Читать книгу "Жемчужина фейри. Книга 2"

Глава 36

Если бы у меня не было прежде опыта с Алево с пребыванием в некоем пространстве нигде, в котором тебя могут трогать вполне себе ощутимо чужие эмоции, то я наверняка запаниковала бы или взбесилась, оказавшись в плотной до удушья туманной пелене. Благо меня там быстренько «обследовали» и эдак отстранили за ненадобностью, типа «эту уже видел». А все внимание паскудного божества сосредоточилось на… доноре породившего меня биологического материала. Видеть я его не могла, но откуда-то знала, что с ним происходит. Как вокруг него вращается, липнет все плотнее, чуть ли не облизывая, внимание Бели, и окраска, если можно так сказать, этого внимания стремительно становится равно насыщенными по интенсивности ликованием и гневом.

Мой собственный гнев не утих, все так же кипел внутри, просто орать и возмущаться дальше там, где даже как-будто не дышишь – странно. Закончив с, как понимаю, точным установлением расовой принадлежности туата, облачное божество нас куда-то поволокло. Так казалось, по крайней мере, и вот это меня уже возмутило. Выразить вслух свои чувства не смогла – рот словно зажала чужая тяжелая ладонь, только мысленно. Передвигались недолго, из туманного транспорта нас выплюнуло в какое-то большое сумрачное помещение. Быстро осмотревшись, я опознала храмовый зал с барельефами, очень похожий на тот, который мы посещали с Эдной, но без каких-либо следов разрушений. Да и запаха тамошнего от дымивших курительниц не было, потому что они сами отсутствовали, и ноги утопали в слое пыли по щиколотку. Для полной картины запустения не хватало только тонн паутины и проросших сквозь потолок и стены корней растений.

– Какого черта происходит? – спросила я, почувствовав, что невидимая затыкающая ладонь исчезла.

– Отец одарил нас своим вниманием, – чуть хрипловато ответил туат, оскалившись во все зубы, и пошел вдоль стены, касаясь каменных изображений кончиками пальцев и бормоча что-то.

– Всех в Тахейн Глиффе он в покое хоть оставил?

– Вряд ли ему сейчас до остальных фейри.

– А я его внимания что ли просила? Где мы вообще?

– Ты и не могла бы просить, тебя же Отец вряд ли стал бы слушать. Мы в храме Канаиллы – в нашей столице, – рассеянно ответил проклятый и снова забормотал. – Столько лет… почти вечность…

– А как далеко это от Тахейн Глиффа? – задала я единственный реально важный для меня вопрос.

– Не имею понятия, дочь моя. Когда я покинул мир Старших его еще не существовало.

– Эй! Не смей звать меня так! – возмутилась, крутя головой и осматриваясь. – У тебя нет на это права!

– Какие права нужны для констатации беспорного факта? Ты – плод моей связи с твоей матерью, имени которой я, к своему стыду, не помню, потому что наше время вместе было очень кратким.

– Да плевать мне на ваши с ней личные подробности! – огрызнулась я. – Как мне вернуться обратно?

– Пока на то не будет позволения Отца – никак.

– В смысле?

– Если Беленус взял нас сюда, значит, мы ему нужны.

– А мне он нужен? Я хочу обратно, в Тахейн Глифф для начала, а там посмотрим.

– На самом деле ты испытываешь желание вернуться к своему нынешнему любовнику, ведь он отправлялся раздобывать у меня любой ценой рецепт зелья из чужой искры. Но поверь, тебе куда как выгоднее остаться здесь и обратить благоговейный взгляд на Отца. Ведь он способен одарить тебя собственной искрой. Через меня, само собой.

– До сих пор я была свидетельницей того, как эти ваши божества одаривают всех вокруг исключительно проблемами и страданиями. И… погоди… Ты сказал, что Алево собирался делать для меня то самое жуткое зелье, для которого Аревик держала в клетках фейри и девчонок?

Сам факт, что кто-то платил бы своей жизнью за продолжение моей – ужасал. Но то, что мой асраи был готов идти на это… ради меня… Божечки, я долбанутая на всю голову баба, раз у меня горло перехватывает отнюдь не от праведного гнева и даже отвращения. Мужик готов убивать ради тебя, разве нормально, что хочется плакать от восхищения им?

– Аревик… – произнес имя гадины с явной грустью туат. – Она еще жива?

– Понятия не имею.

– Эта моя дочь была очень дорога мне.

– Ага, что не помешало тебе бросить их с матерью.

– Чувства, даже очень сильные, угасают, ты еще познаешь это, если получишь шанс прожить долго. А о выживании этой дочери у меня не было причин беспокоиться – я дал ей все нужные знания для этого.

– Главное, что ты ей действительно дал – это свое поганое наследие, которое превратило ее в монстра. Ладно, плевать. Как отсюда выйти хотя бы? Не сидеть же в этих залежах пыли, любуясь картинками и помирая от голода и жажды?

– Мы безоружны и подниматься из храма опасно. Неизвестно, что за твари заселили нашу давно опустевшую столицу.

– То есть, с твоей подачи я оказалась в какой-то западне, где должна сидеть и ждать когда Бели определится с тем, на кой мы ему нужны?

– Ты хоть понимаешь, насколько это бесценно – оказаться одним из двух объектов внимания самого Отца?

– Я понимаю, что сейчас где-то там, далеко, есть мужчина, быть объектом внимания которого, единственным, заметь, в миллион раз бесценнее для меня!

– Ты наполовину туат, дочь моя, и у твоих ног еще окажутся сотни других мужчин, взирающих с тем же обожанием и готовые на все, как и он. И однажды ты даже не вспомнишь его лица или имени. Все, что нужно – заполучить свою искру и занять подобающее место, что наверняка будет отведено нам Отцом, в силу того, что других представителей расы первых его детей здесь нет.

– Слушай ты… как там тебя…

– Арнистон, второй сын правившей когда-то чет…

– Да класть мне! – оборвала я проклятого. – Я – наполовину, большую так-то, человек! А мы, люди, крайне ценим возможность свободы выбора своего места в жизни. А еще мы ценим любовь, когда ее наконец обретаем. Ценим, а не относимся к этому, как к проходняку какому-то, даже если не обольщаемся, что это раз и на веки вечные. Мы любим того, кто делает счастливым здесь и сейчас, а не присваиваем ему порядковый номер в коллекции!

– В тебе говорит молодость, – усмехнулся туат, беся меня все больше. – Не горячись, дочь моя, время нас примирит однажды.

– Да иди ты! – рыкнула я и пошла вдоль стен по кругу, чтобы не видеть его.

Вот что за скот, а? Хоть бы разок «прости» сказал. В детстве как же я сильно об этом мечтала. Что появится на пороге детдома, станет извиняться, мол, не знал где я и что со мной. Что жить к себе заберет и обязательно олигархом каким-нибудь окажется или принцем. Ага, мы же все бестолочи детдомовские представляли себя потерянными детьми богатеев или царских особ. А че, мечтать, так не мелочась! Из грязи в князи! И вот она действительность, я – реально дочь гребаного принца туатов, и что-то ликования в себе не улавливаю.

Туат принялся опять бродить и всматриваться в барельефы, не пытаясь снова заговаривать со мной. Я же шагала в одну сторону и едва завидев его, разворачивалась и топала обратно. Так прошло около часа, и никакого намека на ступени, как в храме Тахейн Глиффа, или на какой-нибудь выход заметить так и не удалось.

Откуда-то сверху уже знакомо громыхнулоя, и по глазам резануло ослепительным светом, вынуждая их зажмурить, а на грудь как валун навалился, мешая вдохнуть.

– Мать пришла к Отцу, – сдавленно прохрипел неподалеку снова невидимый проклятый, но я уже и сама догадалась.

Новый грохот и всполох, и воздух прямо-таки загустел от гнева. Так, пошли божественные разборки, видимо, и не факт, что я в них уцелею. Алево, я люблю тебя. Так сильно, что слов сказать о таком не знаю.

– А ты понимаешь о чем они… грохочут там? – выдавила еле-еле, борясь и с затрудненным дыханием, и с гордостью.

– Да, – сухо ответил неотрывно смотрящий вверх туат.

– И о чем же?

– Отец в ярости от того, что Мать Всего скрывала от него существование одного выжившего из их первых детей и его потомства, упиваясь продолжением его страданий и скорби. Она же напоминает ему сколько обид нанес за эти века он ей и ее творениям, скольких обрек на смерть или извратил, делая само дальнейшее существование страданием.

– Учитывая анамнез и эпичность гордыни каждого – это у них надолго, – пробормотала, сползая спиной по стене и ощущая, как стремительным приливом накатывается приступ.

Вот ведь паскудство, а! Я же могу просто отдать тут концы, пока сраные божественные скандалисты лаются между собой, меряясь кто больше кому нагадил. Помру и не успею увидеть моего бесстыжего прекрасного фейри. Не окажусь хоть на прощание в его руках, не вдохну запах его кожи, не услышу того самого пошло-восхищенного хриплого шепота и дыхания взахлеб.

– Да чтоб вы пропадом пропали, эгоисты долбаные! – собрав все силы заорала, моргая от наваливающейся темноты, разбавленной радужными всполохами оттенков боли.

– Остановись, дочь моя! – грозно потребовал принц, но меня уже понесло.

– Да неужели так сложно хоть раз спокойно выслушать друг друга! Или поубивать уже к хренам! Разберитесь между собой, не причиняя страдания всему вокруг! За что?! Бей виноватого или прости! Хотите быть вместе – станьте уже, блин, взрослыми, засуньте в зад гордыню и будьте! Не хотите – свалите к чертовой матери в разные концы Вселенной и не встречайтесь никогда, вы ведь сраные Боги! – и, ловя уже ускользающее сознание, выдохнула обессиленно. – Я хочу к Алево. Пожалуйста, сделайте хоть что-то хорошее, проклятые вы токсики. Умо-о-оля-а-а-ю!

– Молю услышать! – прилетел как будто эхом тихий голос проклятого.

Волна боли погребла под собой, отрезая от сознания или правда вокруг воцарилась полная тишина – не знаю, но длилась она недолго. Темнота вдруг взорвалась во мне и вокруг меня, распылив, чудилось, на молекулы, завертела, перемешивая это, бывшее мной, пронзая равно сильными импульсами ослепительного света и густейших туманных сумерек, а потом шваркнула о нечто твердое, вынуждая опять обрести физическую форму. Рядом кто-то хрипел и стонал, а может это я была.

– Дерзость будет наказана испытанием! – прогремело вокруг, и я смогла открыть глаза, больше не страдая и внезапно обнаруживая себя опять в том самом странном месте с сотнями окон-экранов, в которых отражались прежде похождения Алево, и откуда и начался мой путь в мир Старших.

Глава 37

– Отец! – Ерин в своей излюбленной манере практически рухнул мне под ноги, приземляясь, и в лицо мне ударил поток воздуха с его ароматом.

Мой сын давно уже почти взрослый мужчина, а мне все кажется, что пахнет он так же, как в тот первый день, когда я взял его на руки.

– Мабон мой! – раскрыл я ему объятия и прижал к себе, ловя момент краткого облегчения от внутренней ноющей боли.

Не в его силах меня от нее избавить полностью. Как бы я ни любил сына и ни радовался его возвращению невредимым из долгой разведывательной вылазки вдоль границ, куда его отправил наш повелитель, эта любовь и радость не могли закрыть зияющую дыру в моем сердце.

За долгие прошедшие дни она, может, и перестала остро кровоточить, но меньше не стала. Я не знаю как, когда и почему так случилось, что ка-хог перестала для меня быть прихотью, экзотичным сексуальным лакомством, а проросла мощным корнями в моей душе настолько глубоко, что потеря обернулась таким фатальным ущербом.

Нет, я не умер на месте с ее исчезновением, конечно. Сначала буйствовал, потом… много всего. Искал, рассылая лазутчиков повсюду, взывал к обоим божествам, бесился, проклиная их и нарываясь на кару, объездил всех гоетов в государстве, выбросив целое состояние на их тщетные попытки разыскать след моей жемчужины магическими инструментами. Но ничто из этого не сработало, и я не узнал совершенно ничего о судьбе моей возлюбленной. Так что продолжал жить. Да. Жить продолжал, вот только пережить ее исчезновение так и не смог пока.

– Мы так торопились вернуться в Тахейн Глифф, ведь первенец нашего повелителя должен вот-вот родиться, а значит, грядут фееричные пиры и гуляния. – отстранившись, с широкой улыбкой сказал Ерин, складывая за спиной лазурные крылья. – Асраи из нашего отряда болтали, что лучшие вина скогге уже везут караванами, как и ингридиенты для изысканнейших блюд, а в Приграничье из Столицы отчалили целых два корабля самых искусных кадани, услуги которых деспот обещал щедро оплатить, дабы они доставляли радость всем его воинам в честь появления на свет его наследника.

Действительно Эдна с Грегордианом уже неделю были, что называется на «низком старте», держа аж два артефакта Короткого пути под рукой, и три раза уже случались ложные переполохи. Это вроде как нормально у женщин на сносях.

– Не так громко о последнем, сынок, – сумел-таки выдавить я улыбку. – Не думаю, что супруга нашего повелителя будет рада это услышать.

Поэтому всей компании элитных столичных куртизанок придется болтаться в море до тех пор, пока сама Эдна с супругом не отправятся в мир Младших рожать в лучшую людскую частную клинику, на чем категорично настояла вечная супруга архонта, а убраться кудесницы секса должны задолго до ее возвращения, чтобы и амбрэ всех разнузданных оргий выветрилось из замковых стен.

– Не мне судить, но зря все же наш деспот отказался восстанавливать Фир Болг, пойдя на поводу у своей супруги, – нахмурился Ерин, направившись к столику в моих покоях и наливая себе в кубок вина. – Ну вот какое ей дело до того, что воины и гости могли чудно проводить там время с кадани, если архонт-то делит постель исключительно с ней?

Еще какие-то месяцы назад я бы поддержал потомка и позубоскалил на эту тему, ностальгически воскрешая в воображении роскошное царство разврата и вседозволенности, что буквально сверкало драгоценным камнем посреди Тахейн Глиффа, и было разрушено тупыми драконами при налете. Круглые сутки прекраснейшие и искуснейшие во всех возможных оттенках похоти девы любых рас, все известные виды дурманов и вин, драгоценные интерьеры и специально оборудованные места для уединения или групповых развлечений повсюду. Но сейчас толком и вспомнить-то хоть одну из тысяч проведенных там в утонченных или грязных (по настроению) утехах ночей не смог. А ведь это годы и годы моей жизни, что выцвели, размазались в лишенную подробностей массу, зато каждый проведенный час с моей Снежкой я помню настолько четко, что об эти картины режусь в кровь снова и снова.

– У супруги нашего повелителя с Фир Болгом связаны не самые приятные воспоминания, так что это логично, – пробормотал, глянув через огромное окно в небо, что украло у меня любимую.

– Отец? – Ерин обернулся ко мне так резко, что едва не расплескал вино. – Что-то случилось? Ты как будто изменился.

Он нахмурился еще сильнее, подошел ближе и принюхался, глядя мне в глаза на удивление пристально и тревожно, а не как обычно – лукаво и беспечно.

– И от тебя пахнет… чем-то тяжелым… горем?

Фоеты – крылатая раса матери Ерина по большей части очень легкомысленны и почти не способны к сильным эмоциям, они их воспринимают как запахи. Поэтому, само собой, он учуял и дал определение моим чувствам. Да, пожалуй, это уже горе и есть. Ведь надежды у меня уже не осталось почти, ярость и протест утихли, разбились о безысходность и полное отсутствие хоть крохи знаний – что же с моей жемчужиной. Вот и осталось только топкое, как трясина болот самцов тару-ушти, горе. То самое состояние полного бессилия, что превращает мужчину и воина в пустое место.

– Да, сын мой, – только и кивнул я.

– До нас доходили слухи, что ты объявлял какую-то женщину своей официальной любовницей… Я не поверил.

– Напрасно.

– Твое горе – ее вина, получается?

– Ни в коем случае, Ерин. Исключительно ее потеря.

– Что за женщина она, что не только смогла пожелать покинуть тебя, но и не отпустить, уходя? – изумился сын, глядя на меня с неверием, будто все ждал, что я вот-вот признаюсь в том, что подшутил над ним.

– Не было на то ее желания, как и моего.

– Но раз уж так вышло, то вскоре у тебя будет более чем достаточно возможностей утешиться? Думаю, среди тех кадани, что приплывут в Тахейн Глифф, окажется хотя бы одна, что развеет твою печаль, ну или ты можешь взять числом, – подмигнул мне сын. – Я-то уж точно собираюсь отведать каждую.

Громовой рык зверя деспота сотряс стены нашей башни, и мы, не сговариваясь, бросились в его покои. Влетев, обнаружили обнаженного Грегордиана, что пытался одеться, но одежда попросту рвалась от его дерганных движений, уже открытый портал и Эдну, что стояла, согнувшись и вцепившись в изножье кровати и странно дышала.

– Что происходит? – спросил я у повелителя.

– Я обратился из-за запаха ее крови. – рыкнул деспот. – Случайно.

– Дорогой, не мог бы ты чуточку поторопиться с одеванием? – вскинув голову, жалобно попросила его супруга. – Мне тут как бы немного больн… О-о-о-ох, да твою же-е-еж!!!

Повелитель Приграничья швырнул остатки рубахи и метнулся к жене. Подхватил на руки и, рявкнув «Ты тут за главного!», влетел практически в портал как был голышом.

– И-и-и время веселья почти настало! – радостно осклабился Ерин, а мне подумалось, что может он и прав.

Может, и настало время что-то менять и как-то и чем-то замазать эту дыру в душе, хотя бы по поверхности.

Но три дня спустя я, невесело усмехаясь, шел по коридорам Тахейн Глиффа, а та самая дыра все еще была на прежнем месте и в том же состоянии. Весть о том, что на свет появилась девочка сначала ошарашила всех, ведь никогда, за все время существования расы дини-ши, у них не рождались дочери от женщин других рас, а потом и запустила такую хмельную и разбитную волну веселья, что как только древние стены устояли непонятно.

Тонкий аромат, призванный сходу запускать в сознании мужчины неизбежное возбуждение, коснулся моего обоняния, а свернув за угол, я увидел ее. Монну Арею, она же Странствующая кадани и самая желанная женщина Сумеречного королевства на данный момент по мнению всех, кто с ней постель делил и только мечтал об этом, довольно часто бесплодно. Арея не была кадани, стяжающей богатство или же долго и придирчиво ищущей наилучшего отца для своего будущего ребенка, как подавляющее число других. Она жаждала исключительно удовольствий. Поэтому ее внимание нельзя было купить, лишь только привлечь, став объектом ее собственного вожделения. И, судя по обольстительной и предвкушающей улыбке, медленно расцветающей на ее губах, сегодня это я.

– С момента приезда мне не удается уединиться с тобой, асраи Алево, – без обиняков начала она воркующим голосом, что рождал желание слушать его и слушать. – А меж тем, именно для того, чтобы испытать на себе столь превозносимое всеми твое искусство ублажения женщин, я и прибыла сюда.

Арея шагнула ко мне и положила ладонь на грудь, давая позволение действовать.

– У того, кто вынужден управлять Тахейн Глиффом в такой момент, очень много дел, прекрасная монна, – ответил ей, скользя взглядом по лицу и телу красавицы.

Она действительно прекраснейшая женщина моей расы, пожалуй, никого прекрасней я не видел. Кому, как не такой, стать началом моего исцеления?

– Поэтому я и решила встретить тебя у твоих покоев, чтобы уже наверняка. Пригласишь меня войти, асраи? И, надеюсь, я не буду разочарована.

– Сначала докажи, что имеет смысл мне тебя приглашать и делать усилия по очарованию, – цинично ухмыльнувшись, я резко притянул ее к себе за талию и лишь чуть склонил голову, вынудив тянуться ради поцелуя.

Мои губы знали что делать, делали это сотни тысяч раз, и Арея была реально искусна в том, чтобы заставить мужчину полыхать одним лишь поцелуем. Но знать и хотеть – не одно и то же. Уметь зажечь – не значит в этом преуспеть. И даже разрешить себе новую близость – не значит возжелать ее.

Вместо возбуждения я ощутил разочарование, быстро обращающееся злостью. Вместо головокружительного вкуса женского рта – пепел на языке. Вместо заводящего аромата вожделеющей женщины в нос лез лишь дымный чуждый запах. Взбесившись на саботаж собственных тела и сознания, я разорвал поцелуй и грубо развернул Арею лицом к стене и толкнул, вынуждая опереться и прогнуться. Задрал юбку и рванул пояс.

И тут же отшатнулся, когда золотистая полоска великолепной кожи буквально резанула мне по глазам. Золотистая, такого ценимого всеми оттенка, а не жемчужно-белая. Отвернувшись, я пошел прочь и, ввалившись в двери своих покоев, захлопнул их, не слушая возмущенных возгласов не состоявшейся любовницы. Сделал два шага, запрокинул голову и заревел в потолок погруженных в темноту покоев.

– Неужто тебя так раздосадовало мое самовольное вторжение, – прозвучал из купальни голос…

Я остолбенел, потом затряс башкой, не в силах поверить, что слышу именно его. Голос моей жемчужины. Но звук заплескавшейся воды сорвал меня с места, и, влетев в купальню, я действительно увидел ее. Точно такую же, какой помнил в последний раз в этом месте: несравненное жемчужное великолепие на фоне теплого терракота чаши, заполненной прозрачнейшей водой.

Замычав нечто нечленораздельное, я рухнул в воду прямо в одежде, подняв тучу брызг и сгреб мою Снежку. Вжал в себя, растирая ее хрупкое тело по своей груди, заполняя ее присутствием ту самую клятую дыру и начиная целовать куда попадал. Я не мог говорить, мне этого не нужно было, потому что в бездну знание как, откуда она тут.

Она тут! Она…

Шарахнулся я так резко, что, поскользнувшись, ушел с головой под воду. И, вынырнув, с ненавистью уставился в ярко-синие глаза. Синие, а не цвета предрассветного сиреневого тумана.

– Распознал все же, – неприятно растянулись любимые губы, и весь облик Дану изменился радикально, пусть и черты все те же. – Но как? Как распознал ты в облике любовницы не ее? Еще и столько дней спустя.

Легко, божественная ты дрянь, решившая поиграть на моей боли. Я люблю мою Снежку, а не ее облик и черты. Ее саму, а не то, как она выглядит! И не любовницу – возлюбленную.

Ярость обуяла меня настолько, что остановиться уже было невозможно, а умереть – больше не страшно. Метнувшись вперед, я сжал шею усмехающейся Богини и навалился всем телом, душа дрянь, хоть и со всей обреченностью понимая, что мне конец.

– Отдай! Верни мне ее! Верни-и-и! – ревел я, сдавливая все сильнее и не понимая почему все еще жив.

– Сдурел?! – стоявшая и взирающая на попытку ее убийства Богиня вдруг забилась и заколотила меня куда придется, отчаянно вырываясь. – Отпусти, придурок бешеный.

Окончательно ошалевший от всего этого, я разжал пальцы, но не убрал руки, моргая сквозь невесть откуда взявшуюся в глазах почти непроглядную пелену и осознавая, ощущая, впитывая всем, чем был, что все изменилось. Мои руки касаются Снежки. Это – она. Теперь – она.

– Слушай, даже если ты не скучал тут по мне, то не душить же в самом деле, – все так же сипловато возмутилась моя жемчужина.

Я скользнул руками на ее плечи, толкнул к себе, обнимая осторожно, едва позволяя себе прижаться к ней, поверить, что могу. И все. Никакой сквозной дыры больше не существовало. Моя жемчужина вошла-втекла в меня, заполнив все пустоты и изгнав боль без следа.

– Я скучал, – ответил ей, вжимаясь лицом в макушку, что пахла правильно – моей спасенной жизнью. – И люблю.