Текст книги "Наполеон и женщины"
![](/books_files/covers/thumbs_240/napoleon-i-zhenschiny-7378.jpg)
Автор книги: Фредерик Массон
Жанр: Зарубежная публицистика, Публицистика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)
IV. Гражданка Бонапартъ
Отъ Парижа до Ниццы – одиннадцать ночевокъ и съ каждой ночевки, почти съ каждой почтовой станціи, на которой онъ ждетъ перепряжки, летитъ письмо по адресу гражданки Бонапартъ, – улица Шантерейнъ, отель гражданки Богарне. Въ этихъ письмахъ – только страсть; ни следа честолюбія, настолько тотъ, кто ихъ пишетъ, уверенъ въ своемъ успехе. Никакого сомненія въ своихъ силахъ, никакихъ сомненій насчетъ будущаго: уверенность настолько полная, что онъ не находитъ даже нужнымъ говорить о ней. Никакихъ размышленій о будущемъ, никакихъ указаній на свои планы, ни тени тревоги относительно ихъ осуществленія; словно какой-нибудь принцъ, летъ двести тому назадъ, мчится одержать победу: только она и онъ, только любовъ.
Въ Ницце, начиная съ первыхъ же дней, когда онъ бросаетъ бандамъ, изъ которыхъ долженъ создать армію, свои краткія изреченія, въ которыхъ – все ихъ мечты и все ихъ вожделенія; когда онъ однимъ движеніемъ бровей приводитъ къ повиновенію крамольныхъ генераловъ, которые думали было помыкать имъ; когда онъ отдаетъ одинъ за другимъ приказы объ обученіи, экипировке, прокормленіи ободранныхъ солдатъ, которыхъ оиъ поведетъ, для начала, на приступъ Альпъ, – письмо за письмомъ къ Жозефине: «Когда я бываю готовъ проклясть жизнь, я кладу руку на мое сердце; тамъ бьется твой портретъ я на него смотрю и любовь для меня – безмерное, лучезарное счастье, за исключеніемъ того времени, когда я разлученъ съ моей подругой». Когда на портрете разобьется стекло, это приведетъ его въ страшное отчаяніе, потому что онъ увидитъ въ этомъ предвестіе смерти; онъ никогда не оставляетъ его, никогда не снимаетъ, всемъ показываетъ. Онъ молится передъ нимъ каждый вечеръ. Это – обожаніе правовернаго, экзальтація верующаго. Еслибы солдаты знали это, они не посмеялись бы надъ нимъ: они его возраста, его расы; чудесными виденіями полны ихъ головы, какъ и его. Онъ – тотъ генералъ, который нуженъ этой удивительной арміи. Наверху онъ, съ его двадцатью шестыо годами, съ его неподвижнымъ лицомъ – очень худымъ, очень бледнымъ, – подъ длинными волосами съ седоватымъ налетомъ пудры, съ глубокими глазами, блескъ которыхъ проникаетъ въ самую душу, покоряетъ и «устрашаетъ». Ниже – авантюристы въ роде Ожеро, дезертира всехъ евролейскихъ армій, стараго вояки, со всеми на ты, съ ухватками забіяки; въ роде Массены, ловкаго пройдохи, при случае – пирата, жаднаго до женщинъ, каковы бы оне ни были, до денегъ, откуда бы оне ни исходили.
Они очень хотели бы низвергнуть его, этого бывшаго дворянчика, котораго имъ навязываютъ въ командиры. Но онъ фиксируетъ ихъ глазами и передъ укротителемъ звери припадаютъ къ земле. Солдатъ и офицеровъ (въ ихъ массе, конечно, потому что и срединихъ есть разбойники въ роде Ляндріё) не приходится укрощать: они покорены съ первыхъ же словъ. Большинство ихъ – изъ арміи Восточныхъ Пиринеевъ, въ которой они прошли піколу самопожертвованія, и въ душе у каждаго – часгица души Овернской Башни. Они думаютъ только о славе и отечестве. Въ этой войне видели офицеровъ, отвергавшихъ повышеніе, какъ оскорбленіе, капраловъ, менявшихъ распорядокъ битвы, солдатъ, вдругъ иревращавшихся въ генераловъ и стратегов. Электрическій токъ генія перебегаетъ по рядамъ арміи, у всехъ – одинаковое презреніе къ смерти, радость передъ лицомъ ея, веселый стоицизмъ. и во всехъ молодыхъ сердцахъ – одинаково восторженное отношеніе къ любви.
И въ этомъ смысле Бонапартъ достоинъ командовать ими. Победить, завоевать – это средство скорее увидеть ее, обладать ею, иметь ее около себя, постоянно съ собою.
Для нея за эти пятнадцать дней, въ апреле 1796 г., – шесть победъ, двадцать одно отобраннос знамя, Пьемонтъ, доведенный до капитуляціи. «Да будетъ же воздана вамъ благодарность за все это, солдаты!» Да, да будетъ воздана имъ благодарность, потому что скоро пріедетъ Жозефина. Жюно, котораго генералъ посылаетъ въ Иарижъ отвезти трофеи, привезетъ ее. Ему нужна его жена: «Скорее! Предупреждаю тебя, если ты будешь медлить, то найдешь меня больнымъ. Усталость и твое отсутствіе – все сразу это слишкомъ много!» Не надо думать, что онъ хитритъ, чтобы заставить ее пріехать: непрестанная лихорадка жжетъ его, упорный кашель истощаетъ его; и снова одна, все та же мысль: «Ты пріедешь, правда? Ты будешь здесь, около меня, на моемъ сердце, въ моихъ объятьяхъ! Лети на крыльяхъ! Пріезжай, пріезжай!»
Нетъ женщины для него, кроме этой женщины; въ Каиро къ нему приводятъ любовницу пьемонтскаго офицера; она очень молода, дивно хороша. При виде нея загорается его взоръ, но это – лишь молнія; онъ удерживаетъ около себя офицеровъ, принимаетъ пленницу со спокойнымъ достоинствомъ, велитъ отвести ее на аванпосты, вернуть любовнику.
Можетъ быть – это политика; но когда въ Милане Грассини усиленно предлагаетъ ему себя, когда, отчаявшись, она бросаетъ такіе чарующіе, полные лиризма звуки, что покоряетъ своимъ пеніемъ всю армію, онъ награждаетъ певицу и отвергаетъ любовницу. Въ одной женпщне воплотилось для него все, что можеть быть женственнаго, въ томъ наслажденіи, котораго онъ ждетъ отъ нея, – все возможное наслажденіе.
Что же она делаетъ, почему не едетъ?
Дело въ томъ, что перспектива мотаться съ солдатами по полямъ нисколько не прельщаетъ ее. Насколько лучше – пользоватьея, сидя въ Париже, всеми ихъ трудами и какъ хорошо это – достигнуть, наконецъ, цели посредствомъ простой ставки въ игре и считаться одной изъ самыхъ высокопоставленныхъ львицъ, одной изъ царицъ новаго Парижа! Бонапартъ прислалъ ей доверенностъ, да, впрочемъ, кто откажетъ въ кредите жене главнокомандующаго Итальянской Арміи? Она – участница всехъ празднествъ, всехъ увеселеній, всехъ пріемовъ въ Люксембурге, где при Баррасе возстановлена королевская пышность и где рядомъ съ хозяйкой, г-жей Тальянъ, ей пріуготовлено лучшее место.
Она – въ первомъ ряду, когда Жюно представляетъ Директоріи двадцать одно знамя, и она выходитъ подъ руку съ Жюно, получая свою долю въ тріумфе. Потомъ – первыя представленія, и когда она входитъ въ ложу, весь партеръ встаетъ, толпа громкими кликами приветствуетъ ее; потомъ – офиціальныя празднества, праздникъ Признательности и Победъ, словно ей посвященный; а главное – Парижъ или, вернее, только Парижъ, Парижъ, который захватилъ ее въ такой степени, что она не могла бы жшъ вне Парижа, и отныне въ теченіе восемнадцати летъ, которыя ей остается жить, она всегда будетъ думать только объ одномъ: не оставлять Парижа.
Онъ ждетъ, надеется, неистовствуетъ, его мучатъ ревность, безпокойство, страсть, онъ шлетъ письмо за письмомъ, гонитъ курьера за курьеромъ. Что она делаетъ? Что думаетъ? Значитъ, она взяла себе новаго любовника – «девятнадцати летъ», несомненно? «Если это такъ,… бойся кннжала Отелло…», а она съ легкой шепелявостью креолки замечаетъ на это: «Смешной онъ – Бонапартъ!»
Но нужно все-таки изобрести какой-нибудь предлогъ: Жозефъ Бонапартъ – въ Париже и торопитъ еесъ отъездомъ; Жюно, какъ ни пріятно ему щеголять здесь въ гусарской форме, уезжаетъ въ армію. После Кераско – Лоди, и теперь армія – въ Милане. Ее ждетъ теперь не бивуакъ, а дворецъ. Что придумаепіь? Болезнь – это старо, но болезнь, вызванная началомъ беременности, – это прелестно, и узнавъ эту новость, Бонапартъ теряетъ голову. «Я такъ виноватъ передъ тобой, – пишетъ онъ, – что не знаю, какъ искупить мою вину. Я обвиняю тебя за то, что ты сидишь въ Париже, а ты больна! Прости меня, мой добрый другъ; любовь, которую ты внушила мне, отняла у меня разсудокъ, и я никогда не верну его. Отъ этой болезни не выздоравливаютъ. Меня мучаютъ предчувствія настолько мрачныя, что я хотелъ бы только увидетъ тебя, прижать тебя къ моему сердцу и умереть вместе съ тобою… Ребенокъ, прелестный, какъ и его мать, увидетъ день въ твоихъ объятіяхъ. Несчастный, я удовольствовался бы однимъ днемъ!» И въ тотъ же вечеръ – Жозефу: «Мой другъ, я въ отчаяніи. Моя жена – все, что я люблю на этомъ свете, – больна. У меня голова идетъ кругомъ. Меня не покидаютъ ужасныя предчувствія. Умоляю тебя сказать мне, какъ обстоятъ дела, какъ ея здоровье. Если мы действительно быля съ самаго нашего детства соединены узами крови и самой нежной дружбы. то я лрошу тебя, не жалей своихъ заботъ для нея, делай для нея все – то, что сделалъ бы съ гордостью я самъ. Твое сердце не можетъ стать ноимъ, но ты одинъ можешь меня заместить. Ты – единствеяный человекъ на земле, къ которому я питаю истинную и прочную дружбу. После нея, после моей Жозефины, ты одинъ только близокъ мне. Успокой меня. Скажи мне правду. Ты знаешь мое сердце. Ты знаешь, какое оно горячее. Ты знаешь, что я никогда не любилъ, что Жозефина – первая женщина, которую я обожаю. Ея болезнь приводитъ меня въ отчаяніе. Все оставили меня, никто мне не пишетъ. Я одинокъ и весь во власти моихъ страховъ, моего горя. Ты тоже не пишешь мне. Если она настолько здорова, что можетъ перенести путешествіе, то я страстно желаю, чтобы она пріехала. Мне нужно видеть ее, прижать ее къ моему сердцу. Я люблю ее безумно и не могу дольше жить вдали отъ нея. Если она меня уже не любитъ, мне большне нечего делать на земле. О, мой добрый другъ, я полагаюсь на тебя! Устрой такъ, чтобы мой курьеръ не оставался и шестичасовъ въ Париже я чтобы онъ ехалъ сюда вернуть мне жизнь!..»
Онъ не можетъ больше ждать; онъ грозитъ, еслн его жена не пріедетъ, подать въ отставку, все бросить и пріехать въ Парижъ. Жозефина понимаетъ, что кончено съ отговорками; что последній предлогъ, беременность, – лучшій, который затрагиваетъ Бонапарта за самое живое ме сто, – исчезъ, если только когда-нибудь было что-нибудь похожее на беременность; что ссылками на болезнь нельзя провести Жозефа, потому что она продолжаетъ выходить, не отказывается ни отъ одного праздника и прекрасно переносйгь все развлеченія. Надо, следовательно, ехать; въ отчаяніи, вся въ слезахъ, съ плачемъ, после прощальнаго ужина въ Люксембурге она садится въ карету съ своей собакой Фортюнэ, Жозефомъ, Жюно, гражданиномъ Ипполитомъ Шарлемъ, помощникомъ генералъ-адъютанта Леклерка, и гражданкой Луизой Компуанъ. Последняя, – камеристка, – естъ за однимъ столомъ съ своей госпожей и одета совершенно такъ же, какъ. она. Ея комната, въ улице Шантерейнъ, совершенно не похожа на комнату служанки; занавесы и портьеры изь сіамеза, алебастровые шандалы на медныхъ позолоченныхъ подножкахъ, амуры и жардинъерки изъ севрскаго фарфора, комодъ regence съ медными ручками, личинками, ножками и съ доской изъ стараго мрамора делаютъ ея комнату элегаятнее комяаты ея госпожи. Что такое Луиза Компуанъ для Жозефины? – Несомненно, – только наперсница, за которой она ухаживаетъ и которой будетъ уплачивать пенсію до 1805 г., несмотря на разрывъ съ ней. Во время путешествія, очень продолжительнаго и, повидимому, нарочно затягиваемаго, Жюно принимается за m-lle Луизу, и Жозефина, – хотя г. Шарль, какъ можно судить по последующему, и не былъ для нея безразличенъ, – приходитъ, какъ разсказываютъ, въ бешенство, видя, что у нея отбиваютъ – или ей предпочитаютъ – ея фаворитку.
Выехавъ въ самомъ конце іюня (мессидоръ, IV г.), поездъ 8 іюля (20 мессидоръ) еще не въ Милане, но уже близокъ къ последнему, я Бонапартъ, вынужденный итти навстречу арміи Вурмсера, умоляетъ Жозефину прибыть къ нему въ Верону: «Ты нужна мне, – говоритъ онъ ей, – потому что я скоро сильно заболею»… Она ждетъ его темъ не менее въ Милане, куда онъ и мчится. Два дня сердечныхъ изліяній, любви, страшныхъ ласкъ. Потомъ, тотчасъ же, – тяжкій кризисъ, связанный съ Кастильоне. Никогда положеніе не было такъ серьезно, никогда опасность не была такъ велика. Речь идетъ ужъ не о томъ, удастся ли избежать пораженія, a o томъ, удастся ли избежать разгрома. И среди приказовъ, которые онъ бросаетъ, чтобы собрать свои дивизіи, среди всехъ комбинацій, которыя онъ придумываетъ, чтобы смягчить разгромъ; въ тотъ моментъ, когда онъ ставитъ на карту свое будутцее, когда счастье его начинаетъ, повидимому, изменять ему; когда Бонапартъ въ первый разъ, кажется, начинаетъ сомневаться въ самомъ себе, каждый день – письмо, длинное, любовное письмо: «0, прошу тебя, дай мне разглядеть въ тебе хотя бы некоторые изъ твоихъ недостатковъ; будь не такъ прекрасна, не такъ мила, не такъ нежна, главное, не такъ добра; главное – не будь никогда ревнива, не плачь никогда: твои слезы отнимаютъ у меня разсудокъ, жгутъ мне кровь… Пріезжай ко мне, чтобы раныпе чемъ умереть, мы могли, по крайней мере, сказать себе: мы были столько дней счастливы!»
И завтра, и после завтра и все дни, когда онъ разлученъ съ нею, – все та же безумная страсть, все тотъ же дождь поцелуевъ, осыпающій каждый изгибъ ея, боготворимаго имъ, тела!.. Чтобы побудить ее пріехать хотя бы на одну ночь, на одинъ часъ, онъ проситъ, умоляегь, приказываетъ. Она, немного более покорная, – потому что здесь, въ завоеванной Италіи, передъ лицомъ фанатизированной арміи, она смутно чувствуетъ, что онъ принадлежитъ къ расе Вождей и что надо, по крайней мере, казаться повинующейся, – делаетъ надъ собою усйліе, отправляется къ нему, и начинается это необычайное путешествіе среди полчищъ солдатъ, путешествіе беглянки и тріумфаторши, когда ее то принимаютъ, какъ повелительницу, магистраты новой Италіи, то обстреливаютъ съ австрійскихъ баттарей; переезды въ каретахъ, то и дело переворачиваюшихся, среди армій, то победоносныхъ, то разбитыхъ, – и любовь подъ бой барабановъ, бьющихъ атаку, подъ трескъ ружейной перестрелки, среди зарева бомбардируемыхъ городовъ.
Когда она съ Бонапартомъ, «онъ проводигь день въ поклоненіи ей, словно божеству; когда она уезжаетъ, онъ шлетъ гонца за гонцомъ. Изъ каждой изъ этихъ безвестныхъ деревень, названія которыхъ онъ сделаетъ безсмертными, – письма, въ которыхъ уверенія въ любви, въ доверіи, въ признательности, переплетаются съ проклятьями ревности, съ безумными ласками. Къ ней, къ любовнице уже пожившей, светской и опытной, къ ней несется крикъ его ненасытнаго чувства – совсемъ молодого, совсемъ свежаго, чувства двадцати шести летняго мужчины, жившаго до техъ поръ целомудренно; это – непрерывныч стонъ желанія, которое разжигаютъ болезнь, лихорадка, непрерывный умственный трудъ.
Совершенно незаметно для себя, онъ, говоря о своей страсти, заимствустъ выраженія изъ Новой Элоизы и писаніями Руссо еще больше взвинчиваетъ свой и безъ того повышенный стиль: и это не потому, что онъ не искрененъ, не потому, что любовь для него – лишь предлогъ къ стилистическимъ упражненіямъ; нетъ, онъ такъ любитъ, онъ – подъ властью этого языка и онъ не можетъ – и никогда не сможетъ – говорить о любви иначе. Въ это время онъ – сынъ Жанъ-Жака и что бы ни происходило, онъ останется веренъ его духу, и какъ y всехъ техъ, которые собирали барвинокъ, сердце y него на всю жизнь сохранитъ ароматъ его.
Жозефину барвинокъ не интересуетъ. Она не того поколенія, y нея другая родина, иное воспитаніе и нетъ въ ней присущей ему наивности. Эта вечная экзальтація тяготитъ ее и надоедаетъ ей. Конечно, мило – быть такъ любимой; это казалось интереснымъ и новымъ, но это утомляетъ; и его безразсудная страсть, съ ея грубостью и наивностыо, не способна разбудить уже притупившіяся чувства. Правда, y нея есть теперь всякіе доходы – подарки оть городовъ и подарки владетельныхъ особъ, подношенія генераловъ, взятки поставщиковъ; хотя она и расходуетъ деньги безъ счета, но она мало смыслитъ въ денежныхъ делахъ. Она настолько же расточительна, насколько легкомысленна; ее всегда можно соблазнить и всегда eе что-нибудь соблазняетъ; она беретъ изъ учтивости и даетъ изъ каприза. Она не особенно сознаетъ, что поступаетъ худо, потому что она просто повинуется инстинкту; но она устраивается все же такъ, чтобы Бонапарту ничего объ этомъ не было известно. Она зпаетъ его щепетильность и находитъ ее странной, такъ какъ судитъ по нравамъ той среды, въ которой жила и того общества, которое посещала; но приходится принимать его такимъ, каковъ онъ есть. Въ одинъ изъ первыхъ-же дней, по поводу ящика съ медалями, полученнаго Жозефиной, онъ сделалъ ей очень суровый выговоръ и медали пришлось возвратить. Отныне онъ ничего не будетъ знать; a если y него возникають подозренія, то ловкая ложь, при содействіи сообщниковъ, которыми обзавелась Жозефина, прикроегь жемчужныя колье, брильянтовыя парюры, ценныя картины и неоценимыъ древности.
И много еще кое-чего не знаетъ Бонапартъ. Едва-ли онъ даже знаетъ, что существуетъ г. Шарль, тотъ самый г. Шарль, адъютантъ Леклерка, который пріехалъ съ Жозефшой изъ Парижа. Г. Шарль остался въ Милане, щеголяетъ по улицамъ его въ кокетливой форме копнаго егеря и каждый разъ, когда генералъ отлучается изъ дворца Сербельони, туда является г. Шарль. Жозефина угверждаеть, правда, что г. Шарль приходитъ только для того, чтобы позабавить ее, развлечь, посмешить, что она относится къ нему чисто платонически. Г. Шарль – молодой человекъ маленькаго роста, очень плотный, крепкій, невозмутимо-самоуверенный, удивительно подвижной, живой, пронырливый, сыплющій каламбурами, большой искуссникъ по части всякихъ штукъ и фокусовъ, надувательства, вышучиванія, однимъ словомъ, что называется. забавникъ.
Онъ служитъ связью между Жозефиной, которая всегда нуждается въ деньгахъ, и поставщиками, которые воображаютъ, что Жозефина можетъ быть имъ полезна. Онъ расточителенъ, словно откупщикъ, но делаетъ это весело, въ открытую, какъ гусаръ, вздумавшій заниматься делами. Какой контрастъ! И какъ будто нарочно для Жозефины созданы эти две крайности! Но вотъ y Бонапарта возникаютъ подозрения насчетъ г. Шарля, какъ были y него подозренія насчегь Мюрата. Г. Шарля, какъ говорятъ, арестовываютъ; но не за сношеніями съ поставщиками? Во всякомъ случае, онъ покидаетъ армію, возвращается въ Парижъ, где Жозефина пристраиваетъ его къ Компаніи Бодена, даетъ ему возможность занять очень видное положеніе въ интендантской области.
Г. Шарль былъ развлеченіемъ, лучше котораго и желать нельзя: онъ былъ изъ Парижа, который любила Жозефина, Парижа разгульнаго, шумнаго, веселаго, Парижа – кутилы. Ей нуженъ былъ г. Шарль, чтобы переносить какъ-нибудь скуку, которая ееизводила. «Я сильно скучаю», – пишетъ она своей тетке. Да, все нагоняетъ на нее скуку: и безумная страсть молодого мужа, и Миланъ, и Генуя, где Сенатъ принимаетъ ее, какъ королеву, и Флоренція, где Великій Герцогъ принимаегь ее, какъ кузину, и Момбелло, где она держитъ свой дворъ, и Пассеріано, и Венеція, все нагоняетъ на нее скуку, все, кроме Парижа. И однако, когда Бонапартъ отправляется въ Парижъ, она не сопровождаетъ его. У нея явилась фантазія поехать въ Римъ, – по крайней мере, такъ говорить она, – и только черезъ восемь дней после мужа она пріезжаетъ въ улицу Шантерейнъ – улицу Победы – въ отель, на меблировку и декорированіе котораго она заочно, путемъ письменныхъ сношеній, выбросила 120.000 франковъ, который весь стоилъ 52.400 франковъ и который Бонапартъ купитъ только черезъ четыре месяца, 31 марта 1798 г.
Такимъ образомъ изъ каприза, изъ-за своихъ удобствъ она пренебрегла превратившимся въ апофеозъ проездомъ черезъ Швейцарію и Италію, пренебрегла и возвращеніемъ въ отечество объ-руку съ человекомъ, именемъ котораго полонъ Парижъ и имя котораго она носитъ… Прошелъ месяцъ, какъ Бонапартъ покинулъ Миланъ, a она все еще не возвращается: она пріехала только въ конце декабря.[9]9
Одинъ хроникеръ, – котораго я цитирую только потому, что въ подобныхъ делахъ необходимо учесть, по возможности, все, – утверждаетъ, что въ то утро, когда Бовапартъ принималъ въ Милаве присягу оть офицеров гражданской гвардіи, въ его комнате находилась актриса-любовница одного пьемонтскаго генерала, которую, желая развлечься, велелъ привести къ себе главнокомавдующій фравцузской арміи. Бонапарть, принявъ присягу, вышелъ, будто бы, пешкомъ, отправился къ ювелиру Маннни, въ пассажъ Фидживи, и купилъ ва 128 ливровъ женскихъ украшеній. Кроме того, разсказываютъ, будто-бы до взятія Милава онъ обладалъ иэумительво-красивой дамой, маркизой Бьявки, явившейся къ нему требовать возврата 25 лошадей, принадлежавшихъ ея мужу и отобранныхь y вего въ Парнезане; разсказываютъ также объ одвой певице Рикарди, которой онъ послалъ, будто-бы, черезъ Дюрока карету, запряжовную шестыо лошадьми; далее, – объ одной танцовщице семвадцати летъ, m-lle Терезе Кампиви; наконецъ, о дочери одвого меховщика съ Юга, вышедшей замужъ за некоего Кола, пьемонтскаго патріота. Итого, по такому счету, было-бы пять. Ни одна изъ этихъ ававтюръ не кажется аутентической, ни одна не кажется психологически естественной и верной.
[Закрыть]
Хотя любовь Наполеона теперь – уже не бешеная страсть первыхъ дней, его жена, все-таки, – едияственная женщина, которую онъ любитъ. Онъ признается въ этомъ открыто: «Я люблю мою жену», – говоритъ онъ г-же де Сталь. Съ женой онъ не разстается ни на минуту, и его не раздражаетъ, когда говорятъ, что онъ очень ревнивъ. Между темъ, она уже не красива. «Ей около сорока летъ и ихъ вполне можно efl дать». Что нужды! Для Бонапарта она никогда не состарится и когда пройдеть страсть, отъ прежней любви y него останется къ ней такая горячая благодарность, что на всю жизиь, чтобы ни делала Жозефина и чтобы ни случилось. она останется обожаемой, останется единственной женщиной, имеющей власть надъ его чувствами и надъ его сердцемъ.
V. Госпожа Фуресъ
Въ Тулоне 29 флореаля VI г. съ мостика Океана, – корабля, которому онъ вверилъ свою судьбу, – Бонапартъ смотритъ на платокъ, которымъ машетъ Жозефина, до техъ поръ, пока онъ не скрывается y него изъ глазъ. Онъ еще любитъ эту женшину, уже не съ темъ пыломъ, съ которымъ любилъ ее первое время, но съ признателъностыо удовлетворенной страсти и обласканнаго сердца. Онъ любитъ ее, какъ воплощеніе нежности иизящества, какъ существо женственное въ истинномъ смысле этого слова, первое, которое отдалось ему, которымъ онъ такъ полно обладалъ.
Съ нею y него условлено, что какъ только онъ завоюетъ Египетъ, – a онъ и не сомневается въ томъ, что завоюеть его, – она пріедетъ къ нему; что онъ пришлетъ за нею фрегатъ; что въ ожиданіи этого она отправится на воды. Если Жозефина и была искренна, когда обещала, то вскоре-же мысль объ отъезде, о долтомъ пути и его опасностяхъ, начинаетъ смущать и пугать ее. Въ Париже ею снова овладели прежнія привычки, общество, светъ, a особенно миланскія связи. Бонапартъ, съ своей стороны, начинаетъ кое-что подозревать.
Уже при переезде изъ Тулона на Мальту и въ Александріи его охватываетъ безпокойство. Прежнія подозренія снова приходять на умъ. Онъ хочетъ все знать, онъ разспрашиваетъ, ему разсказываютъ. Обращаясь къ темъ, которыхъ считаетъ своими друзьями, которые меныне другихъ способны оть него скрыть правду, онъ выспрашиваетъ y каждаго изъ нихъ въ отдельности по несколько разъ все, что говорилосъ о ней въ Италіи.
To, что было до его женитьбы на Жозефине, не интересуетъ, не задеваетъ его. Когда 23 преріаля VI г. онъ пишетъ ей изъ Милана: «Все мне было пріятно, даже воспоминаніе о твоихъ ошибкахъ, и о той прискорбной сцене, которая произошла за пятнаддать дней до нашей свадьбы», онъ даетъ здесь ключъ къ своему собственному характеру, къ своему собственному взгляду на любовь. Его право на сердце, чувства, умъ этой жевщины начинается съ того дня, когда она свободно наложила на себя клятвенное обязательство, когда она приняла его любовь, когда она, казалось, разделила ее; но съ этого дня она ему принадлежитъ и если она его обманываетъ, съ ней все покончено[10]10
Въ моей книге Josephine répudiée (n. 1) можно найти доставленное мне доказательство этихъ дружескихь сообщений – или доносовъ, – сделанныхъ Бонапарту.
[Закрыть]
Какъ только y Бонапарта раскрываются глаза, какъ только иллюзія его разсеевается, онъ начинаетъ подумывать о разводе. Онъ считаетъ разорванвой связь, соединявшую его съ женой. Если бы онъ продолжалъ ничего не знать, то несомненно, онъ остался бы веренъ ей въ Египте, какъ былъ веренъ въ Италіи, но теперь, зачемъ сдерживать себя? Изъ-за чего, – среди глубокаго унынія, овладевшаго арміей въ Египте, – отказывать себе въ развлеченіяхъ, которыя несколько месяцевъ тому назадъ возмутили бы его совесть, какъ измена верной супруге, которыя теперь, на его взглядъ, – лишь естественная слабость двадцати девятилетняго мужчины.
Ему приходитъ фантазія познакомиться съ азіатскими женщинами, какъ делали многіе офицеры. Ему приводятъ полдюжины ихъ, но манеры, жирное тело ихъ отталкиваютъ его. Онъ не прикасается къ нимъ и тотчасъ же отсылаетъ ихъ обратно. Съ этого времени нетъ ему равнаго по брезгливости, по чувствительности ко всякимъ запахамъ, по необычайной чуткости и впечатлительности.
Онъ встречаетъ нечто более интересное въ Tivoli égyptien Это – садъ, по образцу парижскаго Tivoli; устроилъ его одинъ эмигрантъ, ізъ бывшихъ телохранителей, некогда товарищъ Бонапарта по бріеннской школе, получившій разрешеніе следовать за арміей. Какъ и въ Париже, здесь имеются клубъ, всякаго рода игры, деревянныя лошадки, разнаго рода качели, затемъ жонглеры, змеезаклинатели, певицы и танцовщицы; публика есть мороженое, слушая военную музыку. Все это было бы прелестно, будь здесь женскій персоналъ парижскихъ садовъ любви; но европейскихъ женщинъ – мало или нетъ вовсе, и армія скучаетъ, a многіе офицеры, отчаявшись, женятся законнымъ бракомъ на египтянкахъ.
Все европеянки, которыхъ можно видеть въ Тиволи, прибыли вместе съ арміей. Но передь отъездомъ былъ отданъ строжайшій приказъ оставить всехъ офидерскихъ женъ при полковыхъ складахъ; и только те, следовательно, прибыли въ Каиръ, которыя хитростью, въ мужскомъ платье, обошли приказъ, ускользнули отъ дозоровъ и переехали, спрятавшись где-нибудь въ трюме.
Это – женщины отважныя, съ душею воина, привыкшія къ приключеніямъ и способныя, какъ жена генерала Вердье, стрелять изъ ружья. Между ними самая хорошенькая – молоденькая женщина съ белокурыми волосами, съ ослепительно-белой кожей, съ чудными зубами, и въ обычное время очень привлекательная, а здесь – обожаемая.
Имя ея – Маргарита-Полина Белиль; ученица одной модистки въ Каркасоне, она женила на себе племянника своей хозяйки, хорошенькаго лейтенанта 22 полка конныхъ егерей, по имени Фуресъ. Въ самый разгаръ медоваго месяца – приказъ отправляться въ Египетъ. Молодая жена переоделась въ форму коннаго егеря и пробралась на судно, на которомъ былъ и ея мужъ. Въ Каире она опять облеклась въ женское платье, «не водится съ другими офицерами; на эту пару указываютъ, какъ на образецъ, достойный подражанія». На праздніке 20 фримера VII г (1 декабря) на Эсебеки, – где после смотра Конте пускаетъ воздушный шаръ, который, какъ онъ надеялся, долженъ былъ невероятно изумить каирцевъ, но даже не заставилъ ихъ повернуть головы, – два молоденькихъ лейтенанта главнокомандующаго, Мерленъ и Евгеній Богарне, показываютъ другъ другу г-жу Фуресъ; они восхищаются ею такъ шумно, что Бонапартъ смотритъ на нее въ свою очередь и наводитъ справки о ней.
Въ тотъ же вечеръ онъ снова встречаетъ ее въ Tivoli égyptien, бросаетъ на нее выразительные взгляды, подходитъ къ ней, говоритъ любезности, долго стоитъ около нея. Потомъ услужливые люди, въ которыхъ неть недостатка, вмешиваются въ дело.
Разсчетъ или добродетель, – но дамочка не сдается сразу. Для этого нужны уверенія, объясненія, шсьма, богатые подарки. Наконецъ, дело налаживается. 17 декабря Фуресъ получаетъ приказъ сесть – на этотъ разъ въ одиночестве – на шебеку Охотникъ, капитана Лорана, съ порученіемъ достичь береговъ Италіи и отвезти депеши Директоріи; въ Париже онъ долженъ повидать Люсьена и Жозефа Бонапартовъ и въ скорости-же вернуться въ Дамьеттъ. Онъ вернулся скорее, чемъ думали.
Тотчасъ же после отъезда Фуреса Бонапартъ пригласилъ дамочку, a также и многихъ другихъ французскихъ дамъ, обедать. Она – рядомъ съ нимъ и онъ очень любезно потчуетъ ее. Но вдругь, симулируя неловкое движеніе, онъ опрокидываетъ графинъ съ ледяной водой и увлекаетъ ее въ свои аппартаменты подъ темь предлогомъ, что ей необходимо привести въ порядокъ туалетъ. «Апаралсы были, – разсказываютъ, – приблизительно соблюдены». – Именно, приблизительно. Только отсутствіе генерала и г-жи Фуресъ длилось слишкомъ долго, чтобы приглашенные, оставшіеся за столомъ, могли сомневаться насчетъ действительнаго характера происшествія.
Сомненія стали еще менее возыожнн, когда увидели, что спешно меблируется домъ по соседству съ дворцомъ Эльфи-Бей, въ которомъ жилъ генералъ; г-жа Фуресъ только что успела поселиться въ немъ, какъ возвращается Фуресъ.
Охотникъ поднялъ паруса 28 декабря и на другой же денъ былъ захваченъ англійскимъ судномъ Левъ; y англичанъ, прекрасно осведомленныхъ о томъ, что происходило во французской арміи, хватило ехидства отпустить Фуреса, взявь съ него слово, что онъ не будетъ служить во враждебной арміи, пока длится война.
Фуресъ, котораго Мармонъ тщетно старался удержать въ Александріи, пріехалъ въ Каиръ совершенно взбешенный и заставилъ свою супругу жестоко поплатиться за все волъности, которыя она себе позволила. «Чтобы избавиться отъ его вспышекъ», г-жа Фуресъ потребовала развода, который и былъ объявленъ въ присутствіи военнаго комиссара при арміи. По возвращеніи изъ экспедиціи въ Сирію, мужъ былъ снова уполномоченъ отправиться во Францію, и морскому комиссару былъ посланъ спешный приказъ облегчить ему путешествіе.
После своего развода г-жа Фуресъ, – которая снова приняла свою прежнюю фамилію Белиль, a въ арміи, какъ прежде въ Каркассоне, была известна только подъ красивымъ именемъ Белилотъ, – держала себя совершенно открыто какъ фаворитка. Она роскошно одевалась, обставила себя съ невероятной пышностью, угощала y себя обедами генераловъ, съ придворными почестями принимала армейскихъ франпуженокъ, на прогулкахъ или каталась съ Бонапартомъ въ карете, y портьеры которой скакалъ дежурный адъютантъ – Евгеній Богарне, наравне съ другими – или гарцовала въ генеральской форме, въ треуголке, на арабской лошади, обученной для нея. «Вотъ наша генеральша», – говорили солдаты. Остряки называли ее Кліупатрой.
На шее, на длинной цепочке, она носила миніатюрный портретъ своего любовника. Это была открытая связь, никого, впрочемъ, не удивлявшая. При каждомъ генеральномъ штабе республиканскихъ армій можно было встретить, после 92 года, молодыхъ женщинъ въ мужскомъ платье, служащихъ иногда адъютантами, – напримеръ, девица де Фернигъ, – a чаще несущихъ иную службу – каковы Иллирина де Моранси, Ида Сенть-Эльмъ и многія другія.
Мужской костюмъ былъ тогда необходимъ въ гардеробе женщины, живущей свободно, и обычай привозить съ собой на войну любовницу или даже жену укоренился среди генераловъ такъ глубоко, что въ теченіе испанскихъ походовь вплоть до конца Имперіи ни одинъ изъ нихъ не отступилъ отъ этого обычая. Примеръ: Массена въ 1810–1811 г. Евгенія, впрочемъ, сердили немного эти прогулки, но онъ остался все-таки адъютантомъ при своемъ отчиме и только былъ освобожденъ отъ участія въ кавалькадахъ.
Бонапартъ былъ такъ влюбленъ въ Белилотъ, что не скрывалъ отъ нея намеренія развестись съ Жозефиной и жениться на ней, – на ученице изъ мастерской каркассонской модистки, – если только она родитъ ему ребенка. Но – вотъ беда! «Глупенькая не умеетъ этого сделать», – говоритъ онъ съ досадой. Темъ, кто передавалъ ей эти слова, она отвечала: «Право же, я тутъ не при чемъ!"
Во время экспедиціи въ Сирію, она оставалась въ Каире и Бонапарть писалъ ей самыя нежныя письма. По возвращеніи, после Абукира, отправляясь на судне Muiron во Францію, генералъ приказалъ, чтобы бывшая г-жа Фуресъ пріехала къ нему какъ можно скорее, на первомъ же судне, которое будетъ готово. Онъ оставилъ ей тысячу луидоровъ на путешествіе.
Клеберъ посмотрелъ на это дело иначе. Преемникъ Бонапарта въ командованіи арміей, онъ смотрелъ, несомненно, на обладаніе Белилотъ, какъ на одну изъ прерогативъ главнокомандующаго и всеми средствами препятствовалъ ея отъезду.
Наконецъ, онъ решилъ отправить ее къ Мену, коменданту Розеты, съ рекомендательнымъ письмомъ, гласившимъ:
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.