Читать книгу "Жар Севера. От любви до ненависти"
Автор книги: Евсения Медведева
Жанр: Эротические романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: 18+
сообщить о неприемлемом содержимом
Евсения Медведева
Жар Севера. От любви до ненависти
Пролог
Ты пахнешь как свобода…
Его слова въелись в саму душу!
Пять лет работы в СК… И я была уверена, что всё знаю об опасных мужчинах. Бандиты, убийцы, насильники. Я говорила с ними, я задерживала их, я сажала их за решётку. Думала, что меня уже ничем не проймёшь!
Но я ошиблась…
Бояться нужно не отморозков с серой моралью.
Бояться нужно мужчин, напитанных силой. Тех, чья нерастраченная любовь превращается в порох. Тех, чья накопленная страсть полыхает ярче пожара.
Всего одно касание, и мои принципы рассыпались в труху. Всего один поцелуй, и я забыла про свой зарок не влюбляться… Забыла, что следователь и подозреваемый – это не история любви, это статья Уголовного кодекса.
Бродила по квартире и не могла найти себе места. Слонялась из угла в угол, проверяя сигнал мобильного телефона. Смотрела в окно, прислушивалась к шагам в подъезде. И то и дело поглядывала на стену прихожей, в которую меня однажды впечатали, демонстрируя всю сокрушительную мощь мужской силы.
– Успокойся, Кира. Успокойся! – зарылась пальцами в волосы, чуть оттянула у корней, пытаясь заставить кровь прильнуть к голове. – Ты – следователь! Ты взрослая и умная женщина. Не нужно поддаваться истерикам! Он придёт…
Придёт? Ведь придёт же?
«Я еду к тебе… Нам нужно срочно поговорить!»
И после той СМС я уже три часа не нахожу себе места от обилия вопросов!
Ты влюбилась, дурочка… В самого неподходящего мужчину на планете. Ты же себе обещала: никаких чувств, никакой привязанности, никаких «долго и счастливо». Ты знала, на что идешь!– довольно убедительно вопил здравый смысл, но его доводы были слишком абстрактны. И бессмысленны…
Нас с детства учат, какими должны быть любовь, семья и твой мужчина… И порой эти стереотипы продиктованы обеспокоенными родителями, желающими лишь добра своему чаду. Вот они и рисуют безопасный образ.
Но что делать, если одним днём в твою жизнь врывается пышущий силой и яростью зверь? От него веет опасностью и пеплом… Пеплом твоего спокойствия.
Резкий стук в дверь прозвучал набатом…
Рванула в прихожую, дернула замок и замерла. На пороге стоял высокий мужчина. Он даже не поднял головы, продолжая что-то печатать в телефоне.
– Алфёрова Кира Вадимовна? – сухой и до смешного официальный голос превратился в эхо, скользящее по сонному подъезду дома.
– Горохов, ты что, амнезию заработал? – нервно хохотнула я и взяла себя в руки, заткнув пасть вопящей внутри тревоге. – Как ты за пару часов умудрился меня забыть?
Я нарочно припала к дверному косяку, заглядывая за спину коллеге из столицы. На лестничном пролете переминались оперативники. Они были смущены, растеряны и оттого не смотрели мне в глаза.
Очень интересно…
– Что с НИМ? – выдохнула я, не успев проглотить свои же слова.
Дура… Ну почему ты не прикусила язык???
– Вы о ком-то конкретном? – Горохов наконец-то оторвал взгляд от телефона, и его чёрные, как ночь, глаза вонзились в меня.
Хотел напугать, но тем самым только одолжение мне сделал. Всего один взгляд, и меня словно пощёчиной разбудили.
Дура! Возьми себя в руки! Ты – следователь… И это приглашение в игру.
– Побудьте тут, – бросил Горохов через плечо и буквально силой втолкнул меня в квартиру.
– Эй, «ревизор столичный», у тебя что, есть постановление на обыск? – я усмехнулась, и вышло даже очень естественно. – Ты помнишь? Частная собственность и прочее бла-бла-бла…
Машинально отошла к тумбе, в которой лежало моё табельное оружие. Чуть поддела ящик и прикрыла корпусом, но руку держала наготове.
– Горохов Эдуард Юрьевич, следователь по особо важным делам, – заученно и безэмоционально отчеканил «гость» и сунул мне под нос свою корочку, будто я её никогда не видела.
– Ну, говори… Что нужно? – я посмотрела на часы и нахмурилась. – Три часа ночи, а ты вламываешься, словно до утра твои особо важные дела подождать не могут. Или ты до сих пор обижен, что я отказалась пойти с тобой на свидание?
– Ты же не спишь… – Эдик вшагнул в квартиру, даже не думая разуваться, и начал сканировать помещение взглядом. – Свет везде горит, телевизор без звука. Ждёшь кого? А он не пришёл? Да? И не придёт…
У меня похолодели пальцы, кровь отлила от сердца, замедляя его толчки. Зато вот в голове все ожило, новая волна мыслей зашуршала испуганными птицами. Сирена опасности врубилась мгновенно, и надежды на визит вежливости рассыпались в труху.
– Ненавижу прелюдии, Горохов.
– Без прелюдий? Ну, конечно… – он сипло рассмеялся, наслаждаясь минутной властью. – Алфёрова наверняка любит пожёстче. Так странно, а ведь о твоих романах в управлении все молчат. Но я уверен, что такой суке, как ты, нравится, когда её тра… Ну, ты поняла. Без нежностей.
Горохов колыхался, как простуженная чайка, и всё время мотал головой, отбрасывая со лба отросшую челку.
Я поморщилась. Ненавидела у мужиков патлы… Все эти современные начесы, стильные укладки, к вечеру превращающиеся в сальную мочалку. Б-р-р-р… Противно. Да и сам Горохов был таким: скользким, мерзким, мелочным.
– Не того ты выбрала, Алфёрова, – вдруг зашептал Горохов и рванул ко мне. – Не того…
Его ледяные пальцы вцепились мне в локоть. Оттолкнул от тумбы и с грохотом захлопнул ящик с оружием.
– А кого надо было? – в тон ему ответила я, демонстрируя, что так просто меня не напугаешь. – Тебя?
– Я всё равно его посажу… Он – преступник! Он – мразь, продавшая Родину. И то, что его выпустили – ошибка системы. Но я эту ошибку исправлю – с твоей помощью или без тебя.
– Ты бредишь… Перенапряжение. Понимаю… Такое рвение выслуживаться – очень энергозатратно для организма, – я максимально гаденько улыбнулась и вырвалась из плена его холодной ауры. – Отвали от меня!
Да от него же несло обидой и яростью. Но на кого он злился? На меня за отказ? На то, что слишком слаб, чтобы соперничать с настоящим мужчиной?
– Ты сейчас поедешь со мной, – Эдик сдернул с вешалки мою куртку, сунул в руки сумку и потянул к выходу, но открывать дверь не торопился.
Я чувствовала, что он не всё сказал… А по тому, как бегают его глаза, по его тихой истерике стало понятно, что главное меня ждет впереди. И Горохов не разочаровал…
– Ты, Кира, откажешься от своих показаний. Откажешься от алиби своему бандиту, – зашипел он и вдруг прижался лбом. – Заявишь, что в ту ночь его с тобой не было. Ясно?
Эдик медленно втянул воздух, зарылся в мои волосы, и по его телу пробежала крупная дрожь.
О… Я знала эту реакцию. Это конвульсия желания, которому никогда не стать реальностью. Он таращился на меня, как перевозбужденный бык. Скользил по тесной футболке, по оттянувшемуся вороту. Но его вожделение было смешным для меня.
– Подумай, девочка! Не совершай ошибок… Тебя ждёт карьера, столица, повышение! Я помогу, Кира, – шептал он с жаром, а меня тошнило и от его запаха, и от его рваных касаний. – У тебя все впереди… Найдёшь нормального мужика без уголовного прошлого. Просто скажи, что его с тобой не было. Всего пара слов, и я позабочусь, чтобы никто и ничего не узнал!
– Боже, Горохов, ты что, мне угрожаешь? Требуешь, чтобы я пошла на должностное преступление? – я нервно хохотнула и в очередной раз вырвалась из его рук, подавляя приступ тошноты.
Забрала свои вещи, надела куртку, вынула из тумбы ствол, стараясь не смотреть в глаза этому подонку.
– А если откажусь?
– Пойдёшь с ним под ручку… – прохрипел Эдик, смакуя каждое слово. – И вместо обручальных колец звенеть будут наручники. Всё просто, Кира, ты либо в системе, либо против неё! Я всё равно его посажу, с твоей помощью или нет. Но если без…. Ты сгниёшь вместе с ним в тюрьме, это я тебе обещаю!
– Мне вот интересно, а мужикам дар обещаний вводят с первой прививкой в роддоме?
– Ты дура, Алфёрова… Такие подонки, как твой Север, умеют только брать и предавать. Вот и сейчас ты одна… А где же этот твой принц бандитской наружности?
Горохов расхохотался, и в его смехе было столько угрозы, столько злорадства, что противно стало. Но вместо ответа я толкнула дверь и вышла из квартиры.
У подъезда стояла патрульная машина. Проблесковые маячки скользили по фасадам сонных двухэтажек, заглядывая в окна. Пользуясь темнотой, я прямо в кармане разблокировала телефон, молясь, чтобы последний вызов был сделан моей подруге, и ткнула пальцем…
Шла мимо клумб с пахучими лилиями и нарочно тормозила. Завязала шнурки на одном ботинке, затем на другом… Потянулась и нарочито звонко зевнула, не удержавшись от удовольствия зыркнуть на Горохова.
Но ещё я внимательно смотрела в знакомые окна дома напротив. И не прогадала… В спальне зажегся ночник, а через несколько секунд дрогнула занавеска. Инга не могла проигнорировать режущие темноту маячки и выглянула.
Моя подруга не дура… Нет. Она всё поймёт!
Горохов не упустил возможности меня унизить перед теми, кто ещё недавно боготворил, боялся и признавал мой авторитет. Он догнал меня у машины, резко открыл заднюю дверь и с силой втолкнул в салон, пренебрежительно бросив оперативникам:
– В управление её!
Ночной город проносился за окнами, а я пыталась сосредоточиться на фактах. Мне нужно было успокоиться и всё взвесить. Можно было подёргаться, оснований на моё задержание у него нет и быть не может. Собственно, как нет и постановления на задержание, иначе бы мне стукнули коллеги. Но искушение выяснить его мотивы победили. Поэтому я спокойно делала вид, что напугана, покорна и готова к разговору.
Родные стены управления встретили меня тишиной… Охранники на КПП понуро опустили головы и даже не стали досматривать, а придурок Горохов, упиваясь торжественным моментом, и вовсе забыл об этом.
Коридоры ухали эхом наших шагов, но недолго. Эдик грубо дёрнул меня и толкнул в переход крыла с комнатами для допросов.
Помещение было уже готово. После мрака сонного здания холодный свет ослеплял. Раздражал и выбивал из зоны комфорта. Но проблема в том, что я тоже часть системы и прекрасно знаю, что будет дальше. Давление, шантаж, угрозы, послабление… Меня будут расшатывать, как шлюпку на волнах бури.
– Итак, – Горохов плюхнулся на стул напротив, бросил на стол наручники, как напоминание, что может случиться.
Позёр сраный… Он затянул какую-то заунывную песенку и начал перебирать документы. Стопка была внушительной, а он не торопился, делая вид, что содержимое полностью его поглотило.
Ну, давай поиграем. Тяни время, мне это только на руку.
Эдик нервно вздрогнул от сигнала входящего сообщения, а когда потянулся к смартфону, неловко толкнул стопку и не обратил внимания, что из-под газеты выглянул кончик синей папки.
По телу пробежала дрожь, я заёрзала, пытаясь справиться с взорвавшимися эмоциями. Но это было непросто, потому как слишком хорошо знала, что именно хранится в папках этих цветов.
Засекреченная информация… Уголовные дела, чтобы заглянуть в которые, нужно обойти сто инстанций, и тебе все равно откажут.
Горохов был так увлечен своей театральной постановкой, что совершенно ничего не замечал. Ни моего состояния, ни взгляда, приклеенного к документам, ни того, что я на миг перестала дышать.
Нужно добраться до той папки… И почему он её прячет? Почему завернул в газету? И откуда у него доступ к закрытому архиву?
– Алфёрова-Алфёрова… Голубушка, ты подумала? – Горохов посмотрел на часы, толкнул ко мне ручку, лист бумаги и откинулся на спинку стула, сложив на груди руки.
Я видела, как он нарочно напрягается, демонстрируя мускулы. Позёр столичный и обиженка с корочкой вместо мозгов.
– Напиши, что алиби дала под давлением. Что никакого Севера у тебя дома не было. И всё… Ты получишь отпуск, а после вернёшься отдохнувшая, загорелая и протрезвевшая, – Эдик медленно навис над столом и попытался схватить мои руки, но я отпрянула. – Поверь, ты ещё спасибо скажешь. Выспишься и поймёшь, что чуть не стала орудием в руках подонка.
Я улыбнулась, всматриваясь в бегающий взгляд Горохова. Он отчаянно подбирал аргументы, прощупывая мою реакцию.
– Кира, мы с тобой должны сажать подобную шваль, а не давать им алиби. Я тебе обещаю, что суд будет быстрым, и он оперативно вернётся туда, где ему и место.
– И где же ему место? – я усмехнулась, а после взяла ручку и начала крутить её меж пальцев.
– В тюрьме…
Горохов скалился, понимая, что у него получилось загнать меня в угол. Нарушить закон? Или самой стать жертвой? Предать человека, которого уже однажды прокрутили через мясорубку системы, забрав семнадцать лет жизни? Или лишиться карьеры…
Я буквально слышала, как скрипят весы моей морали.
Правда или ложь?
Своя шкура или судьба другого человека?
– Эдуард Юрьевич! – дверь с грохотом распахнулась и с такой силой врезалась в стену, что на пол посыпалась штукатурка. – Это же ЧП какое-то!
На пороге допросной стояла моя подруга.
Я проглотила вздох облегчения, маякнула глазами на стопку документов, давая понять, что не уйду, пока не выясню, что он там такое прячет.
Инга сверкнула яростным взглядом и продефилировала по кабинету.
Я даже засмотрелась на это грациозное, но грозное представление. Инга не просто успела проснуться и примчаться. Она была собрана, причесана, а прокурорская форма с готовностью облегала ее точеную фигурку. Инга подошла к Горохову, звонко отбивая ритм тонкими каблучками, нависла над ним и вспыхнула фирменной улыбкой, против которой наука ещё не нашла антидота.
И лишь я заметила шёлковый уголок ткани, торчащий из-под кителя. Очевидно, Инга так торопилась мне на выручку, что не заметила, как прижала пояс своего любимого желтенького халата.
– Что случилось? – Горохов дернулся и вскочил, машинально собрав папки в стопку. Было видно, как он нервно восстанавливает дистанцию с пышущим яростью прокурором на шпильках.
– А то, что на вас поступила жалоба! – громыхнула Инга и ударила кулаком по столу. – Вы же говорили, что у вас всё улажено! На каком основании был произведён допрос Аничкина?
– Не понял, – Горохов нахмурился и нервно прошёлся кулаком по лбу.
– За мной! – яростно гаркнула Инга и засеменила прочь.
– Глаз с неё не спускать! – крикнул Эдик конвойным, оставшимся за дверью. – Я вернусь через пять минут и если не найду её здесь, вы у меня шаурму отправитесь продавать у метро. Ясно?
Я уже не слышала его угрозы. Игнорируя пристальные взгляды конвойных, потянулась к стопке документов. Парни не подали вида, лишь отвернулись, даруя мне драгоценное время. Вытянула газету со спрятанной в неё папкой.
Секунда… Удар сердца. Вторая. Остановка сердца…
Сдернула резинку с папки, и на стол выпало старое пожелтевшее от времени дело. Титульник был заполнен вручную, документы местами набиты на печатной машинке.
Уголовное дело… 2008 год.
– Север Андрей Витальевич… – его имя вырвалось с хриплым стоном, причиняя вполне физическую боль.
Я быстро скользила взглядом по сухим анкетным данным, едва сдерживая свист.
Помимо фактов, о которых Андрей не соврал, тут было множество других интересных моментов, о которых он умолчал, памятуя о секретности. Смешно… Его уничтожили, бросили и подставили, а он все равно охраняет секреты страны.
Так же бегло я просмотрела обвинение, подписанное прокурором, доводы следствия, улики. И добралась до самого важного…
Вытянула старую ксерокопию его показаний, бережно расправляя загнувшиеся кончики. И вот тут по коже пробежал мороз… Хватило всего пары строк, чтобы меня подбросило на стуле!
Я невесомо скользила пальцем по кривым строчкам, сжимала истончившийся лист и вбирала пугающую суть.
«Я был внедрён в ОПГ Денисова… Мною регулярно составлялись отчёты, которые я передавал связному – подполковнику…»
Строчка так не вовремя оборвалась, словно желая меня предостеречь, подготовить… Пальцы задрожали, я перевернула лист, и фамилия сама бросилась в глаза.
Мир остановился. Время замерло… А моя психика со злым скрежетом треснула, отпечатывая на сетчатке до боли знакомую фамилию.
Из глаз покатились злые слезы, я затряслась, вновь и вновь вчитываясь в протокол, лелея надежду, что ошиблась, что перевозбужденный мозг просто неверно прочитал имя, должность! Однофамилец?
Но нет…
– Они возвращаются, Кира Вадимовна! – зашипел конвоир, ударив кулаком в дверной косяк, чтобы привести меня в чувства.
И это подействовало… Сердце снова забилось, а руки уже потянулись к телефону, который у меня забыли изъять.
– Пара секунд, Игорь! – шикнула я и начала фотографировать нужные страницы.
Чёрт подери, копирование секретной информации – статья… Но Горохов сам виноват!
Дистанцию и скорость приближения отбивали каблуки моей подруги. Я быстро сунула телефон под пояс джинсов, собрала документы, спрятала папку в газету. И к моменту, когда их голоса стали отчетливыми, я уже скрыла следы преступления.
Вытерла слезы, выдохнула и подхватила ручку, выводя на предоставленном листке бумаги свой ответ настоящему подонку и мрази.
– Ты опустишь её, либо я дам делу ход! – шипела Инга, продолжая двигаться в мою сторону.
– Боже, прокурор Имперова мне угрожает? – рассмеялся Горохов.
– Нет, обещаю… Я сейчас же забираю Киру. А завтра встречаемся и думаем, как поступить дальше. Выбирай, либо я сейчас делаю два звонка, либо ты отступаешь. Первым звонком я вызову самых лучших адвокатов.
К моменту, когда Горохов появился на пороге, я закончила своё творчество. Он застыл в дверях. А я поднялась, сдернула лист бумаги, на котором вывела:
«Да пошёл ты, Горохов!»
Инга подвесила тяжелую паузу, смакуя растерянность Горохова. Так странно… Сексисты, ненавистники женщин, порой проигрывают в самых простых битвах. Вот и сейчас он поджимал губы, не сводя глаз с моей рыжей львицы в погонах.
– А вот вторым звонком я подниму на уши все смежные структуры. Боже, это станет нашей любимой байкой! Как приезжий следак без постановления допрашивал следователя СК… Что скажет собственная безопасность? Быть может, они заинтересуются не Алфёровой, а тобой?
Ой, знала я этот тон… Инга учуяла запах крови и уже не отпустит свою жертву.
Я нагло откинулась на спинку стула и подняла лист, как транспарант. Конвойные едва сдержали смешки, а Горохов стал покрываться красными пятнами ярости.
А что? Не любишь, когда унижают? Только тебе можно, придурок?
– Эдичка, учи матчасть. УК РФ у нас един, – шипела подруга, подходя ко мне ближе. – И помни, что для прокурорской проверки не нужны доказательства. Достаточно жалобы… и даже анонимной. А приезжих, и тем более столичных, у нас так не любят! Сколько будет желающих донести на зарвавшегося следователя, пусть и по особо важным делам?
Горохов застыл, всматриваясь в лист с нацарапанным мной творчеством, словно до сих пор не мог прочитать.
– Идём, Кира, – шепнула Инга и махнула рукой, а я успела заметить, как трясутся её пальцы.
Я собрала свои вещи, а затем со всей дури ударила Горохова в грудь, вручая ему приглашение в эротическое путешествие.
– Знаешь, Горохов, обидчивый мужик хуже импотента. Твои фрикции бессмысленны и смехотворны, и какая бы горячая баба ни имитировала удовольствие под тобой, делать она это будет из жалости!
Я подошла ближе. Наступив на горло своему отвращению, склонилась в его уху, стараясь не дышать гнилью его натуры, и снова зашептала, но так, чтобы и конвойные это слышали:
– Так вот… Мне тебя жаль! Ты можешь меня уволить, можешь сломать карьеру. Но знай, что теперь я буду всегда за тобой… И не потому, что вторая, а потому что стану тенью и узнаю, кто тебя, следователя по особо важным делам, купил с потрохами… Адьёс!
Я обогнула придурка и вышла в коридор, поблагодарив конвойных коротким кивком. Инга схватила меня за локоть и потащила к выходу. И чем дальше мы были от допросной, тем громче бились наши сердца.
Мы выбежали на крыльцо, суетливо сбежали по лестнице, прячась в густой аллее. В лицо ударил свежий предрассветный ветерок, горизонт уже наливался малиновым заревом, но я не видела красоты, потому что из глаз текли слёзы.
И лишь когда окна управления скрылись из вида, Инга дернула меня за локоть, останавливая бег.
– Чёрт, Кира, я думала, у меня сердце выпрыгнет, когда увидела тебя из окна, – подруга прижалась ко мне всем телом. От неё веяло теплом, разрушенным сном, сладкой ванилью и солью вырвавшихся слёз.
– Не выпрыгнуло, – сухо выдавила я. – А вот я сейчас сдохну, подруга. Я знаю, кто предал Севера…
Рассказать правду – потерять его навеки. Промолчать – потерять саму себя…
Непростой выбор, да, следователь Алфёрова?
Глава 1
… за семь месяцев до пролога.
Вдох…
Влажный воздух ворвался в лёгкие порцией сладкого киселя. Вязкий, липкий, до мурашек холодный!
Это и есть вкус свободы? Без примеси затхлости бетонных стен и промозглости карцера, из которого меня почти не выпускали?
Семнадцать лет, и я забыл, что воздух пахнет ветром, снегом, землёй.
Чёрт подери… Сколько ночей я убил на эту картинку? Лежал на шконке, прокручивал одну и ту же сцену: скрип ворот, лай собак, но уже за спиной… Затыкал пасть своему зверю, обещая, что как только вырвемся из клетки, как только вдохнём вкус воли, я отпущу его! Да лишь бы свалить на хрен отсюда! От этих решеток, ледяных стен, колючей проволоки и… и от смердящего ощущения отчаянья.
Ты привыкаешь слушаться, подчиняться. Договариваешься со своей гордостью, обрастаешь компромиссами. И всё время твердишь себе одно и то же: «Я – никто… Тень и заключенный с личным номером на робе».
И в какой-то момент ловишь себя на мысли, что жизнь твоя кончилась… Но упрямое сердце все билось и билось. Существуешь, смирившись, что каждый новый день – клон предыдущего. Полная предсказуемость: график, работа, прием пищи…
Чёрт, как красиво…
Из неглубокого оврага поднимался тревожный молочный туман. Густая дымка тянулась по сугробам, цеплялась за голые инистые ветки, укрывая марево солнца за серыми тучами.
В этой зыбкой мгле стирались очертания, покосившаяся остановка и силуэты снующих у стен людей. Все двигалось, но как-то бесшумно, замедленно.
Дернул плечами, накинул капюшон черной аляски, зарылся лицом в воротник и двинул в гущу тумана, туда, где ещё мгновение назад просматривалась извилистая дорога.
Рука то и дело тянулась к внутреннему карману, где в обычном почтовом конверте лежало все самое ценное: рассохшаяся верёвочка с золотым крестиком, часы, каким-то чудом уцелевший отцовский перстень и справка об освобождении из мест заключения.
Небогатый скарб… Но зато мой!
Когда глаза привыкли к туману, я заметил чуть сгорбившуюся фигуру у ржавой «пятерки». Невысокий мужичок смотрел на унылый серый забор и о чем-то думал.
– Сигареткой не угостите? – прохрипел я и вдруг улыбнулся, совершенно не узнав собственный голос. Горло садануло, словно наждачкой прошлись, разрывая слизистую в кровь.
Мужчина встрепенулся, но замешательство было недолгим. В его глазах не было страха, лишь горе, обреченность и до оскомины знакомая тоска.
Наш клиент… Либо сам на свидание приехал, либо просто курьер. На чужой боли некоторые неплохие бабки делают. Родители за своих щенков последнее отдадут.
Мужчина быстро закивал, суетливо захлопал по карманам старенькой куртки.
– Конечно, сынок…
От слова «сынок» меня перетряхнуло, как от удара током. Оно врезалось между ребер острым «пером», там и застряло, стянув грудную клетку опоясывающей болью. Я даже машинально руку отдёрнул, получив в ответ недоумевающий взгляд. Но мужик сделал вид, что не заметил странности моего поведения и шустро нырнул в салон машины, достал целую пачку сигарет и зажигалку.
– Забирай, – незнакомец вложил пачку в мою ладонь, с силой сжал пальцы, игнорируя попытку сопротивления.
– Да мне одну сигарету…
– Бери-бери, сынок. Не спорь, – мужчина похлопал меня по плечу и вновь отвернулся для наблюдения за тюремными стенами, словно интереснее ничего и быть не могло.
Я сжал челюсть, что аж зубы скрипнули, но подгон забрал. Внутри все клокотало, злость распирала, то и дело норовя выплеснуться, но я стерпел… Тактично потрепал дядьку по плечу и шагнул с обочины на дорогу, ведущую к трассе.
– Удачи тебе, сынок… И ты это… не возвращайся сюда, – прохрипел мне в спину напутствие незнакомец.
Не возвращаться?
Я замер на мгновение, непроизвольно втянув голову в плечи.
Да я тут изначально и оказаться не должен был. А значит, права поговорка. От сумы и от тюрьмы зарекаются только полные болваны.
И я был таким… Молодым, сильным. Тогда же казалось, что и море по колено, и горы по плечу! Справедливость, отвага, честь… и ВЕРА! Вера в смыслы, в слово офицерское, в благородство и правду. Но что-то в этой связке лопнуло, сломалось и прогнило…
А ведь у меня были цели, были, казалось бы, правильные ориентиры. Суворовское, армия, служба в элитных войсках отшвырнули меня от мрака неспокойных «девяностых». Но жизнь, сука, хитрая… Ткнула меня мордой в дерьмо за мои принципы и ценности и даже сдачи не попросила, отсыпав с лихвой.
Тряхнул головой, выбрасывая опостылевшие мысли о прошлом. Хватит! Семнадцати лет не хватило, чтобы передумать обо всем? Тогда не жалел себя, так какого черта сейчас эту гниль ворошить вздумал?
Содрал с пачки пленку, щелчком выбил сигарету, прикурил и двинул по дороге, лавируя между хаотично припаркованных машин. Но стоило привыкнуть к мутной взвеси и начать осматриваться, замедлился…
Чёрт подери! Кроме той ржавой «пятерки» я не узнавал ни единой модели машин. Иномарки, красивые, дорогие… Таращился, как придурок, в салоны заглядывал, прислушивался к возбужденным речам людей… Ну слава богу, хоть язык понятен. Не сменили за неполную четверть века.
День свиданий и передачек, поэтому колонию обступили родственники, что заочно тоже в какой-то мере являлись заключенными. Они были подчинены графикам посещений, звонков, заочно расплачиваясь за грехи своих детей.
То, что меня отпустили сегодня – это какое-то чудо чудное, хотя в него я больше не верил, но и просить за меня было некому. Решение по УДО пришло ещё неделю назад, но все ждали каких-то недостающих документов.
А прислали их утром, в день посещений, когда выпускать никого не положено! В целях безопасности все конвои были распределены на досмотр и передачу посылок, писем и прочих «подогревов» с воли… Но завтра в колонии начинается ежегодный карантин, а значит, я мог застрять здесь ещё на месяц.
То ли начальник колонии сжалился и забыл про свои же идиотские правила, то ли я неожиданно стал счастливчиком, но после завтрака меня вызвали к психологу и начали готовить к свободе…
Свобода… Чёрт, какое сладкое слово! Тело стонало, мозг закипал от забытых ощущений, а мышцы сводило от непреодолимого желания броситься в бег!
Но я вовремя вспомнил про старые, почти полностью рассохшиеся ботинки. Подошва на правом треснула, стоило мне сделать первый шаг. Но я так хотел вырваться оттуда, что не стал писать заявление на выдачу новой одежды. С чем пришёл, с тем и ушёл…
Рад был и старым джинсам, на дне кармана которых скрипела некогда растаявшая, а сейчас рассыпавшаяся жвачка с прилипшей пылью табака. Благодарен был и за поеденный молью свитер, почему-то разные носки, колючий шарф и окаменевшее за столько лет кожаное портмоне. Пусть пустое, но мое…
Снова поскреб ногтем по карману, тихо рассмеялся и вскинул голову, да вовремя… Так задумался, что чуть не впоролся в злую морду чёрного внедорожника у обочины.
Джип был очень грязным. Брызги какие-то нелепые, будто тачку специально поливали из ведра. Разводы тянулись по бочине до самых стёкол. И даже номер был заплеван коричневой и уже застывшей жижей.
Я затормозил и двинул к проезжей части, чтобы не обходить тачку по глубоким сугробам. Этого испытания мои ботинки точно не переживут. И мне на миг показалось, что в машине точно кто-то есть… Я так резко двинул вправо, что за полупрозрачной тонировкой лобового загуляли тени, словно наблюдатели напряглись от моего манёвра.
Лиц было не рассмотреть, окна наглухо закрыты.
Чёрт с ними…
Кожу щипало от январского мороза, из глаз катились слезы, от выдохов куцый мех покрылся изморозью. Главное – добраться до города…
Когда колония уже скрылась из виду, а дорога вильнула вправо, в гряде высоченных сугробов я наконец-то рассмотрел остановку общественного транспорта. Со слов штатной психологини, готовившей меня к воле, до города можно доехать только на автобусе.
Ходил он редко, но ничего…
Я забился за стенку остановки, спрятался от ветра. Туман разогнало, метель улеглась, но холод пробирал до костей.
Вдали просматривался город, отчетливо видел очертания высоких труб ТЭЦ, извергающих стылый пар, размазанную линию частного сектора. Не будь так холодно, я бы точно отправился пешком, не желая терять драгоценные минуты на бестолковое ожидание.
И так я засмотрелся, что не сразу услышал хруст снега подкатившей к остановке машины. Дернулся, прижав руку к внутреннему карману, чтобы спрятать все самое ценное, не забыв посмеяться над собой. Если чему меня тюрьма и научила, так это охране своих границ и личных вещей. Условный рефлекс, мать твою…
Но нарушителем моего спокойствия оказалась все та же ржавая «пятёрка», извергающая подозрительно черный дым из выхлопной трубы. Уже знакомый мне дядька перегнулся через пассажирское сиденье, начал трястись, орудуя «веслом» стеклоподъёмника, но тот явно пристыл. Наконец стекло поползло вниз, застряло на половине. Мужик высунулся, оглядел меня, сощурился.
– До города подбросить? – он попытался улыбнуться, но вышло дурно, неправдоподобно.
Я обернулся, но на остановке кроме меня никого не было. Посмотрел направо, потом налево… И тут в глаза бросился тот самый внедорожник. Он до сих пор стоял недалеко от последнего перекрестка, вот только смотрел он не на колонию, а прямо в мою сторону.
– А не страшно? – хохотнул я, пряча руки в карманы. – Вы же поняли, что я только что освободился.
– Садись давай. Нашёл чем пугать, – мужик щелкнул ручкой и открыл для меня дверь. – Брать у меня всё равно нечего.
Из салона вырвалось тёплое облачко пара, я уловил запах кофе, услышал хриплое звучание радиостанции.
– Не упрямься, чай, не баба. До автобуса ещё два часа. Околеешь!
А ведь правда… За два часа точно околею. Упрямиться и сопротивляться смысла не было. Моё оформление и так знатно затянулось, а до города бы лучше добраться засветло. Поэтому я выбросил окурок в урну и прыгнул в салон машины.
– Ну и здоровый ты, – рассмеялся незнакомец, наблюдая, как я пытаюсь устроиться. Колени упирались в торпеду, голова стучала о провисшую обшивку потолка, локти бились о двери. Чёрт, как тесно…
– Ага, в танкисты сразу не взяли, – отшутился, вдавливаясь в кресло.
Расстегнул куртку и вопросительно посмотрел на мужчину, что так и не сдвинулся с места. Без туманного марева его тоска казалась ещё более яркой. Потухший взгляд, серый цвет лица, на фоне которого особо пугающе смотрелись синие губы. Заметил и шкалящий пульс, и красные белки глаз, и раздраженные веки, будто он стирал следы скупых слёз рукавом.