Читать книгу "Угодья Мальдорора"

Скамейкины дети

Был неприятный, мокрый, промозглый октябрьский день. Моросило. За шиворот попадали холодные тонкие струйки. Мы сидели с Хайдером на детской площадке у Дома культуры, за столиком, похожим на птичью кормушку, и пили дешевое пиво.

Вообще-то школьникам спиртное не продавали, но в продмаге работал старший брат Андрюхи, поэтому нас как своих отоварили без очереди и без лишних слов. На закуску можно было взять печенье, но я не любила «Юбилейное», а Хайдер – шоколадное, и мы решили пить так.

Когда наш рассудок уже порядочно затуманил напиток шведского короля Гамбринуса, мы увидели нечто.

С безлюдной аллеи на нашу площадку свернул пожилой человек и направился к одной из скамеек. Но, не дойдя до нее полуметра, вдруг остановился и присел на корточки. Оперся о верхний край скамеечной спинки, вытянул ноги назад, а руки расправил в локтях, оказавшись таким образом в положении гэтэошника, обреченного на нормативы по отжиманию.

И тут началось самое интересное.

Приняв эту странную позу, гражданин быстро и резко стал выполнять известные телодвижения. Он отжимался, буквально-таки елозя ширинкой по мокрому сиденью.

Мы переглянулись и тихо прыснули. Гражданин нас не замечал.

– Детей!.. скамейке!.. делает!.. – сказала я, подавившись от хохота. Хайдер тюкнулся носом в столик. Но поскольку глазеть на такое интимное дело вроде как неприлично, мы отвернулись и открыли еще по бутылке. Прошло минут пять.

– Смотри! – дернул Хайдер меня за рукав. – Он и этой скамейке решил удружить.

Действительно, человек уже обслуживал следующую. Сумасшедший! Мы захлебнулись от смеха. Мы показывали на него пальцами и многозначительно крутили у виска. Человек медленно передвигался по аллее, переходя от скамейки к скамейке, пока не скрылся из виду. Мы сдали посуду в ларек, взяли еще «Жигулей» и ушли...

И только потом, много позже, я узнала, что таким образом – отжимаясь от стенки, скамьи, перил, садовой оградки – человек может самостоятельно снять приступ астмы.

Ветрянка

Обязательно надо купить эти дивные брючки. Расклешенные, на бедрах, цвет – густая зеленка, бриллиантовое зеленое, как пишут на пузырьках. Все кавалеры будут мои. Главное только, ветрянкой не заболеть. А то в прошлый раз, когда у меня появились такие штаны, с той разницей лишь, что не «левайсы», а «райфл» – мама урвала в командировке, чем очень гордилась, да-да, настоящие итальянские «райфл», – я тут же схватила ветрянку. В ансамбле смотрелось очень эффектно. Тогда, в пятнадцать лет, я ничего не знала о поп-арте и Энди Уорхоле, но, думаю, это было оно.

Натянув чудо-брючки, я разглядывала себя со всех сторон. Все хорошо, но оттенок... не слишком ли ядовит? Какой-то он истошный. Зато внимание привлекает. Нет, будет раздражать.

Помучившись у зеркала, передумала и купила синие. Так что ветрянка мне не грозит. Хотя бы благодаря иммунитету. Та, первая, – школьная, – была драматическая. Она налетела вместе с любовью, наверное, тот же ветер принес. Меня угораздило заболеть сразу после каникул, посреди зимы, хотя погода стояла аномально теплая, плюсовая. Я сразу не поняла, что со мной. Симптомы были странные. На голове набухли шишки, много шишек. Я перепугалась и поехала к другу – Богдан лежал в районной больнице, косил от армии. Вызвала его из палаты. Он вышел на крыльцо, закурил.

– Я чем-то заболела. Серьезным чем-то, не знаю. Шишки на черепе, температура тридцать восемь и пять, все тело болит. Никогда такого не было.

– Зачем же ты приехала больная?

– Тебе сказать. Может, я вообще умру. Может, это СПИД.

– Не умрешь, не бойся. Дурочка. Поезжай домой, врача вызови.

Я попрощалась с Богданом, взглянула на стеклянную табличку «Приемный покой» и пошла на автобусную остановку.

К вечеру температура поднялась еще на градус. Я вся покрылась водянистыми пузырьками, но я этого не видела, потому что лежала с закрытыми глазами и мычала.

Пришла с работы мама, с ходу поставила диагноз, взяла зеленку, обмотала спичку ваткой и расписала меня под хохлому.

– Прямо в тон твоих джинсов, – сказала она. – Хорошо, что Богдан в больнице. А то увидел бы, испугался и убежал.

– Я сегодня у него была. Днем. Навещала.

– Ты его не целовала?

– Нет. Народу было много вокруг. – Вообще-то целоваться с Богданом я любила.

– Может, и не заболеет. Может, еще пронесет. Парень крепкий.

– Это надолго?

– Недели на две. Он когда выписывается?

– Десятого февраля.

– Успеешь поправиться.

Утром пришел врач, открыл справку и велел больше пить. Температуру сбили аспирином. Шишки прошли сами собой. Весь день я читала, смотрела телик или спала, и было мне в общем-то неплохо. Вечером мама подновила хохлому и опять вспомнила про джинсы.

Популярная медицинская энциклопедия досталась нам в наследство от тети. Я взяла с полки том, куда попадала буква «в», и стала изучать свою болезнь.

«Ветрянка, или ветряная оспа, – было сказано в книге, – высокозаразное инфекционное заболевание преимущественно детского возраста, характеризующееся пузырьковой сыпью». Угу, я впала в детство, подумала я. «Возбудитель – вирус из семейства герпесвирусов, во внешней среде нестоек и погибает через несколько минут. Источник ветрянки – больной человек. Передается ветрянка воздушно-капельным путем. Заражение через третьих лиц и предметы, бывшие в употреблении у больного, практически исключается ввиду малой стойкости вируса во внешней среде. После ветрянки развивается стойкая невосприимчивость. Повторные заболевания ветрянкой бывают крайне редко». Что ж, это радует. «Начало болезни острое. Появляется слабость, повышается температура тела до 38 °С, и на коже любого участка тела, в том числе и волосистой части головы, обнаруживается сыпь. Вначале это пятнышки розового или красного цвета, с четкими контурами округлой формы. Через несколько часов на них образуются прозрачные блестящие пузырьки от 1 до 5 мм в диаметре, похожие на капли воды. Через 2–3 дня пузырьки подсыхают и дают плоские поверхностные корочки, которые спустя 6–8 дней отпадают, как правило, не оставляя после себя рубцов». А если не как правило? У Таньки Капустновой остался шрамик над бровью, она болела...

– А ты не расчесывай, – сказала мама. – Не будешь чесать, и все заживет ровно.

«Лечение ветрянки ограничивается постельным режимом на 6–7 дней, молочно-растительной пищей, обильным питьем и гигиеническим уходом. Особое внимание уделяется чистоте постельного и нательного белья. С целью ускорения подсыхания пузырьков рекомендуется смазывать их 10% раствором марганцовки или бриллиантовым зеленым. Для предотвращения расчесов кожи необходимо следить за регулярной короткой стрижкой ногтей...»

Я захлопнула книгу, втиснула ее обратно в шкаф и посмотрела на свои лиловые перламутровые ногти. Нет, и не уговаривайте, я этот маникюр три месяца растила и полдня делала. Лак был американский, фирмы Wet’n’Wild, в переводе «мокрый и дикий», – мамина сестра привезла из загранки вместе с духами «Беверли-Хиллз». Моим ногтям вся старшая школа завидовала, и средняя тоже, да и младшая бы присоединилась, если понимала бы чего. С таким маникюром из-за какой-то несчастной ветрянки я не расстанусь. Придется себя контролировать.

– Надоела мне эта зеленка, – жаловалась я маме, когда она, обернув ваткой спичку, обновляла крапчатый узор.

– Зеленка надоела? Давай сменим образ.

Мама решила – пусть я у нее буду разноцветная. На следующий день во время обеденного перерыва она сходила в аптеку и принесла небольшой пузырек с надписью «Фукорцин». Лекарство оказалось вязкой, мазучей жидкостью темно-красного цвета. Теперь лицо у меня было в красную крапинку, а руки и туловище, как и прежде, оставались зелеными.

– Посмотрите-ка на нашу королевичну... Вот если бы и Вовка заразился, я бы вас тогда отдельно разукрашивала: тебя зеленым, а его красным, – издевалась мама. – Нет, наоборот: тебя красным, ты же девочка.

Но брат гостил у бабушки, ему мой вирус был не страшен.

Прошла неделя. Я была дома одна, когда в дверь позвонили. «Папа на обед», – подумала я и распахнула створку, не посмотрев в глазок. На пороге стоял Богдан. Получается, его раньше отпустили. Я вспомнила вдруг, что вся красно-зеленая, и в ужасе захлопнула дверь обратно.

Он все понял.

– Открой! – закричал он. – У меня была ветрянка! Была!

Я стояла под дверью и молчала.

– Я все равно не уйду, пока не откроешь.

Он колотил минут пять. Потом я все-таки открыла. Я не выдержала.

– Царевна-Лягушка... Ну что ты, как маленькая. Первый класс, вторая четверть.

В прихожей висело зеркало. Я взглянула на себя, красавицу, и подумала: если сейчас не ушел, будет любить хоть лысую, хоть с усами. Подумала и успокоилась. Мы пошли на кухню, и я напоила его чаем с творожными пирожками, он их обожал. С тех пор и пеку ему эти пирожки, «хозяйские» – мало теста и много начинки. Но это уже из других, из взрослых историй. Как-нибудь расскажу. А сейчас пойду поверчу попой перед Богданом, пусть оценит обновку.

Гори, костер

Недалеко от школы на пустыре останавливается зеленый армейский автобус – чистенький, только из мойки, КАВЗ цвета хаки.

– Барсук приехал! – Танька Капустнова бежит относить на мойку недоеденные макароны с котлетой.

В школе обед, большая перемена. В это время в поселок приезжает почтальон из соседней воинской части – она приписана к нашему индексу.

– Я к вам потом подойду.

Cпокойно доедаю второе. Сейчас еще компот разнесут. Обедать в школе я люблю, это не то что завтраки с синим омлетом. Или манка. Жидкая, как чай, в центре плавает желтыш растопленного масла. Фу! Нет, обеды у нас хороши. Борщи, солянка, плов... Гуляш, отбивные... Даже странно, одни и те же люди делают такие отвратительные завтраки и такие вкусные обеды.

Барсук – Танькин кавалер. Сенька Барсуков, служит на 72-м километре в автороте. Веселый, кудрявый, нос картошкой, глаза-бусинки, ему бы в кино у Шукшина сниматься.

Но – какое кино, солдат срочной службы.

В окно я увидела Капустнову, летящую к автобусу. Боже, что это с ней? Она с ума сошла. Неприлично школьнице так бежать к солдату. Танька запрыгнула в кавзик, и дверка закрылась.

– Постыдилась бы! – раздался сзади голос завучихи.

Я составила тарелки одна в одну, водрузила сверху стакан и понесла к окошку приема грязной посуды.

– Тоже к ним пойдешь?

Посмотрела на завучиху спокойно, надменно и холодно, как учил папа, и продефилировала прочь из столовой.

Танька встречалась с Барсуком уже месяца три. На 72-м километре, где стояла воинская часть, жила ее сводная сестра Ирка – у них были разные матери. В то лето мы с Танькой часто, почти каждый день, ходили в военный городок гулять – полчаса пешком или остановка на автобусе. Городок был невелик, еще меньше, чем наша Лесная Дорога, – пять финских домиков, с виду очень уютных, словно игрушечных, со светло-зелеными стенами и высокими четырехскатными крышами. В сосновом бору, на холме... Городок в табакерке.

При каждом доме – палисадник с лавочкой. А в Иркином еще и самодельный мангал – кострище с выложенным из кирпичей очагом. Вечерами тут людно: Ирка дружит со срочниками – после отбоя бойцы ходят в самоволку, – а мы дружим с Иркой. Родители не запрещают ей сидеть у костра с бойцами: сами в части работают. Тем более компания под окнами.

Ускользнуть из части проще простого: под забором с колючей проволокой дырка, небольшая, но достаточная для в меру упитанного человека: ктото сделал подкоп – скорее всего, даже Иркиной лопатой. Про лаз знают все включая офицеров, но попускают, не желая связываться.

Мои прежние страхи улеглись: увидев, что солдаты – такие же люди, веселые и совсем не озлобленные, у Иркиного костра я совершенно перестала их бояться. Лесная история с погоней теперь казалась невзаправдашной, будто это было не со мной.

Душа компании у нас Барсук, Танькин избранник. Он деревенский, из-под Костромы. Дома у него жена Анфиса, а здесь золотые кудри. Сзади хоть и подстрижены коротко, по уставу, но чуб почти по глаза – скоро дембель.

 
Кудри вьются у лица,
Люблю Сеню молодца —
 

про себя поет, вместо «Ваню молодца», – и на Таньку поглядывает. Голос с хрипотцой, глаза голубые, задорные.

В темноте пламя кажется особенно ярким, праздничным. Гитара идет по кругу. На прутьях жарится черный хлеб, мы едим его с солью, вкусно. Иногда Иркина мать выносит на всех миску порезанных яблок или крыжовника. Трещат поленья, от кочерги взлетают нимбы искр, когда кто-то выкатывает испекшуюся картофелину.

После, ночь-заполночь, бойцы провожают. Два километра по трассе, по темной обочине, до первых поселковых фонарей, – и бегом в часть. Самоволка все-таки.

На следующий вечер все опять у костра.

– Я завтра без командира, могу покатать, – соблазняет Барсук. – Вам в Гороховку не надо?

– Что там делать? – кокетничает Танька.

– В магазины сходишь.

– Сдались они... Давай на Красную площадь!

– В Москву мне нельзя, за задницу возьмут.

– Поехали в рыбхоз, – предлагаю я. – Там озеро красивое, церковь...

Мы едем лесом, по грунтовой дороге. Втроем – Сенька за рулем, мы на переднем сиденье. Барсук гонит почем зря, страшновато даже. На ухабах автобус подскакивает, мы держимся за поручень, чтобы не улететь, Барсук горланит неприличные шоферские куплеты на мотив «Крутится-вертится шар голубой»:

 
Только я новенький КАВЗ получил,
Сразу с получки червонец пропил.
Сел за баранку, нажал я на газ,
Стрелка спидометра ё...ла в глаз.
 

– Ну, Сень, ты даешь! Сам сочинил? – Я запоминаю слова.

– Ноты народные, слова авторотные. – У Барсука хулиганское настроение.

– Авторвотные.

– Та-ак, кто кого переострит? – Танька хохочет, Барсук слегка притормаживает – впереди огромная лужа.

За последней просекой Сенька сворачивает с дороги, останавливается посреди луговины. Перед нами огромное поле. Вдалеке блестят озера рыбхоза. С дальней стороны их окаймляет лес, левее село – виднеется шатровая церковь с голубой колокольней.

– Подождите, помогу вам выйти.

Сенька выскакивает из кабины, подбегает с нашей стороны, неожиданно подхватывает Таньку на руки, как невесту, – и кружит, и кружит, и кружит на лугу.

Мы бесцельно бродим по луговине. Я собираю цветы. Ромашки величиной с пион, колокольчики, васильки, душистый горошек, звездчатка, белые соцветия тысячелистника, желтые лютики, нежно-розовый клевер. Злаки с черными хохолками срываются плохо. Барсук помогает, я вставляю в букет. А это что? Сухие, немного шершавые стебли с небольшими синими цветками. Цикорий. Редкое в наших краях растение. Лекарственное, надо сорвать. Спрошу потом у мамы, от чего оно. Зверобоя тоже прихвачу немного, в чай.

По этой дороге почти никто не ездит – она упирается в закрытые запасные ворота рыбхоза. Вокруг тишина и какой-то первозданный покой. Ласточки пролетают в двух метрах, бабочки даже не взлетают при приближении. Счастливый, безмятежный летний день...

– А я вам ягод набрал, – Сенька протягивает горсть земляники.

Мы стоим посреди цветущего, нагретого солнцем луга и клюем у него из рук переспелые ягоды.

Так мы и катались на кавзике все лето. Осенью выбираться в военный городок стало труднее: ученье-мученье, не успеешь домашние задания сделать – уже девять вечера. А надо еще и про институт думать.

Иногда Танька ездила к сестре одна, без меня. В конце сентября я заметила, что она какая-то странная. Задумчивая, печальная даже. Словно спит наяву.

– Что с тобой?

И она рассказала. Долго рассказывала, целый вечер. Они сидели в лесу под деревом и целовались. Барсук душил ее в объятьях, прижимал к себе, гладил грудь, попу... И она захотела, сама. Расстегнула ему ремень, они повалились на траву и покатились куда-то, и покатились...

– Тебе понравилось?

– Все так быстро произошло... «Все, – говорит, – Тань, я потек». Так и сказал. Домой прихожу, трусы снимаю – а там!

Капустнова смотрит на меня, а зрачки огромные, как блюдца.

– Может, пронесет еще. Месячные когда были?

– Две недели назад. Прямо перед этим.

– Не бойся. Безопасные дни. Я в «Здоровье» читала. Неделя до и неделя после.

– А вдруг?! У него жена там... Анфиса, блин! – Танька зло сплюнула на землю. – Уедет ведь к ней.

– Откуда ты знаешь? Может, с тобой останется.

– Все равно сначала ехать надо. Чтобы развестись.

Танька и верила и не верила, что Барсук теперь ее. На каждой обеденной перемене она бегала к нему целоваться.

Но однажды, в конце ноября, за рулем кавзика оказался другой солдат.

– А где Барсук?

– Все, отслужил. Домой уехал.

– Когда?!

– В субботу вечером, на попутке. Вместе с Прозапасом они...

С Прозапасом встречалась Ирка. Командирский шофер, разъезжавший на уазике, был еще симпатичнее Барсукова – чернявый и лукавый: на это мазаное медом место командир части лично отбирал красавчика.

– Он тебе привет передавал, Тань.

– Ты в часть едешь?

– Да, только почту получим.

– Отвези меня к сестре.

– Прямо сейчас? Залезай.

На 72-м километре Танька застала сцену. Ирка ревела ревмя, а в зеленом домике городка в табакерке бушевала буря.

– Ты что, презерватив им дать не могла?! – кричал Иркин отец на жену. – Медицинский работник, идит твою мать!

Ирка была в положении.

– Он съездит домой и вернется, – твердила она.

– Конечно! И в загс тебя поведет.

– Да, мы хотим пожениться.

– Так он и побежал, жди! У тебя хоть адрес его есть?

– Телефон...

– Давай сюда. Давай, я сказала!

Мать отобрала у Ирки бумажку и вечером поехала на переговорный пункт.

Прозапас подошел к телефону, сказал, что да, любит Ирку, но надо доделать дома дела – и тогда он вернется за ней.

Но он не приехал.

Не появился и Барсук.

Весной Ирка родила пацана; не доучившись год, бросила техникум и поступила на заочные курсы машинисток – задания приходили по почте, никуда не надо было ездить. Так чадо и росло под треск печатной машинки.

Танька не залетела. Журнал «Здоровье» оказался прав. Всю зиму она горевала: как же так, столько слов, обещаний – и даже не попрощался. О своем опыте она больше никому не рассказала.

Я удивлялась, когда они это успели. Проторчала все лето с компанией у костра – а так и не поняла ничего. Еще было обидно, что ко мне никто даже не лез обниматься.

Ботинки на корочках

На выпускной я пришла в папиных ботинках сорок третьего размера. Ботиночки блеск! Финские, на корочках, то есть на тонкой кожаной подошве. С тупыми, почти квадратными носами и тонюсенькими пижонскими шнурочками. Папа купил корочки на окончание университета, четыре часа в ГУМе в очереди стоял, и очень потом ими гордился.

Зачем я их надела? Возможно, мне хотелось растоптать школу.

Ноги у меня были худенькие, и даже то, что я в расклешенных от колена джинсах, не делало мой внешний вид менее идиотским. Над джинсами висел бирюзовый мамин пиджак, тот самый, что понравился телевизионщикам, когда я удрала на концерт. Именно что висел, болтался, аки на вешалке: он остался настолько же велик, пришлось снова закатывать рукава и фиксировать булавками.

Короче, когда взошла на сцену актового зала сельской школы поселка Лесная Дорога, я выглядела как пугало на делянке. Это меня радовало. Акт вандализма, протеста, куража – да что только ни вкладывала я в этот жест. Как вы все меня достали. Так хотелось отвесить кому-нибудь пендель квадратным носком ботиночка. Я не могла без отвращения смотреть на лица одноклассников. И учителей. Они стаскивали в прошлое. Мне надоело быть маленькой. Я очень устала.

Я долго думала, как выразить свое последнее фи. Решение пришло само собой. Перед выпускным все одноклассницы шили платья. Капустнова кроила какой-то мудреный корсет на шнуровке; Безручкиной мастерила наряд лучшая портниха в поселке Галка Ковтун, – с гагачьим пухом, а то; Пятакова заказала в Гороховке в ателье little black dress[8]8
  Маленькое черное платье (англ.).


[Закрыть] и раз в неделю моталась на примерки; а я не хотела вообще никакого наряда, потому что от всех этих воланов и рюшей, розовых лифов и взбитых подолов, пуховых пелерин, перчаток и накладных шиньонов в виде взлохмаченных гениталий меня тошнило. Не-хо-чу.

– Не хочешь – как хочешь, – сказала мама. – Леди с дилижанса, пони олл райт. Хоть голая иди.

И я пошла. Не голая, конечно, но... Короче, пошла я.

Я напихала в носы побольше ваты, чтобы ботинки не болтались на ногах, и в таком виде отправилась получать аттестат зрелости. Школа была недалеко, я добежала до нее довольно быстро, поднялась по ступеням и в холле у раздевалки встретила библиотекаршу.

– Какие интересные ботинки, – сказала она.

Мне показалось, она меня поняла. Вера Петровна была нормальная тетка. Я ее уважала.

– По праздникам ношу.

– Беги скорее в зал, все уже собрались.

– Клоун! Клоун! – заорали сзади.

– За клоуна ответишь! – не оборачиваясь, сказала я и пошла дальше. По голосу вроде Елисеев. Урод. Все уроды.

На вручении нас по очереди вызывали на сцену к накрытому кумачом столу, пожимали руку и дарили гвоздичку. Я взошла под софиты совершенно спокойно. В зале похлопали. Взглянув на меня, директриса обомлела, но речей своих не прервала.

– Аттестат зрелости, – неуместно задорным тоном объявила она, – и грамота за особые успехи по русскому языку вручаются... – директриса назвала мое имя и фамилию. – Молодец! Почти без троек! Желаем счастливого пути во взрослую жизнь. Нелегкую, но интересную. И не забывай нашу школу...

В зале сидели учители-мучители, мамки-няньки, старшие и младшие классы и вообще все кому не лень. Я не смотрела на публику. Я смотрела под ноги. На полу, у самого края сцены, валялась отломанная головка гвоздики.

Когда директриса закончит свою лебединую песню, я сделаю шаг вперед и вдарю по бутону, как по мячу.

«Ты что!!» – заорет директриса.

«Ботинки у меня волшебные, – отвечу я тогда, – сами ногам приказывают, вы уж извините».

А затем откашляюсь и пропою павлином: «Средь шумного бала, случайно, в тревоге мирской суеты...».

Я стояла и смотрела, и смотрела, и смотрела на бутон, но так и не сдвинулась с места.

А потом вызвали Елисеева.

После торжественной части класс пошел обмывать аттестаты в школьный буфет, а мы с Капустновой, не заходя домой, отправились на башню. Так называлась местная водокачка, высокий круглый столп из серого силикатного кирпича. Мы и раньше часто забирались туда на крышу по вечерам – смотреть на звезды. Внутрь вела дверка, сразу от нее начиналась лестница. Железная, ржавая, длинная, пролетов, наверное, двадцать. Набойки корочек цокали по ней, как копытца.

– Ой! – У Капустновой застряла шпилька в решетке.

Она спустилась на пару ступенек назад, вызволила туфлю и хотела снова надеть.

– Лучше вообще сними. Давай возьму одну, удобнее будет хвататься.

Капустнова послушалась моего совета и полезла дальше босиком.

– Тебе мои ноги не пахнут?

– Не пахнут.

В каждом городе есть своя башня, размышляла я. В Париже Эйфелева, в Пизе Пизанская... У нас вот – водокачка...

Башня таила страхи. Один раз на самом верху из кармана моей кургузой болоньевой куртки выпал фонарик. Бульк! – далекий всплеск. Упал в бак с водой. Нет больше фонарика. Мне очень страшно, лестница зыбкая, и где-то внизу не видимая в темноте вода. В другой раз – паук. Мы уже спустились обратно и выходили, Борька Тунцов толкнул дверь, на филенку упал дневной свет, и мы узрели его. Он сидел рядом с ручкой. Огромный, сантиметров пять, мохноногий, рыжий, узорчатый. Жуть.

Наконец мы преодолели последний пролет. На крышу вел люк, мы выбрались через него, сели подальше от края. Поселок был как на ладони. Наш дом, мрачные корпуса НИИ, магазин, детский сад, амбулатория. В окнах школьной столовой вспыхивали огни светомузыки – пьянка-гулянка, видать, шла вовсю...

– Куда поступать будешь? – спросила я.

– В этом году не буду. К отцу в кооператив пойду гладильщицей. А ты?

– Не знаю... филфак, психфак, историко-архивный... В Москву куда-нибудь. Не могу здесь больше.

– А мне нравится. Я бы ни за что не уехала.

– Что здесь может нравиться, Тань? В этой глухомани?!

– Друзья... Экология...

– Какая экология, рядом трасса.

– До трассы километр. У меня окна в лес выходят.

Знакомая песня. Где-то я это уже слышала. Да, от мамы. С Капустновой все ясно – она стала клушей еще в школе. Это я хочу вылететь, как шампанская пробка. А они желают землянику собирать. А потом – картошку, а потом – бутылки.

Беседуя с Танькой, я теребила подаренную директрисой гвоздику, и вдруг она распалась на две части: головка оказалась отломленной и насаженной на спичку.

– Смотри. Надо же...

Капустнова подергала свой цветок за макушку, но он оказался нормальным, соцветие держалось крепко.

– Теперь понятно, почему на сцене валялись бутоны. Ты не заметила?

Нет, она не заметила. Танька вообще не придавала значения мелочам.

– Какой теплый вечер.

– Почти как на юге.

Было еще светло. Я смотрела вниз на поселок. Прощай, Лесная Дорога. До свиданья, овраг. Летите, голуби. Вперед, гардемарины. Счастливого рождества, мистер Лоуренс. Хау ду ю ду ю, мистер Браун. С легким паром. Боже, царя храни. Спокойной ночи, малыши. Взвейтесь кострами, синие ночи. Время, вперед. Я люблю тебя, жизнь. Черный ворон, я не твой!