомых. С кем-то просто здоровалась. С кем-то останавливалась переброситься парой слов.

Наконец-то мы дошли до дома Никифоровны. Бабуля уверенно вошла в калитку. Я за ней. Навстречу к нам выбежал небольшой тёмно-коричневый пёсель, дружелюбно лая и радостно повизгивая. Двортерьер на коротких ножках Эльвиру явно знал. Он подбежал к ней, кланяясь на ходу и отчаянно виляя хвостом. Увидев меня, он, также лая и повизгивая, подбежал ко мне, обежал вокруг и понесся обратно к бабуле.

– Чапа, Чапа, – приговаривала она.

На шум из дома вышла женщина, возрастная, седая, среднего роста, полноватая. Неулыбчивая и строгая.

– Привет, Эля. Заходите, – сказала она и кивнула мне головой. – У меня как раз пироги скоро поспеют.

Я вошел за Эльвирой в темные сени. Сразу захотелось включить свет. Я огляделся в поисках выключателя. Нашёл, пощелкал. Тишина. В смысле, темнота. Тоже, что ли, лампочка перегорела. Заметив мои манипуляции, бабуля обратилась к подруге:

– Есть у тебя лампа новая? Пашка починит сейчас свет.

– Была где-то. Вы проходите, – ответила Никифоровна и ушла в хату.

Мы прошли в кухню. Типичная изба, усмехнулся я про себя. Похожее, как у нас, расположение комнат, только средняя стена была немного сдвинута в другую сторону. Здесь кухня и одна из спален были меньше, чем две комнаты на другой половине избы.

Мы с бабушкой присели за стол. В хате пахло домашней выпечкой. Вскоре Никифоровна принесла лампочку, и я пошел в сени.

На дворе стоял день. Я положил новую лампу на подоконник. В маленькое окно проникало совсем немного света, но его хватило, чтобы при ближайшем рассмотрении заметить, что карболитовый патрон треснул. Я взял его в руку, чтобы выкрутить лампу, но патрон частично рассыпался у меня в руках. Причем лампочка осталась висеть на каких-то соплях. Оставлять всё как есть было нельзя. Я с усилием выкрутил лампу, окончательно доломав патрон. Куски его и старую лампу я принес на кухню и положил на стол.

– Перегрелся видимо, – сказал я. – Новый патрон нужен.

Я взял старую лампу, крутил, крутил, ничего не понял: лампа как будто покрылась туманом изнутри. На цоколе была чёрная метка.

– Патрона у меня нет, – сказала Никифоровна. – А где лампа новая?

Я забыл про неё. Пришлось встать и принести.

– Сейчас чай пить будем, – сказала Никифоровна, вставая. Она унесла лампы и патрон, и вернулась с тремя одинаковыми чашками и тремя блюдцами. Поставила их на стол. Эльвира принялась их расставлять, по-хозяйски взяла заварник и разлила по чашкам заварку.

Тем временем Никифоровна достала из печи пироги. У меня уже давно слюнки на них текли. Никифоровна каждый смазала сливочным маслом, переложила в корзинку застеленную льняной салфеткой и торжественно поставила корзинку на стол.

Мы сидели за столом и потягивали чай маленькими глотками. Пироги были ещё очень горячие. Я взял один и положил себе на блюдце, чтобы остывал.

– Знаешь, как обидно, – продолжила разговор с бабулей Никифоровна. – У меня никого нет, мне хапать добро не для кого. Я взяла себе одни сапоги и хожу в них четвертый год. Ну сколько мне одной надо? А они же мешками несут! И всё-то у них сходится.

Я взглянул на нее. Глаза у неё были сердитые.

– Ты уже на пенсии. Может, хватит работать? Сама же говоришь, сколько тебе одной надо? С кем ты там воевать собралась?

– Да не собираюсь я ни с кем воевать. Обидно просто. Семьи у меня нет. Себе одной столько не надо. Что мне, спекуляцией заниматься? Как они?

– Боже упаси! Посадят ещё. Помогаешь своим и ладно.

Мы ещё немного посидели, думая каждый о своём.

– А ваша база районного или областного подчинения? – спросила вдруг бабушка.

– Да, ладно тебе, Эля, – всполошилась Никифоровна. – Бог с ними. Говно не трогаешь, оно и не воняет.

Бабуля молча кивнула. Я мало чего понял из услышанного, но и не особо вдавался. Ну, ворует кто-то. Везде и всегда воруют. У меня в голове сидел только один вопрос: о подработке. Ну, ещё об экзаменах. Но о подработке больше.

– Ба, а как зовут Никифоровну? – спросил я тихонько, когда та вышла ненадолго из кухни.

– Тебе зачем? – удивилась бабуля.

– Да, подработку я хотел бы какую-нибудь найти на пару часов после школы. Спросить хочу, может у них на базе что есть?

– Анна её зовут, – также тихо ответила мне бабушка.

Вернулась хозяйка, положила на стол бабулин мешок, уже полный. Гречки насыпала, догадался я и решил брать быка за рога.

– Анна Никифоровна, – вежливо-вежливо обратился я к ней. – Не могли бы вы мне помочь устроиться к вам на базу каким-нибудь подсобником на пару часов в день или на выходных?

Никифоровна удивлённо уставилась на меня, потом взглянула на бабушку. Та небрежно пожала плечами, типа, ничего не знаю, пусть делает, что хочет.

– Тебе учиться надо, – начала отговаривать меня Никифоровна. – Чтоб начальником стать.

– Так одно другому не мешает, – улыбаясь ответил я. – Как говорится, хочешь жить, умей вертеться.

– Ага. Только башку не сверни, – ответила Никифоровна.

Я уж подумал, что это она меня так послала. А она вдруг и говорит:

– Я спрошу у заведующего.

– Спасибо! – обрадовался я. – Я не подведу.

– Не за что пока, – ответила она мне и переключила своё внимание на Эльвиру. – С ботинками помочь не могу. Только сапоги есть его размера.

– Какие сапоги? – заинтересовался я, представляя себе мужские зимние кожаные сапоги на молнии.

– Хорошие. Бурки, – ответила Никифоровна и вышла из кухни.

Ждал я с нетерпением, хоть и не помнил, точно, что это за модель такая.

– Я их на пять бутылок коньяка армянского выменяла, – сказала она, вернувшись и с гордостью ставя на стол нечто, завернутое в пелёнку. – Он мне денег хотел за коньяк дать, а я ему говорю: что мне твои деньги? Вот он и принёс. Размер не мой. А так бы сама носила.

Никифоровна развернула пелёнку и явила свету не то сапоги, не то валенки с кожаными калошами. Где-то я такие видел. А, вспомнил, Моргунов-Бывалый в «Операция Ы» в таких ходил.

Я был в шоке. Даже не спросил, кто это «Он», который мне так удружил. Но по тому, как бабушка восхищённо выдохнула, я понял, что к этим буркам надо присмотреться.

Я взял в руки правый сапог. Белый тонкий войлок был очень мягкий. Широкое голенище не сплошное, как у валенок, а сшито из нескольких кусков, швы уплотнены кусками кожи в цвет коже на ступне. То, что мне издали показалось галошами, оказалось кожаной деталью цельного сапога. Внутри оказалась белая толстая меховая подкладка.

– Лямка, – гордо прокомментировала Никифоровна.

Я не понял, что за «лямка», но бабуля удовлетворенно поцокала языком.

– Меряй, – приказала она мне.

Я надел сапоги. Свободные, особенно в голенище. Но под загнутым верхом оказался ремешок, которым можно было затянуть сапог вокруг голенища. В целом, бурки оказались удобными. А уж по сравнению с моими деревянными, вымоченными в реке ботинками на шнурках, так просто шикарные.

– И сколько стоит такая прелесть? – спросил я.

– Двадцать пять рублей давайте. Хватит, – махнула рукой довольная Никифоровна. – Не буду же я на вас наживаться.

– Спасибо, Ань, – бабушка была прям растрогана. – Очень выручила.

– Можно я в них сразу пойду? – спросил я.

– Иди, конечно, – ответила бабуля, доставая деньги: четвертак и пятерку за гречку. Никифоровна выдала ей на сдачу: два рубля, мелочи и пирожков. Бабуля собрала деньги, пирожки, взяла мои старые ботинки, связав их за шнурки. Я взял мешок с гречкой и из сеней наши сумки с мясом и хлебом. Мы попрощались с Никифоровной и пошли домой.

Время было обеденное. Хоть мы и перекусили у Никифоровны пирожками, я почувствовал голод. Уж больно долго шли, останавливаясь все время на разговоры. Когда бабушка в очередной раз остановилась перекинуться парой слов с каким-то дедком, я почувствовал раздражение. Но вдруг услышал от него:

– Что же вы, батенька, не здороваетесь?

Я посмотрел на деда. Блин! Как неудобно получилось.

– Демьян Герасимович! – воскликнул я. – Простите великодушно. Я не узнал вас без халата.

Демьян рассмеялся.

– Бывает, бывает, – сказал он, улыбаясь. – А самочувствие как? Вспоминается что-нибудь?

– Да, вот, увижу что-то или кого-то, то сразу как будто и вспоминаю, – ответил я.

– Так-так, – сказал доктор. – Во вторник я жду вас к себе на приём.

– Конечно. Сразу после школы я у вас, – заверил я его.

Доктор переглянулся с бабушкой и подмигнув ей, сказал, кивая в мою сторону:

– Сумконосец?

Бабуля улыбнулась и небрежно махнула рукой с моими старыми ботинками, которые несла за шнурки.

Мы распрощались с доктором и пошли дальше в сторону дома.

Бурки очень порадовали. Мягкие, тёплые. Неказистые с виду, но такие удобные и добротные.

Мы повернули с улицы Ленина к нам, и я сразу заметил Славку, отиравшегося возле нашей калитки. Увидев нас, он бросился нам навстречу.

– Что случилось? – испугался я такой прыти.

– Я билеты взял на новый фильм на три часа! – возбужденно доложил Славка. – А вас нет и нет.

– Что за фильм?

– Про шпионов. «Один из нас» называется.

– А в котором часу?

– В начале третьего.

– Поесть успею?

– Успеешь.

Мы подошли втроём к дому. Я подсмотрел, куда бабуля прячет ключ от навесного замка на входной двери. Собственно, она его и не особо прятала. Лежал себе тут же в щели между двумя рассохшимися досками. Хотя, если не знать, куда смотреть, то ни в жизнь не найдёшь.

В кухне бабушка первым делом разожгла старый примус и спросила:

– Славка, ты щи будешь?

– Буду, – ответил тот.

Бабуля отлила в маленькую кастрюльку вчерашних щей, поставила их разогреваться на примусе и начала разбирать сумки.

– И зачем мы с тобой столько обрезков набрали? – проворчала она.

– Как зачем? – не понял я. – Сейчас по пакетикам разложим и заморозим. Потом будем брать по одному и готовить.

– По каким пакетикам? – не поняла бабуля и удивленно посмотрела на меня.

Ох, опять прокололся. Блин. Когда я уже привыкну.

– Бумажным, бумажным… – пробормотал я, лихорадочно подыскивая в уме альтернативу целлофану.

– Нет у нас никаких бумажных пакетов. И заморозим где? – ворчала бабуля. – Весна скоро.

Твою мать. Холодильника же тоже нет.

– Придется до весны это всё съесть, – подсказал Славка.

– Придётся, – подтвердила бабушка, наливая нам в миски щей и нарезая хлеб.

Мы смолотили щи, поблагодарили бабулю и поспешили в кино.

– Далеко идти? – спросил я, когда мы вышли на улицу.

– Да, нет, – ответил Славка. – Нам ещё за Юлькой надо зайти.

– Успеваем?

– Успеем.

– А билет сколько стоит?

– 25 копеек.

Я порылся на ходу в кармане. После похода по магазинам у меня образовалась кое-какая мелочь. Я отсчитал 25 копеек и отдал Славке.

Мы быстро дошли до дома Юльки, Славка постучал калиткой, не заходя во двор, Марта зашлась громким лаем. Через несколько минут к нам вышла Юлька.

– Привет! – радостно сказала она.

– ЗдорОво, – ответили мы и направились все вместе дальше через площадь Ленина в ту сторону, где я ещё ни разу не был.

Настроение было хорошим. Мы болтали о завтрашнем дне. Точнее, Юлька со Славкой обсуждали завтрашнюю контрольную, а я слушал. Настроение было расслабленными спокойным.

Очень скоро мы подошли к зданию с колоннами. «Кино РОДИНА театр» прочел я на большой вывеске. До начала сеанса оставалось еще минут 15. Мы вошли в фойе кинотеатра. Я огляделся. Интерьер был выдержан в стиле Пролетарский минимализм. В смысле, очень бедно. Афиши с фильмами «Бриллиантовая рука», «Вертикаль» с Высоцким и «Чингачгук – Большой змей». «Бриллиантовую руку» я прекрасно знаю, о «Вертикали» что-то слышал, а «Чингачгук» как-то вообще прошел мимо меня.

Моё внимание привлекли фотографии актёров на стенах. Многих я узнал, несмотря на то, что они были здесь совсем молодыми. Так интересно, Никита Михалков, Олег Янковский, Игорь Старыгин. Просто пацаны. Из женщин узнал только Людмилу Гурченко, Наталью Варлей и Нонну Мордюкову.

От разглядывания фотографий на стенах меня отвлек Славка:

– Смотри, смотри, – быстро проговорил он, дергая меня за рукав бушлата.

В кинотеатр только что вошли Полянские, куда ж без них. И ещё два парня с ними. Гопкомпания тоже увидела нас. Полянский что-то сказал, Диана громко рассмеялась. Ну-ну. Я молча отвернулся обратно к стене разглядывать фотографии.

– Ивлев! – услышал я голос Дианки с той стороны фойе. – Что не здороваешься?

Я повернулся не спеша и сказал:

– Диана, здоровались уже сегодня, забыла?

Она не нашлась быстро, что бы мне ответить. Брат решил выручить её.

– Тебе в падлу еще раз поздороваться? – с наездом спросил он.

– Не в падлу. Но зачем? – спокойно спросил я.

Теперь он не нашёлся, что мне ответить. Я постоял, вопросительно глядя на него. Полянский не придумал ничего лучше, как плюнуть на пол и гордо пройти в зал.

Вот неугомонные. Что они ко мне пристали? Никому до меня нет дела, а этим есть.

Мы постояли немного в фойе и тоже пошли в зал. Народу собралось много. Ну, оно и понятно, воскресенье.

– Славка, какой у нас ряд? – спросила Юлька.

– Девятый. В центре, – гордо сказал Славка.

Мы стали спускаться вдоль рядов. Я не увидел в центре зала трёх свободных кресел рядом и почувствовал беспокойство. Я стал отсчитывать ряды. Подойдя к девятому ряду, я увидел в центре только одно место рядом с нашей гопкомпанией.

– Славка, можно взглянуть на билеты? – попросил я. Он протянул мне небольшие талончики, на которых ручкой были вписаны ряд и место: у всех девятый ряд, места 11, 12, 13. Я быстро посчитал головы зрителей, свободно было только место 11. На местах 12 и 13 сидели Полянские. Этого не может быть. Они, наверное, специально на наши места сели.

– Славка, вы с Полянским вместе билеты выкупали? – спросил я в надежде.

– Да, нет. Не было его.

– А откуда они узнать могли, на какие места у нас билеты?

– Понятия не имею, – медленно ответил Славка, вычисляя наши кресла. – Наши места заняты. Опять дуплеты выписали.

По растерянному виду Славки я понял, что решать проблему придется мне.

– Это часто бывает? – спросил я Славку.

– Бывает, – ответил он с понурым видом. – Не часто, но регулярно.

– Бывает редко, но метко, – воскликнула раздосадованная Юлька.

– И как обычно выходят из положения? – уточнил я.

– Откидные места видишь? – кивнул Славка в сторону боковины ряда кресел. Я вспомнил, были такие. Меньше обычного кресла, без спинки. Сидеть на таком было сплошное наказание.

Я посмотрел на компанию Полянского. Они сидели довольные в предвкушении зрелища.

Надо идти разбираться. Ряд был уже практически весь занят зрителями. Я решил пока не идти туда всей толпой.

– Стойте здесь. Я пойду с ними поговорю, – сказал я, забирая у Славки билеты.

Я начал пробираться к центру ряда. Полянский заметил меня и пристально наблюдал. Поймав его взгляд, я не заметил в нём ничего, кроме недоумения. Это хороший признак. Значит, эта ситуация для него такая же неожиданность, как и для меня. Я протиснулся к нему и сел на единственное место рядом.

– Похоже, на эти места выписаны дуплеты, – проговорил я, показывая ему свои билеты.

– И что? – с вызовом спросил он. Сбоку выглянула Диана и с интересом наблюдала за происходящим. Да. При таких зрителях я его не подвину.

– Покажи свои билеты, – для начала настойчиво потребовал я.

– Да на, – показал он мне пачку билетов, предварительно взяв её у одного из своих оруженосцев. На билетах ручкой было написано: девятый ряд, места 12, 13, 14, 15. Следов исправлений я не заметил.

– Смотри, – сказал я нейтральным тоном Полянскому. – На места 12 и 13 эти мартышки в кассе выписали дубли. Что будем делать?

– Не мои проблемы! Я на своих местах сижу. У меня билеты есть, – заявил мне с вызовом Полянский.