Текст книги "Крестоносцы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/krestonoscy-64541.jpg)
Автор книги: Генрик Сенкевич
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 53 страниц)
– Война-то была с татарами, да мы на ней не были, мы со Збышком воевали тогда на Литве.
– А где же Збышко?
– Неужто ты его не признала? – засмеялся Мацько.
– Так это Збышко? – воскликнула девушка, снова бросив взгляд на юношу.
– Конечно!
– Ну, подставляй ему губы, вы ведь знакомы! – весело крикнул Зых.
Ягенка с живостью повернулась к Збышку, но вдруг попятилась и, закрывшись рукой, сказала:
– Мне стыдно…
– Мы ведь с малых лет знакомы! – заметил Збышко.
– Да! Хорошо знакомы. Я помню вас, хорошо помню. Лет восемь назад вы приехали как-то к нам с Мацьком, и покойница матушка принесла нам орехов с медом. Не успели старшие выйти из горницы, как вы ткнули мне кулаком в нос да сами орехи и съели!
– Сейчас он бы этого не сделал! – сказал Мацько. – Он и у князя Витовта бывал, и в краковском замке, так что знает придворный обычай.
Но тут Ягенка вспомнила совсем про другое и, обратившись к Збышку, спросила:
– Так это вы убили зубра?
– Я.
– Давайте поглядим, где у него торчит стрела.
– Да ее не увидишь, она вся ушла под лопатку.
– Брось, не спорь, – сказал Зых. – Все мы видели, как он подстрелил зубра, да то ли еще: ты знаешь, он вмиг натянул самострел без рукояти.
Ягенка в третий раз поглядела на Збышка, на этот раз с удивлением.
– Вы без рукояти самострел натянули? – спросила она.
Уловив в ее голосе недоверие, Збышко упер в землю самострел со спущенной тетивой, вмиг натянул его так, что заскрипела железная дуга, и, желая показать, что знает придворный обычай, преклонил колено и протянул самострел Ягенке.
Вместо того чтобы взять у него из рук самострел, девушка неожиданно покраснела, сама не зная почему, и стала торопливо завязывать под горлом домотканую сорочку, раскрывшуюся от быстрой езды по лесу.
XI
На другой день после приезда в Богданец Мацько и Збышко принялись за осмотр своих старых владений и вскоре убедились, что Зых из Згожелиц был прав, когда говорил, что на первых порах им дома придется туго.
С хозяйством дела шли не так уж плохо. Поля кое-где были возделаны прежними их мужиками или новыми поселенцами аббата. Когда-то в Богданце было гораздо больше земельных угодий; но в битве под Пловцами род Градов почти совсем погиб, стало не хватать работников, а после набега, учиненного силезскими немцами, и войны Гжималитов с Наленчами некогда плодородные нивы Богданца почти сплошь поросли лесом. Одному Мацьку поднять хозяйство было не под силу. Лет пятнадцать назад он тщетно пытался привлечь вольных крестьян из Кшесни, отдав им землю исполу, но они предпочли остаться на собственных клочках, чем возделывать чужую землю. Правда, ему удалось прельстить кое-кого из бродяжьего люда, захватить в войнах десятка полтора невольников, переженить и расселить всех их по хатам – и деревня таким образом стала подниматься. Но уж очень все это было трудно, и, как только представился случай, Мацько поспешил отдать Богданец в залог, справедливо полагая, что богатому аббату легче будет освоить землю, а он со Збышком добудут тем временем на войне невольников и денег. Аббат оказался дельным хозяином. Он увеличил на пять крестьянских семей рабочую силу, приумножил стадо скота и табун лошадей, построил амбар, плетеный коровник и такую же конюшню. Но в Богданце он постоянно не жил и о доме не заботился, так что Мацько, который иногда мечтал найти после возвращения усадьбу, обнесенную рвом и острогом, застал все в прежнем виде, с той лишь разницей, что углы у дома покосились и весь он так осел и врос в землю, что показался старику еще приземистей, чем раньше.
Дом состоял из обширных сеней, двух больших горниц с боковушами и кухни. Окна в горницах были затянуты пузырем, посредине в глинобитном полу был сложен очаг; топили по-черному, и дым выходил в щели в потолке. Этот совершенно почерневший потолок в лучшие времена служил коптильней, – на вбитых в балки колышках подвешивали тогда свиные, кабаньи, медвежьи и лосиные окорока, оленьи и серновые огузки, воловьи хребты и целые кольца колбас. Однако сейчас крючья в Богданце были так же пусты, как и полки вдоль стен, где в других шляхетских домах стояли оловянные и глиняные миски. Только под полками стены не казались такими голыми. Збышко велел слугам развесить там панцири, шлемы, короткие и длинные мечи, рогатины, вилы, самострелы, рыцарские копья и, наконец, щиты, секиры да конские чепраки. Оружие и броня чернели от дыма, и их приходилось часто чистить, зато все было под рукой, да и шашель не точил древки копий, ложа самострелов и рукояти секир. Дорогие одежды предусмотрительный Мацько велел перенести в боковушу, которая служила ему спальней.
В передних горницах, под затянутыми пузырем окнами, стояли столы, сколоченные из сосновых досок, и такие же скамьи; хозяева за стол садились вместе с челядью. Не много было нужно людям, за годы войны отвыкшим от удобств; но в Богданце не хватало хлеба, муки и прочих припасов, особенно же утвари. Мужики принесли своим хозяевам все, что могли; но Мацько возлагал надежды главным образом на соседей, рассчитывая, что они, как всегда бывает в таких случаях, придут соседу на помощь; что до Зыха из Згожелиц, то он и в самом деле не обманулся в своих ожиданиях.
На другой день после приезда старик посиживал себе на бревне перед домом, наслаждаясь прекрасной осенней погодой, когда во двор на том же вороном коне въехала Ягенка. Слуга, который колол у плетня дрова, хотел помочь ей спешиться, но она вмиг сама спрыгнула на землю и подошла к Мацьку, запыхавшаяся от быстрой езды и румяная, как яблочко.
– Слава Иисусу Христу! Я приехала передать вам поклон от батюшки и справиться о вашем здоровье.
– Да не хуже, чем было в пути, – ответил Мацько. – Я хоть отоспался на своей постели.
– Очень уж у вас, должно быть, неудобно, а вы человек больной, вам уход нужен.
– Мы народ крепкий. Оно попервоначалу хоть и нет удобств, да и голода нету. Велели мы вола зарезать да пару овец, вот мяса у нас и вдосталь. Бабы мучицы да яиц принесли, маловато, правда, ну а все-таки хуже всего у нас с утварью.
– Я велела нагрузить для вас две телеги. На одной везут две постели и утварь, а на другой – всякий припас. Лепешки, муку, сало, сушеные грибы, бочонок пива да бочонок меду – всего понемножку, что только нашлось в доме.
Мацько, который всегда был рад любому прибытку, погладил Ягенку по голове и сказал:
– Спасибо и тебе, и твоему батюшке. Как разживемся, все отдадим.
– Что вы! Да разве мы немцы, чтоб дареное отбирать назад!
– Ну, тогда вдвойне спасибо. Говорил твой батюшка, что очень ты у него хозяйка хорошая. Так это ты цельный год одна заправляла всем в Згожелицах?
– Да пришлось!.. Коли вам еще что понадобится, так вы кого-нибудь из слуг пришлите, да потолковей, чтоб знал, чего надобно, – а то приедет еще такой дурень, что и знать толком не будет, зачем его послали.
Тут Ягенка стала украдкой поглядывать по сторонам; заметив это, Мацько заулыбался.
– Кого это ты ищешь? – спросил он.
– Да нет, никого!
– Я Збышка пришлю поблагодарить тебя с батюшкой за подарок. Ну как, пришелся тебе Збышко по вкусу?
– Да я не присматривалась!
– А ты присмотрись, вот он и сам идет.
От водопоя в самом деле шел Збышко; увидев Ягенку, он ускорил шаг. На нем был лосиный кафтан и круглая поярковая шапочка, какие надевают под шлем, волосы, ровно подстриженные над бровями, не были убраны под сетку и золотыми кудрями рассыпались по плечам; Збышко шел скорым шагом, рослый, пригожий, прямо оруженосец из знатного дома.
Ягенка совсем от него отвернулась, желая показать, что она приехала только к Мацьку; но Збышко весело поздоровался с нею и, взяв ее руку, поднес к губам, несмотря на сопротивление девушки.
– С чего это ты мне руку целуешь? – спросила она. – Разве я ксендз?
– Не противьтесь! Это такой обычай.
– Да коли б он тебе и другую руку поцеловал за то, что ты привезла, – вмешался Мацько, – и то не было б много.
– Что привезла? – спросил Збышко, озираясь и ничего не видя, кроме вороного коня, стоявшего на приколе.
– Телеги еще не приехали, скоро будут, – ответила Ягенка.
Мацько стал перечислять все, что девушка привезла, ничего при этом не пропуская; когда он вспомнил про две постели, Збышко сказал:
– Да я бы и на шкуре зубра поспал, но спасибо вам за то, что и про меня не забыли.
– Это не я, а батюшка, – краснея, ответила девушка. – Коли вам на шкуре лучше, что ж, никто не неволит…
– Я привык на чем придется. На поле боя случалось спать с убитым крестоносцем в головах.
– Неужто вам случилось убить крестоносца? Да нет, вряд ли!
Збышко вместо ответа рассмеялся.
– Побойся ты, девушка, Бога! – воскликнул Мацько. – Ты его совсем не знаешь! Ничего он другого не делал, только немцев бил, так что стон стоял. Он готов драться на копьях, на секирах, как угодно, а уж коли завидит издали немца, нет ему удержу, так и рвется в бой. В Кракове он даже хотел напасть на посла Лихтенштейна и за это чуть не поплатился головой. Вот он какой молодец! Я тебе и про двух фризов расскажу, у которых мы захватили и людей, и такую богатую добычу, что половины ее хватило бы на выкуп Богданца.
И Мацько стал рассказывать о поединке с фризскими рыцарями, а затем и о других приключениях, которые с ними случались, и о других подвигах, которые им пришлось совершить. Из-за стен и в открытом поле бились они с самыми славными рыцарями, какие только живут в чужих краях. Бились с немцами, бились с французами, бились с англичанами и бургундцами. Случалось бывать им в таких жестоких битвах, когда кони, люди, оружие, немцы и перья – все мешалось в кучу. А чего только они при этом не навидались! Видали они и замки крестоносцев из красного кирпича, и литовские деревянные городки и храмы, каких здесь не встретишь во всей околице, и города, и дремучие леса, где по ночам жалобно стонали изгнанные из капищ литовские божки, и всякие иные чудеса, и, когда дело доходило до драки, Збышко всегда был впереди, так что самые славные рыцари не могли на него надивиться.
Ягенка присела на бревно рядом с Мацьком и, раскрыв рот, слушала рассказ старика и так вертела головкой то в сторону Мацька, то в сторону Збышка, точно она была у нее на шарнирах; при этом глаза девушки все с большим восхищением останавливались на молодом рыцаре. Когда Мацько наконец кончил, она вздохнула и сказала:
– И какое это счастье, – уродиться хлопцем!
Но Збышко, который, слушая рассказ Мацька, тоже все приглядывался к Ягенке, думал, видно, о другом, потому что неожиданно сказал:
– Какая же вы красавица!
То ли с досадой, то ли с грустью Ягенка ответила:
– Уж будто вы краше не видывали.
Збышко, положа руку на сердце, мог сказать ей, что не много случалось ему видеть таких красавиц: она просто кипела здоровьем, силой и молодостью. Старый аббат не зря говорил, что Ягенка похожа и на сосенку, и на калину. Все в ней было красиво: и стройный стан, и широкие плечи, и точеная грудь, и алые губы, и быстрые голубые глаза. И оделась она в этот раз получше, чем в лесу на охоте. На шее у нее были красные бусы, шубка, крытая зеленым сукном, была раскрыта на груди, юбка домотканая в полоску, сапожки новые. Даже старый Мацько обратил внимание на красивый наряд девушки и, с минуту поглядев на нее, спросил:
– Что это ты разрядилась, как на праздник?
Но она вместо ответа крикнула:
– Едут, едут!..
Когда телеги въехали во двор, она побежала навстречу, а за нею последовал Збышко. К большому удовольствию Мацька, телеги разгружали до самого заката; каждую вещь старик рассматривал по отдельности и при этом знай похваливал Ягенку. Уже совсем смеркалось, когда девушка стала собираться домой. Когда она хотела сесть на коня, Збышко неожиданно подхватил ее, и не успела она слово вымолвить, как он поднял ее вверх и усадил в седло. Ягенка зарумянилась, как алая зорька, и, повернувшись к нему лицом, сказала вполголоса:
– Какой же вы богатырь!..
Не заметив в темноте ни румянца ее, ни смущения, Збышко рассмеялся и спросил:
– А зверей вы не боитесь?.. Ведь уж ночь!
– На телеге лежит рогатина… подайте мне ее.
Збышко пошел к телеге, достал рогатину и подал ее Ягенке.
– Будьте здоровы! – попрощался он с девушкой.
– Будьте здоровы!
– Спасибо вам за все! Завтра, а нет, так послезавтра я приеду спасибо сказать и вам, и вашему батюшке за ваше доброе сердце.
– Приезжайте! Мы будем вам рады. Ну, трогай!
И, тронув коня, она через минуту скрылась в придорожных кустах.
Збышко вернулся к дяде.
– Вам домой пора.
Но Мацько, не поднимаясь с бревна, сказал:
– Эх! Что за девушка! Все кругом от нее будто стало светлей!
– Это верно!
На минуту воцарилось молчание. Глядя, как в небе зажигаются звезды, Мацько, казалось, о чем-то раздумывал, затем снова сказал будто про себя:
– И ласкова-то, и хозяйка хорошая, а ведь ей всего пятнадцать лет…
– Да, – сказал Збышко, – старый Зых бережет ее как зеницу ока.
– Он говорил, что даст за ней Мочидолы, а там на лугах пасется табунок кобылиц с жеребятами.
– Не в мочидольских ли лесах страшные болота?..
– Зато там бобровьи гоны.
И снова воцарилось молчание. Некоторое время Мацько искоса поглядывал на Збышка, а затем спросил:
– Что это ты так призадумался? Что пригорюнился?
– Да так… знаете… поглядел на Ягенку, и так мне Дануська вспомнилась, даже сердце защемило.
– Пойдем-ка домой, – сказал на это старик. – Поздно уж.
Он с трудом поднялся и, опершись на Збышка, прошел с ним в боковушу.
Мацько так торопил Збышка, что тот на другой же день поехал в Згожелицы. Старик настоял, чтобы племянник для пущей торжественности взял с собою двоих слуг и оделся понарядней, принеся тем самым дань уважения Зыху и выказав ему свою признательность. Збышко уступил старику и уехал, разрядившись, как на свадьбу, все в тот же добытый в бою полукафтан из белого атласа, расшитый золотыми грифами, с золотой оторочкой по низу. Зых принял его с распростертыми объятиями, песни пел и веселился, а Ягенка, переступив порог горницы и увидев молодого рыцаря, остановилась как вкопанная и чуть не уронила баклажку с вином, – ей почудилось, что это к ним явился сам королевич. Девушка так заробела, что за столом сидела в молчании, только то и дело глаза протирала, словно хотела очнуться ото сна. Неискушенный Збышко решил, что она, по неизвестной ему причине, не рада его приезду, и беседовал только с Зыхом, превознося щедрость соседа и расхваливая его владения, которые и в самом деле вовсе не были похожи на Богданец.
Во всем были видны достаток и богатство. Окна в горницах были из рога, остроганного и отшлифованного так тонко, что он был прозрачен почти как стекло. Вместо очага посреди горницы, по углам стояли большие печи с шатрами. Пол из лиственничных досок был чисто вымыт, на стенах – оружие и множество мисок, сверкавших, как солнце, да красивых резных ложечниц с рядами ложек, из которых две были серебряные. Кое-где висели парчовые узорчатые ковры, добытые на войне или приобретенные у коробейников. Под столами лежали огромные рыжие турьи шкуры да шкуры зубров и кабанов. Зых с удовольствием показывал Збышку свои богатства, то и дело приговаривая, что все это дело рук Ягенки. Он повел Збышка и в боковушу, где все пропахло живицей и мятой, а под потолком висели целые связки волчьих, лисьих, куньих и бобровых шкур. Он показал Збышку сушильню для сыра, кладовые с воском и медом, бочки с мукой, кладовые с сухарями, пенькой и сушеными грибами. Затем он повел его в амбары, коровники, конюшни и хлевы, в сараи, где стояли телеги и хранились охотничьи принадлежности и сети, и так ослепил его своим богатством, что Збышко, вернувшись к ужину, не мог скрыть своего изумления.
– Жить не нажиться в ваших Згожелицах, – сказал он хозяину.
– И в Мочидолах у нас почти что такие порядки, – заметил Зых. – Ты помнишь Мочидолы? Это по дороге на Богданец. В старину наши отцы о меже спорили и вызовы посылали друг дружке на поединок, ну а я уж ссориться не стану.
Он поднял кубок меду и, чокнувшись со Збышком, спросил:
– А попеть тебе неохота?
– Нет, – ответил Збышко, – мне вас любопытно послушать.
– Згожелицы, слышь ты, медвежатам достанутся. Только бы они потом не передрались из-за них…
– Каким медвежатам?
– Да сынишкам моим, братишкам Ягенки.
– Да, им зимой лапу сосать не понадобится.
– Что правда, то правда. Ну и Ягенке в Мочидолах найдется кусочек сальца.
– Да уж наверно!
– Что это ты не ешь, не пьешь? Налей-ка нам, Ягенка!
– Да нет, я и ем, и пью вволю.
– Тяжело станет, так ты распусти пояс. Хорош у тебя пояс! Вы на Литве, верно, тоже взяли богатую добычу?
– Грех жаловаться, – ответил Збышко, пользуясь случаем, чтобы показать, что шляхтичи из Богданца тоже не какая-нибудь мелкая сошка. – Часть добычи мы продали в Кракове и выручили сорок гривен серебром…
– Что ты говоришь! Да за такие деньги можно целую деревню купить!
– У нас была миланская броня, так дядя ее продал, думал, смерть уж у него за плечами, а вы знаете, миланской броне…
– Знаю. Цены нет. Выходит, на Литву стоит идти. А я хотел когда-то, да побоялся.
– Кого? Крестоносцев?
– Э, чего бы я стал их бояться? Покуда тебя не убили, страшиться нечего, ну а убили, так какие уж тут страхи. Я ихних божков боялся, нечисти всякой. Там в лесах они так и кишат.
– Куда же им деваться, коли капища их пожгли?.. Когда-то они жили богато, а теперь одними грибами да муравьями кормятся.
– А ты видал их?
– Я не видал, да слыхал, что другие видели… Высунет такой божок из-за дерева косматую лапищу и показывает тебе: дескать, подай…
– И Мацько про это рассказывал, – вмешалась Ягенка.
– Да! Он по дороге и мне про это говорил, – прибавил Зых. – Да и не диво! Взять хотя бы и нас, живем мы как будто в христианской вере, а порой и у нас на болоте кто-то смеется, да и дома, хоть и бранятся ксендзы, а все лучше оставлять этой нечисти на ночь миску с едой, иначе так станет в стену скрестись, что глаз не сомкнешь… Ягенка, доченька… поставь-ка миску у порога!
Ягенка взяла глиняную миску, в которой было полно клецок с сыром, и поставила ее у порога.
– Ксендзы бранятся, – заметил Зых, – поносят нас. Да ведь Христа от клецок не убудет, а нечисть, коли она сыта и довольна, убережет дом и от огня и от вора.
Тут он снова повторил Збышку:
– Ты бы распустил пояс да песенку спел.
– Уж лучше вы спойте, я вижу, вам давно хочется, а то, может, панна Ягенка что-нибудь споет?
– Давайте петь по очереди, – воскликнул обрадованный Зых. – Есть у меня тут слуга, он на дудке будет нам вторить. Позвать слугу!
Позвали слугу, тот уселся на скамеечке, сунул в рот свою «пищалку» и, расположив на ней пальцы, уставился на присутствующих в ожидании, кому же ему придется вторить.
Все стали спорить, никто не хотел быть первым. Наконец Зых велел начать Ягенке, и хотя девушка очень стеснялась Збышка, однако поднялась со скамьи, спрятала руки под фартук и затянула песню:
Ах, когда б я пташкой
Да летать умела,
Я бы в Силезию
К Ясю улетела!..
Широко раскрыв глаза, Збышко вскочил с места и крикнул громовым голосом:
– А вы откуда знаете эту песню?
Ягенка воззрилась на него в изумлении:
– Да ведь ее все поют… Что вы?
Зых решил, что Збышко хватил лишнего, и, повернувшись к нему, весело сказал:
– Распусти пояс! Сразу легче станет!
Но Збышко еще с минуту времени стоял с изменившимся лицом, а затем, совладав с собою, сказал Ягенке:
– Простите. Вспомнилось мне вдруг одно дело. Пойте же.
– А может, вам невесело слушать?
– Что вы! – ответил он дрогнувшим голосом. – Да я б эту песню всю ночь напролет слушал.
Он сел и, прикрыв рукою глаза, умолк, словечка больше не уронил.
Ягенка спела другой куплет, но, кончив, заметила, что у Збышка по пальцам катится большая слеза.
Она с живостью подвинулась к молодому рыцарю, села рядом и, легонько толкнув его локтем, спросила:
– Что с вами? Я не хочу, чтобы вы плакали. Да скажите же, что с вами?
– Ничего, ничего, – ответил Збышко со вздохом. – Долго рассказывать… Что было, то прошло. Вот я и развеселился…
– А может, вы бы выпили сладкого вина?
– Обходительная девка! Да что же это вы выкаете друг дружке? – воскликнул Зых – Говори ему: «ты, Збышко», а ты ей: «ты, Ягенка». Ведь вы с малых лет знакомы…
Затем он обратился к дочери:
– А что он когда-то отколотил тебя, это пустое!.. Сейчас он этого не сделает.
– Не сделаю! – весело подхватил Збышко. – Пускай теперь она меня отколотит, коли есть охота.
Желая совсем развеселить Збышка, Ягенка сжала кулачок и, смеясь, стала в шутку бить его.
– Вот тебе за мой разбитый нос! Вот тебе! Вот тебе!
– Вина! – крикнул, разгулявшись, хозяин Згожелиц.
Ягенка сбегала в кладовую и через минуту принесла ковш вина, два красивых кубка с вытисненными на них серебряными цветами, работы вроцлавских золотых дел мастеров, и две головки сыра, от которых еще издали шел сырный дух.
Когда взору Зыха, у которого уже шумело в голове, представилось это зрелище, он окончательно расчувствовался, придвинул к себе ковш, прижал его к груди и, решив, видно, что это Ягенка, заговорил:
– Моя ты доченька! Моя сироточка! Что я, бедный, стану делать в Згожелицах, как тебя возьмут у меня, что я стану делать!..
– А придется вам вскорости отдавать ее! – воскликнул Збышко.
Но расчувствовавшийся было Зых уже смеялся:
– Ха-ха! Девке пятнадцать лет, а она уже к парням льнет!.. Как завидит издалека, так ногами и засучит.
– Батюшка, я уйду! – сказала Ягенка.
– Не уходи! Мне хорошо с тобой…
Затем он стал таинственно подмигивать Збышку:
– Двое их повадились к ней: молодой Вильк, сын старого Вилька из Бжозовой, и Чтан[49]49
Уменьшительное от Пшецлав. – Примеч. авт.
[Закрыть] из Рогова. Да если б они тебя здесь застали, тотчас бы взъелись и стали грызться с тобой, как грызутся друг с дружкой.
– Эва! – воскликнул Збышко.
Затем, обратившись к Ягенке на ты, как велел Зых, он спросил у нее:
– А который тебе люб?
– Да ни тот ни другой.
– Вильк сердитый парень! – заметил Зых.
– Пускай на других воет![50]50
Вильк (wilk) – волк (польск.).
[Закрыть]
– А Чтан?
Ягенка рассмеялась.
– У Чтана, – сказала она Збышку, – кудлы на голове все равно как у козла, глаз даже не видно, а сала на нем как на медведе.
Тут Збышко хлопнул себя по голове, словно что-то внезапно вспомнив, и сказал:
– Ах да! Уж коли вы так добры к нам, так нельзя ли попросить у вас медвежьего сала – может, найдется в доме, дяде полечиться нужно, а в Богданце я не нашел.
– Было, – ответила Ягенка, – да слуги вынесли во двор луки смазывать, а собаки все выжрали… Экая жалость!
– Совсем ничего не осталось?
– Все дочиста вылизали!
– Что ж, ничего не поделаешь, придется завтра поискать в лесу.
– Вы облаву устройте, медведи в лесу встречаются, а коли вам охотничье снаряжение нужно, так мы дадим.
– Где мне ждать! Пойду на ночь под борти.
– Возьмите с собой человек пять охотников. Между ними есть дельные парни.
– Не пойду я с кучей народу, только зверя мне спугнут.
– Как же вы пойдете? С самострелом?
– Что в лесу в потемках делать с самострелом? Месяц еще не народился. Возьму зазубренные вилы да хороший топор и завтра пойду один.
Ягенка на минуту умолкла, на лице ее изобразилось беспокойство.
– В прошлом году, – сказала она, – пошел вот так наш охотник Бездух, и медведь задрал его. Опасное это дело: ночью медведь как увидит человека, особенно около бортей, тотчас становится на задние лапы.
– Ну, если б он стал убегать, так его тогда и не убить бы, – возразил Збышко.
Тем временем Зых, который успел уже маленько вздремнуть, неожиданно проснулся и запел:
Тебя, Куба, ждет работа,
А мне, Мацьку, неохота,
В поле ты пахать пустое,
С Касей в жито я густое!
Гоп! Гоп!
Затем он обратился к Збышку:
– Слышь ты, двое их у нее: Вильк из Бжозовой да Чтан из Рогова… а ты…
Но Ягенка, опасаясь, как бы Зых не сказал чего лишнего, торопливо подошла к Збышку и спросила:
– Так когда ты пойдешь? Завтра?
– Завтра после захода солнца.
– А к каким бортям?
– К нашим, к богданецким, неподалеку от вашей межи, у Радзиковского болота. Мне говорили, будто там легко встретить мишку.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.