Читать книгу "Вершители. Книга 3. Тень Чернобога"

Он медленно достал из кармана карту, оставленную Велесом. Из двенадцати путевых точек они использовали шесть. Одна, по которой прошли дважды, прогорела дотла. На остальных магические знаки стерлись, потемнели. Шесть оставались нетронутыми. Одна нужна, чтобы вернуть Ярославу. Еще пять…

Данияр разложил карту на столе, снял с большого пальца кольцо и положил поверх карты.

– Темный морок, слуга вечного Хаоса, хранитель миров и страж путевых врат. Возвращаю метки твои нетронутыми.

Она надавил кольцом на первый из пяти знаков, которые собирался стереть. Знаки на поверхности карты внутри шинки[22]22
  Шинка – ободок кольца.


[Закрыть] задымились. От них потянуло сыростью и лесной прохладой, а в глубине промелькнула и растаяла тень призрачного зайца.

Он повторял это раз за разом, пока не стер последнюю из пяти меток.

– Да будет так, – проговорил тихо.

Упершись кулаками в стол, смотрел на карту – испорченные метки чуть дымились, источая едкий запах полыни и пережженного сахара. По лицу поводыря скользили тени: сомнение, обида, отчаяние. Неуверенность в своей правоте – что, если он поторопился, что, если путевые метки окажутся нужны? Он тряхнул головой, прогоняя сомнения.

Страстная уверенность постепенно оттеснила все иные чувства.

Он – обитатель темного морока, порождение Хаоса, первородный. Кому, как не ему, стоит сохранить для всех миров Залог власти, саму удачу?

Он опустил голову, медленно вздохнул.

Сложив карту, убрал ее в карман куртки.

Обратной дороги больше нет. Он выполнил просьбу Велеса, а значит, теперь может действовать так, как считает нужным.

Глава 19
Узнать нельзя понять

Катя ушла в ванную, чтобы уйти хоть куда-то. Побыть одной и понять, что с ней происходит, откуда внутри разрастается это ощущение – горькое, темное, вытесняющее все другие чувства и цвета. Что это? В висках будто молоточком отбивались слова Данияра, а в груди, как от укола, болела и разрасталась обида.

Она смотрела на свое отражение в зеркале: растрепанные волосы, чуть вздернутый нос, круги под глазами и впалые щеки, вид нездоровый и… потерянный. Она в самом деле себя потеряла. Когда?

Когда шагнула за черной кошкой? Или когда приняла силу? В развалинах Александрии или во дворце Мары – уже не важно. Что-то иное, незнакомое теплилось внутри. Оно развивалось, врастало под кожу, пропитывало ее, становясь ее частью. Что это было? Есть ли ему название? Она не знала.

Но был человек, который знал.

Который готов поделиться своими знаниями.

Катя приоткрыла дверь ванной осторожно, чтобы она не скрипнула, ловко выскользнула в коридор. Прислушалась.

– Так надо его споймать раньше, как только к шкатулке подберется, – взволнованный шепот Ярославы из спальни.

– «Споймать», – Берендей фыркнул, передразнил ее. – Его ж еще и с поличным «споймать» надо, чтобы вывел на заказчика.

Ярослава простонала:

– Род мой, какие сложности. Споймать, он и расскажет. Может, и нет никакого заказчика.

– Есть, – тихий голос Данияра. – Царь предполагает, что это византийский император Флавий. Если так, то вор нужен с дневниками в руках. Тогда это можно выносить на заседание веча.

Ярослава вздохнула.

– И как тогда быть?

Данияр отозвался:

– Я думал его встретить сразу, как он окажется в переходе внутри шкатулки, возле двери с изображением грифона, которая ведет к покоям царицы… То есть перехватить его, как он появится с дневниками. Но…

– Что «но»?

Катя прислушалась, затаила дыхание: Данияр говорил тихо, а она боялась упустить самое важное.

– Мы все знаем, что вор – это Темновит. И это не то, с чем можно справиться даже нам двоим с Берендеем.

– Почему двоим? Я тоже чего-то стою. И Катя…

– Даже четверым… Ярослава, это один из высших богов, он есть Чернобог. Как с ним тягаться? Ты, при всех твоих талантах, смертная. Катя… Я не уверен, что ей вообще стоит рядом с ним появляться.

– Почему?

– Есть причины…

В комнате повисла тягостная тишина.

Катя скользнула по коридору мимо спальни в свою комнату и не услышала продолжения разговора.

– Кате нельзя с ним встречаться, – настаивал Данияр, – и чем больше он строит козни, чтобы увидеться с ней, тем больше я понимаю, что он задумал недоброе…

– Да чего ж от него еще ждать? – спросила Ярослава.

Данияр покачал головой, поделился тем, что давно гложет:

– Нет, он ударит Велеса по самому больному. Дневник – это всего лишь повод, чтобы выманить Катю из дворца.

– Так, может, надо вернуть ее во дворец? Велес сможет защитить ее, – предположила Ярослава.

Берендей посмотрел на Данияра с иронией, усмехнулся мрачно. Тот поймал его взгляд, на скулах выступили желваки.

– Нам нельзя во дворец, – отозвался он. – По крайней мере сейчас.

– Да почему нельзя-то? Все одними загадками говоришь, Данияр!

– Потому что она заложная невеста.

Ярослава озадачилась:

– Заложного покойника знаю…

Данияр отвел взгляд, пояснил:

– Невеста то же. Вопрос даже не в браке, а в заложенной вместе с Катериной магии… А она у царевны непростая.

– Ох, могу представить, – Ярослава выдохнула. – А что же делать теперь?

Данияр отозвался мрачно:

– Не знаю пока. У нас еще один день, потом карта Велеса сгорит, и уже ничего не исправишь. На карте остался один переход. Есть мысли, на что его истратить, но это надо решить всем вместе.

– Данияр, а Катя-то знает про заложную невесту? – Ярослава пристально смотрела на поводыря, ахнула, когда тот отрицательно качнул головой. – Так что решать, коли она не знает о главном?

– Велес не хочет, чтобы она знала. Мне приказано молчать…

– И это неправильно, – в разговор встрял Берендей. – Не знаешь правды – ты безоружен.

Данияр вспылил:

– А что изменит ее знание?! Она-то ничего поправить не может, только на отца обиду затаит. Значит, против крови своей пойдет…

– И на черную сторону станет, – вместо него завершила Ярослава и посмотрела внимательно на ребят: – Знаете, как кровь от обиды в венах стынет… И такого натворишь, что потом ввек не отмоешься… Как ни крути, все одно плохо.

* * *

Катя направилась в комнату, но, не успев сделать и шага, остановилась в коридоре – в дверь позвонили.

Девушка затаилась, намереваясь сделать вид, что никого нет дома или никто не слышит. Покосилась на часы: девять вечера. Уже и спать могли лечь!

Шаги по лестничной площадке – и настойчивый стук в дверь.

– Катя! Открой!

– Что ж такое, он еще соседей всех перебудит…

Она распахнула дверь. Молча прислонилась к косяку, уставилась на онемевшего Антона – парень сразу растерял всю смелость, стоило ей появиться на пороге.

– Привет…

– Здоровались уже… Чего хотел?

Она скрестила руки на груди, встала так, чтобы он не прошел внутрь. Он понял, опустил глаза.

– Поговорить. Откуда я тебя знаю?

У Кати округлились глаза:

– Ты в своем уме?

Антон, приняв правила ее игры, тоже прислонился к косяку и скрестил руки на груди:

– Мне знакомо твое лицо. Я видел тебя. Я был здесь – узнал этот подъезд. И ты тоже меня знаешь, это очевидно. Но я не помню откуда.

– Я тебе не гугл.

– Если ты не ответишь на мои вопросы, я буду орать под дверью до тех пор, пока не прибегут твои соседи. Ты этого хочешь? – Он неожиданно схватил ее руку, привлек к себе. Прикрыв глаза, вдохнул запах от ее ладони. – Я даже этот запах помню.

– Это мыло, которое продается в любом магазине, – она выдернула руку.

Где-то рядом лязгнул открывающийся дверной замок.

Катя посторонилась:

– Ладно, входи, задавай свои вопросы и проваливай.

Антон с готовностью шагнул внутрь. Катя не успела закрыть дверь на задвижку, как он уже сбросил с плеч дубленку и пристроил ее на пуфе.

– Итак, главный вопрос: когда и при каких обстоятельствах мы с тобой познакомились?

Его взгляд лихорадочно блестел, на губах играла безумная и решительная улыбка. Катя устало покачала головой:

– Мы с тобой не знакомились.

– Откуда тогда я тебя знаю? Ты мне снишься в странном, старомодном наряде, типа историческом… Еще мне видится какое-то городище расписанное. Тоже похоже на реконструкцию. Это кино? Мы вместе участвовали в съемках?

Катя хмыкнула:

– То есть ты думаешь, что я – этакая киношная знаменитость?

Антон пожал плечами.

– Ну, я этого не говорил… Просто в историческую реконструкцию я не играю, мне это нафиг не сдалось… Но откуда-то же есть эти образы у меня в голове.

– Остается только кино, в самом деле, – Катя отвела от него взгляд. – Но нет. Кино здесь ни при чем. – Совсем недавно он казался ей таким романтично красивым с этой своей длинной челкой и хрустально-серыми глазами с томной поволокой. Она готова была им любоваться просто так. Совсем недавно. Но не теперь.

– О чем я вообще с тобой говорю? – пробормотала она устало и вздохнула. – Уходи, Антон.

– Кать…

– Ты ворвался в мою квартиру вместе с дружками, Афросием и Шкодой, вы наперебой требовали отдать вам посох. А расписанное городище – это Аркаим. Всё, это все ответы на твои вопросы. А теперь уходи, да поскорее!

Он растерянно смотрел на нее, моргал. Катя раздраженно поджала губы, вспылила:

– Да что ж это такое!

Схватив его за локоть, резко развернула и подтолкнула к двери. Решительно ее распахнув, выпихнула Антона на лестничную клетку и захлопнула дверь перед носом.

Шумно выдохнула и подбоченилась. Взгляд упал на его дубленку пристроенную на пуфе.

Звонок в дверь.

– Да что ж тебе надо от меня, – пробормотала она чуть не плача.

Катя решительно дернула ручку двери, на этот раз приоткрыв лишь небольшую щель, и, особо не разбираясь, выбросила дубленку на лестничную площадку.

– Не ходи сюда больше! – крикнула, захлопывая дверь.

Только сейчас она заметила на пороге кухни Данияра – он прислонился плечом к косяку и с интересом наблюдал за сценой. Поймав его взгляд, Катя покраснела. Парень в ответ понимающе улыбался.

– Бесишься? – спросил неожиданно. И тут же сам ответил с мстительным удовлетворением: – Бе-е-есишься. Значит, любишь.

Катя полоснула его взглядом:

– Давай без психоанализа. Твое дело – быть поводырем и изо всех сил заботиться о моей душе.

Данияр усмехнулся. Скрестил руки на груди. И подытожил:

– Я и говорю, бесишься.

Девушка решительно прошла мимо него.

Но, оказавшись одна, задалась вопросом: а не прав ли Данияр? Что она взъелась на Антона? По сути, их ничего не связывает, он ей ничем не обязан, как и она ему. Да, понятие порядочности никто не отменял, но… «Тем более что он даже не знает, в чем виноват», – напомнила она себе.

Катя легла на кровать, обняла подушку. По потолку бродили продолговатые тени, свет фар скользил по стенам. Она прикрыла глаза, представила свою прежнюю жизнь: спокойные вечера за книгой, уютный плед, запах готовящегося ужина, болтовня с мамой, планы на будущее, страх поступления в университет. Все осталось в прошлом. Но что она получила взамен?

Ярославу. У нее никогда не было сестры или такой близкой подруги.

Антона. Первый поцелуй – это же много, верно? Это навсегда. Хоть он и не настоящий, и вообще… Антон, конечно, был теперь словно перевернутой страницей в давно прочитанной книге. В том мире, из которого она ушла безвозвратно, где навсегда остались мама и уютный плед.

Берендея. С ним тепло и надежно. И он сказал, что выбрал ее. И правда, выручал не раз.

Данияра. Из-за него неспокойно на душе, болит и ноет, и хочется в подушку уткнуться и плакать. И представлять, что это его грудь. Его образ – самый яркий, укутанный тайной. Непонятно, на какую сторону и на какую чашу весов его поместить, поэтому он и остается в центре, занимая все воображение. Силуэт в окне. Немного мрачный, наполненный невероятной стихийной силой. Будто ветер на вершине утеса. Или прибой на каменистом берегу. Или…

Она осеклась.

«Ты влюбилась?» – усмехнулась она про себя.

Кажется, прозвенел звонок. Кто-то пришел. Мужской голос. И Ярушка что-то говорила.

Катя не слышала. Уткнув лицо в подушку, она спала.

* * *

Рауль Моисеевич медленно шел к автобусной остановке. Увиденное сегодня, конечно, не могло быть фокусом. Но и в реальность, в которой живые люди превращаются в иглы и обратно, его жизненный и врачебный опыт тоже отказывался верить. Раны на теле юной особы, которые он только что осмотрел, – не часть ли какого-то сатанинского обряда? Рука в нерешительности потянулась в карман – за клочком бумаги с телефоном Виктора Геннадьевича Лескова, недавнего знакомого следователя. Но с другой стороны – что он ему скажет? Что донимает граждан своим беспокойством, что ходит в эту подозрительную квартиру? А раны и ожоги – да мало ли где человек мог так обвариться? Не смертельно, хоть и неприятно. И заживать, скорее всего, будет долго.

Он убрал листочек обратно в карман.

Доктор шел и шел вперед, чуть опустив голову и спрятав ее от ветра. Вечер разгорался желтыми огнями, а он давно прошел мимо нужной автобусной остановки.

Так, сам не заметив этого, Рауль Моисеевич обнаружил себя у подъезда Катиного дома. Оглянулся в недоумении.

– Как это я так?

Растерянно огляделся – точно, этот же дом. Эта же улица. Пожал плечами.

– Ну, зайду тогда, простит молодежь мое старческое беспокойство, надеюсь, – он решительно дернул дверь подъезда.

Поднявшись на четвертый этаж, позвонил и на всякий случай проговорил в замочную скважину:

– Это доктор, я был у вас сегодня.

Он едва успел договорить, как дверь распахнулась: на пороге оказался незнакомый юноша, темноволосый, решительный.

– Добрый вечер. Хочу взглянуть еще раз на больную. – Ему отчего-то стало неловко, что солгал, поэтому добавил: – На самом деле шел домой, а ноги сами привели сюда. Чудеса сегодня происходят…

– Да, чудеса, – юноша странно повел плечом, посторонился, пропуская его внутрь. – Ярослава как раз проснулась. Будете чаю? Вы замерзли.

Рауль Моисеевич кивнул. Сбросив куртку и разувшись, прошел в ванную – помыл руки. И только тогда заглянул в комнату: его пациентка морщилась от боли, переворачиваясь на бок. Заметив доктора, удивилась:

– Ой, вы? А чего это?

– Дай-ка раны твои посмотрю.

– Лучше уже, честно.

Она снова перевернулась на живот, поправила сорочку.

– Где ж тебя так угораздило-то? – пробормотал доктор, а про себя отметил, что ранки и порезы выглядят так, будто их уже неделю успешно лечили. Почти сошли на нет небольшие порезы.

– Не повезло просто, – уклончиво отозвалась больная.

Рауль Моисеевич прищурился:

– А этот, который светловолосый, только в иглу умеет превращаться?

Девушка замерла. Изумленно посмотрела на доктора:

– Только.

– Хорошо.

– Что хорошего-то? Он зачем вам открылся-то? – девушка начинала злиться, от этого раны становились ярче и проступали на белой коже.

Доктор дружески похлопал ее по руке:

– Ну-ну, не злись, пожалуйста… Ишь какая сердитая. Ничего ж страшного не случилось, я никому ничего не рассказал, да и не собираюсь. Или вам, как в фильмах, говорить посторонним запрещается и теперь у вас всю магию заберут?

Ярослава уткнулась в подушку, засмеялась:

– Да уж прям… Только, ежели кому проболтаетесь, того уж придется в жабу превращать.

– А ты умеешь?

Ярослава обернулась, кивнула утвердительно:

– Умею. И в жабу, и щуку. И в собаку подворотную… Рауль Моисеевич пожал плечами:

– Ишь ты какая. Настоящая волшебница, выходит? – девушка опасливо кивнула. – И где ж вас таких учат?

– В Аркаиме… Не верите мне, да?

Доктор уже не знал, чему верить. Конечно, не в магию, но все-таки. Девушка хлопнула в ладоши – между ними загорелся светлый голубой шар, будто электрический.

– Это светозар.

Она сделала руками что-то вроде водоворота, будто размешивая невидимую кашу в котелке, – из-под пальцев выскользнуло серое, будто сигаретный дым, облако.

– Это темный морок. Он нам служит.

Будто в подтверждение ее слов внутри облака мелькнули острые ушки, выглянула любопытная мордочка и выскользнула из глубины призрачным зайцем. Чуть увеличившись в размере, зверь подпрыгнул. Поймав светозар, стал с ним играть – перекатывать между передними лапами.

– Чудеса, – прошептал Рауль Моисеевич.

– Вы добрый. По глазам вижу, – девочка аккуратно присела. – Только вы… одинокий больно.

– У меня дочка, внуки… – доктор улыбнулся. Улыбка получилась странная, потерянная.

– А в сердце тоска. Холод чувствую.

Рауль Моисеевич вздохнул, но промолчал.

– Поэтому вы сюда и вернулись. Потому что дома холодно и пусто.

– Ты просто цыганка, – он скептически хмыкнул. Но отрицать не стал.

Девушка качнула головой, заправила за ухо пушистую прядь.

– Нет. Это морок вместо вас говорит. Он вокруг вас кружится. Он вам всю жизнь помогает людей врачевать. Вы, правда, думаете, что это опыт, везение, интуиция…

– Ну-ну, так уж морок этот твой помогает, – доктор обиделся. – Я все-таки в институте учился, у меня практика… Чутье…

– Так и я о том: только истинному мастеру своего дела морок служить станет. Из всего этого складывается призвание.

Рауль Моисеевич молчал.

– Ишь ты, призвание… Интересно ты говоришь, красавица. – Он поднялся. – Выздоравливай. Завтра еще, может, загляну… Если заскучаю.

Подмигнув, он вышел в коридор. Его вроде бы еще чаем напоить обещали.

* * *

Она пробудилась внезапно.

Город за окном наконец стих. Три часа ночи. Прислушавшись, не услышала ни голосов, ни шорохов. Села на кровати и огляделась. Укутавшись в ее плед и вытянув ноги до середины комнаты, в кресле спал Данияр.

Кате стало неловко: она не подумала, что ребят надо куда-то уложить, безответственно уснула. Хозяйка, называется.

Осторожно опустила ноги с кровати, встала.

Дверь в коридор оказалась приоткрыта, из ванной доносился храп – это прямо в ванне, закинув руки за голову, спал Берендей. Испугавшись собственного храпа, он сонно подскочил, пробормотал что-то себе под нос, устроился удобнее. На этот раз – тихо посапывая.

Ярослава спала в маминой комнате.

Катя прошла на кухню и притворила за собой дверь, будто отгораживаясь от сонного царства. Огляделась.

Итак, тень, что видела она в морочном коридоре, – тень Темновита, Чернобога. Он бог. Он равен Велесу. Он говорил, что хочет ей помочь. Зачем? Зачем ему помогать дочери Велеса? Да еще вот так, тайком? Значит, или он лжет, или его помощь направлена против Велеса. Он сказал, что в ней его кровь, что отец приготовил для нее участь стать изгоем и проклятой тенью. Он сравнивал себя с нею, говорил про схожесть судьбы и что вина – на отце, на Велесе.

Догадки роились одна другой страшнее и нелепее.

Если он в самом деле Чернобог, то мог уничтожить ее и в Дряговичах, и у Изенбека, это было очевидно. Значит ли это, что ему можно доверять? «Он сказал, что не причинит мне зла», – напомнила себе Катя. Это важно, но насколько?

Она мучительно соображала, что делать. Паника нарастала, застилая глаза: карта сгорит, и она ни отцовские дневники не вернет, ни узнает, что происходит.

Взгляд упал на брошенную на подоконник Данияром куртку – из внутреннего кармана торчал желтоватый уголок начертанной Велесом карты. Катя подошла ближе.

Щеки горели, в висках пульсировала кровь. Оглянувшись на дверь, Катя осторожно потянула за уголок и вытащила карту, с помощью которой они так замечательно скрытно передвигались. Небольшой, сложенный вчетверо плотный лист, шероховатый, с мягкой поверхностью. Девушка дрожащими руками развернула его: шесть отмеченных точек выгорели, оставив после себя потемневшие очертания, одна из них – та, по которой ходили дважды, – обуглилась и потемнела. Осталась еще одна точка.

Катя вгляделась в нее – аккуратный узорный оттиск. Внутри размашисто начертаны буквы В и С, оплетенные завитком, будто вьюном. Девушка догадалась: это подпись отца.

Вот только Катя точно помнила, что в начале путевых точек было больше. Она вызывала в памяти карту, которую видела в руках Велеса. Больше десяти, определенно больше десяти точек. Сейчас же их было лишь семь. И только одна – по которой еще можно пройти.

Она дотронулась пальцем до нетронутого перехода, будто к горячему углю прикоснулась. Отдернула руку. Внимательно посмотрела на палец. Удивилась: ожога не было. Естественно: Данияр использовал особое кольцо с небольшим шипом, которое прокалывало кожу на его пальце. «Стандартная плата», – так он говорил.

Она выдвинула ящик с приборами, достала нож для чистки овощей – неудобный, оттого почти нетронутый. Катя постоянно об него колола пальцы. Что ж, отличная замена загадочному кольцу Данияра.

Разложила карту на столе. Достала из кармана алатырь, приложила к карте так, чтобы луч света от уличного фонаря, проходя через него, фокусировался на путевой точке. Представила тот коридор, что снился ей последние месяцы и в который утянул ее Темновит из апартаментов Изенбека, занесла руку над картой и уколола палец. Надавив на ранку, она дождалась, пока капля крови упадет на последнюю путевую точку. Сжалась, улавливая, как дернулось пространство вокруг, как повело стены, а в легкие будто залили горячий воск. И тут же ее будто ветром подхватило, утягивая в воспоминание. Душный, тяжелый сумрак перехода. Широкие своды. И звук одиноких шагов.

– Я знал, что ты вернешься, царевна…