Текст книги "Крестоносцы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/krestonoscy-64541.jpg)
Автор книги: Генрик Сенкевич
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 19 (всего у книги 53 страниц)
Видно, терпение князя лопнуло, он бросил шапку на стол и, хлопнув дверью, вышел из комнаты.
Крестоносцы побледнели от ярости, а господин де Фурси смотрел на них как безумный.
– Что же будет? – первым спросил брат Ротгер.
А Гуго фон Данфельд чуть не с кулаками кинулся на господина де Фурси:
– Зачем ты сказал, что вы первые напали на Юранда?
– Это ведь правда.
– Надо было солгать.
– Я приехал сюда не лгать, а драться.
– Нечего сказать, здорово ты дрался!
– А ты от Юранда не бежал до самого Щитно?
– Pax! – сказал де Лёве. – Этот рыцарь – гость ордена.
– Да и все равно, что он сказал, – вмешался брат Готфрид. – Без суда Юранда не покарали бы, а на суде все бы вышло наружу.
– Что же будет? – повторил брат Родгер.
На минуту воцарилось молчание, после чего заговорил суровый и непреклонный Зигфрид де Лёве.
– Надо раз навсегда покончить с этой кровавой собакой! – сказал он. – Де Бергов должен быть отпущен на волю. Мы стянем кнехтов из Щитно, из Янсборка, из Любавы, возьмем хелминскую шляхту и ударим на Юранда… Пора кончать с ним!
Но коварный Данфельд, который умел взвесить все доводы, прежде чем сделать решительный шаг, закинул руки за голову, нахмурил брови и после раздумья сказал:
– Без позволения магистра нельзя.
– Если все удастся, магистр нас одобрит! – сказал брат Готфрид.
– А если не удастся? Если князь двинет копейщиков и ударит на нас?
– Между ним и орденом мир: не ударит!
– Эва! Мир-то мир, но мы его первые нарушим. Наших кнехтов не хватит против мазуров.
– Магистр вступится за нас, и будет война.
Данфельд снова нахмурил брови и задумался.
– Нет, нет! – сказал он через минуту. – Если все удастся, магистр в душе будет рад… Он отправит к князю послов, начнутся переговоры, и все сойдет нам с рук. Но в случае поражения орден не вступится за нас и не объявит войны князю… Другой для этого нужен магистр… Князя поддерживает польский король, а с ним магистр не станет ссориться.
– Ведь захватили мы землю добжинскую, значит, не страшен нам Краков.
– Тогда у нас был предлог… Опольский князь… Мы взяли ее как залог, да и то…
Он огляделся кругом и, понизив голос, прибавил:
– Слыхал я в Мальборке, что коли пригрозят нам войной, так мы отдадим ее назад, только бы нам залог вернули…
– Ах, – воскликнул брат Ротгер, – будь с нами Маркварт Зальцбах или Шомберг, которые передушили щенят Витовта, они бы сумели справиться с Юрандом! Кто такой Витовт? Наместник Ягайла, великий князь, а Шомбергу все сошло с рук… Передушил детей Витовта – и ничего! Что и говорить, мало среди нас людей, которые справились бы с любым делом…
При этих словах Гуго фон Данфельд оперся локтями на стол, опустил голову на руки и надолго погрузился в размышления. Вдруг глаза у него заблестели, он по привычке утер тыльной стороной ладони влажные толстые губы и сказал:
– Да будет благословенна та минута, когда вы, благочестивый брат, помянули имя храброго брата Шомберга.
– А в чем дело? Вы что-нибудь придумали? – спросил Зигфрид де Леве.
– Говорите скорей! – воскликнули братья Ротгер и Готфрид.
– Послушайте! – сказал Гуго, – У Юранда есть здесь дочка, единственная, которую он крепко любит и бережет как зеницу ока.
– Да, мы ее знаем. Ее любит и княгиня Анна Данута.
– Да. Так вот, слушайте, если бы мы похитили эту девушку, так Юранд отдал бы за нее не только Бергова, но и всех своих узников, самого себя и Спыхов в придачу!
– Клянусь кровью святого Бонифация[73]73
Святой Бонифаций – основатель и глава германской Церкви, заложивший ряд монастырей и епархий. Убит в 755 г. шайкой разбойников.
[Закрыть], пролитой в Докуме, – воскликнул брат Готфрид, – все было бы так, как вы говорите!
Все умолкли, словно устрашившись трудности и смелости этого предприятия. Только через минуту брат Ротгер обратился к Зигфриду де Лёве.
– Вы так же умны и опытны, – произнес он, – как и отважны; что скажете вы на это?
– Скажу, что над этим стоит подумать.
– Так-то оно так, – продолжал Ротгер, – но дочка Юранда – приближенная княгини, более того, она княгине как родная дочь. Подумайте только, благочестивые братья, какой тут поднимется шум.
Гуго фон Данфельд засмеялся.
– Вы сами говорили, – сказал он, – что Шомберг то ли отравил, то ли задушил щенят Витовта – и что ему было за это? Шум они поднимают по любому поводу; но если мы пошлем к магистру Юранда в цепях, то не наказание нас ждет, а скорее награда.
– Да, – проговорил де Лёве, – и случай удобный подвертывается. Князь уезжает, Анна Данута останется здесь с одними придворными дамами. Но напасть на княжеский дом в мирное время – это дело нешуточное. Княжеский дом – не Спыхов. Будет так, как тогда с Злоторыей! Снова пойдут жалобы ко всем королям и к папе римскому на беззакония ордена; снова станет грозиться проклятый Ягайло, а магистр – вы его знаете: он охотно захватывает то, что легко захватить, но войны с Ягайлом не хочет… Да! Шум поднимется во всей Мазовии и Польше.
– А тем временем кости Юранда побелеют на виселице, – возразил брат Гуго. – Да и кто вам сказал, что ее надо похитить здесь, из-под носа у княгини?
– Ну, не в Цеханове же ее похищать, где, кроме шляхты, три сотни лучников.
– Нет. А разве Юранд не может захворать и прислать за дочкой слуг? Княгиня тоже позволит ей уехать, а если девушка пропадет по дороге, кто сможет сказать вам или мне: «Ты ее похитил»?
– Да! – нетерпеливо сказал де Лёве. – Но вы попробуйте устроить так, чтобы Юранд захворал и вызвал дочку…
С торжествующей улыбкой Гуго ответил:
– Естьу меня золотых дел мастер, который поселился в Щитно после того, как его за воровство изгнали из Мальборка: он может вырезать любую печать; есть у меня и люди родом из мазуров, но наши подданные… Неужели вы всё еще меня не понимаете?..
– Понимаю! – с жаром воскликнул брат Готфрид.
А Ротгер воздел руки и сказал:
– Да поможет тебе Бог, благочестивый брат, ибо ни Маркварт Зальцбах, ни Шомберг не придумали бы лучшего средства.
Он прищурил глаза, словно ему смутно виделось что-то вдали.
– Я вижу Юранда, – сказал он, – он стоит в Мальборке у гданьских ворот с веревкой на шее, и наши кнехты пинают его ногами.
– А девка станет послушницей ордена, – прибавил Гуго.
При этих словах де Лёве устремил на Данфельда взгляд, а тот шлепнул себя еще раз по губам тыльной стороной ладони и сказал:
– А теперь скорее в Щитно.
XXIII
Однако перед отъездом в Щитно четыре брата и де Фурси пришли проститься с князем и княгиней. Не очень ласково простился с ними князь, и все же, не желая нарушать старый польский обычай и отпускать гостей из дому с пустыми руками, он подарил каждому из братьев куний мех и гривну серебра. С радостью приняв дары, крестоносцы заверили князя, что денег они себе не возьмут, ибо как монахи дали обет нищеты, а раздадут их бедным и попросят помолиться о здравии, славе и спасении души князя. Слушая эти заверения, мазуры улыбались в усы: уж им-то прекрасно была известна жадность крестоносцев, а еще больше их лживость. В Мазовии говаривали: «Хорек смердит, а крестоносец брешет». Князь тоже только рукой махнул, слушая эти благодарственные речи, а после ухода крестоносцев сказал, что их молитвами на небо не поедешь, а разве только раком поползешь.
Когда Зигфрид де Лёве, прощаясь с княгиней, целовал ей руку, Гуго фон Данфельд подошел к Данусе, погладил ее по головке и сказал:
– Христос велел нам платить добром за зло и любить врагов наших, посему я пришлю сюда монахиню с герцинским целительным бальзамом.
– Как же мне благодарить вас за это? – спросила Дануся.
– Будьте другом ордена крестоносцев.
Внимание де Фурси привлек этот разговор, поразила рыцаря и красота девушки, и, когда они уже двинулись в Щитно, он спросил:
– Что это за красавица, с которой вы разговаривали перед отъездом?
– Дочка Юранда! – ответил крестоносец.
Господин де Фурси удивился:
– Та самая, которую вы собираетесь похитить?
– Да. Когда мы ее похитим, Юранд будет у нас в руках.
– Не одно только зло исходит от Юранда. Неплохо быть стражем такой невольницы.
– Вы думаете, что воевать с нею было бы легче, чем с Юрандом?
– Выходит, я то же думаю, что и вы. Отец – враг ордена, а дочке вы говорили медовые речи, да еще бальзам пообещали.
Гуго фон Данфельд почувствовал, видно, что надо сказать несколько слов в свое оправдание.
– Я пообещал ей бальзам, – сказал он, – для того молодого рыцаря, которого изувечил тур и с которым она, как вы знаете, обручена. Если после ее похищения поднимется шум, мы скажем, что не только не хотели обидеть ее, но, по христианскому милосердию, даже лекарства ей посылали.
– Все это хорошо, – сказал де Лёве, – только нужно послать надежного человека.
– Я пошлю одну набожную женщину, которая всей душой предана ордену. Прикажу ей подсматривать и подслушивать. Когда наши люди приедут, якобы от Юранда, они найдут в доме союзника.
– Трудно будет подобрать таких людей.
– Нет. Народ у нас говорит на том же языке. В городе, да и в охране среди кнехтов есть люди, которые бежали из Мазовии, скрываясь от преследования закона; правда, это разбойники и воры, но они не знают страха и готовы на все. Удастся дело, я посулю им большую награду, не удастся – пеньковый воротник на шею.
– А вдруг они изменят?
– Не изменят. В Мазовии их уже давно присудили к колесованию, и над каждым висит приговор. Нужно только дать им приличное платье, чтобы их приняли за подлинных слуг Юранда, и, самое главное, письмо с его печатью.
– Все надо предусмотреть, – сказал брат Ротгер. – Может, Юранд после этого последнего боя захочет повидать князя, чтобы пожаловаться на нас, а самому оправдаться перед ним. Будучи в Цеханове, он заедет к дочке в охотничий дом. Может статься тогда, что наши люди приедут за дочкой, а наткнутся на отца.
– Я подберу самых отпетых и дошлых головорезов. Они будут знать, что, наткнись они только на Юранда, быть им на виселице. Это их забота не встретиться с ним.
– Но может статься, что их схватят.
– Тогда мы откажемся и от них, и от письма. Кто может доказать, что это мы их подослали? Да коли они не похитят девку, так и шума не будет, а что мазуры четвертуют нескольких висельников, так от этого ордену вреда не будет.
Но брат Готфрид, самый младший из всех их, сказал:
– Не понимаю я ни вашей политики, ни ваших опасений, как бы кто не дознался, что девку похитили по нашему приказу. Ведь попадется она нам в руки, и должны же мы будем послать кого-нибудь к Юранду, чтобы сказать ему: «Твоя дочь у нас, хочешь, чтобы мы отпустили ее, отпусти Бергова и сам отдайся нам…» Как же иначе?.. Ну а тогда все равно станет известно, что это мы велели похитить девушку.
– Это верно! – сказал господин де Фурси, которому все это не очень было по душе. – К чему таиться с тем, что все равно выйдет наружу?
Гуго фон Данфельд рассмеялся и спросил брата Готфрида:
– Давно вы носите белый плащ?
– Шесть лет минет в первое воскресенье после Святой Троицы.
– Как проносите еще шесть лет, станете лучше разбираться в делах ордена. Юранд знает нас лучше, чем вы. Вот что мы ему скажем: «Дочь твою стережет брат Шомберг, попробуешь пикнуть, так вспомни раньше о детях Витовта…»
– Ну а потом?
– Потом де Бергов выйдет на волю, а орден избавится от Юранда.
– Нет! – воскликнул брат Ротгер. – Все так хорошо обдумано, что Бог должен благословить наше предприятие.
– Бог благословляет все деяния на благо ордена, – мрачно сказал Зигфрид де Лёве.
И они в молчании продолжали свой путь; а впереди, на расстоянии двух-трех выстрелов из самострела от них, слуги прокладывали дорогу, заметенную за ночь обильно выпавшим снегом. Деревья стояли покрытые пушистым инеем, день был хмурый, но теплый, так что от коней поднимался пар. Из лесов к человеческому жилью летели вороньи стаи, наполняя воздух зловещим карканьем.
Господин де Фурси немного отстал от крестоносцев и ехал в глубокой задумчивости. Уже несколько лет он был гостем ордена, участвовал в походах на Жмудь, где проявил большое мужество, был принят везде так, как только крестоносцы умели принимать рыцарей из дальних стран, привязался к ним и, не будучи человеком богатым, решил вступить в их ряды. А пока проводил время в Мальборке или в поисках развлечений и приключений разъезжал по знакомым командориям. Когда он приехал в Любаву с богатым рыцарем де Берговом и услыхал о Юранде, то загорелся желанием помериться силой с мужем, пред которым все кругом трепетало. Приезд Майнегера, который из всех поединков выходил победителем, ускорил набег. Любавский комтур дал людей; при этом он столько наговорил троим рыцарям не только о жестокости, но и о коварстве и вероломстве Юранда, что, когда тот потребовал, чтобы они отослали кнехтов, рыцари не согласились, опасаясь, что он окружит их и перебьет или ввергнет в спыховское подземелье. Юранд же, полагая, что рыцари не только хотят сразиться с ним, но и замышляют грабеж, напал на них первый и нанес им жестокое поражение. Де Фурси видел Бергова, поверженного вместе с конем, видел Майнегера с обломком копья в животе, видел кнехтов, тщетно моливших о пощаде. Ему самому с трудом удалось прорваться, и несколько дней он блуждал по лесам и дорогам и, наверно, погиб бы от голода или стал добычей диких зверей, если бы случайно не пробился в Цеханов, где застал братьев Готфрида и Ротгера. Он вышел из этой переделки униженный, полный стыда и ненависти, он жаждал мести и горько сожалел об участи Бергова, который был его близким другом. Поэтому он горячо поддержал жалобу рыцарей ордена, которые требовали наказания виновника и освобождения несчастного товарища, и, когда эта жалоба осталась без последствий, в первую минуту готов был согласиться на любое средство, лишь бы отомстить Юранду. Но сейчас его взяло вдруг сомнение. Прислушиваясь к разговорам монахов, особенно к речам Гуго фон Данфельда, де Фурси просто диву давался. За несколько лет он поближе узнал крестоносцев и видел уже, что в действительности они совсем не такие, какими считают их в Германии и на Западе. В Мальборке он познакомился с некоторыми безупречными, суровыми рыцарями, которые сами часто жаловались на испорченность своих собратьев, на их распущенность и своеволие. Де Фурси понимал, что они правы; но сам он тоже был человеком распущенным и своевольным и поэтому не считал эти недостатки слишком большим злом, тем более что крестоносцы искупали их своим мужеством. Он видел, как под Вильно они сшибались с польскими рыцарями при штурме замков, которые польские подкрепления обороняли с нечеловеческой стойкостью; он видел, как погибали они под ударами секир и мечей в битвах и единоборстве. Они были неумолимы и жестоки с литвинами, но вместе с тем дрались, как львы, и были окружены ореолом славы. Но сейчас господину де Фурси казалось, что Гуго фон Данфельд говорит такие речи и предлагает такие средства, от которых содрогнулся бы каждый рыцарь, а меж тем другие братья не только не негодуют, но соглашаются с каждым его словом. Он был вне себя от удивления и в конце концов серьезно призадумался над тем, хорошо ли ему принимать участие в подобных делах.
Если бы речь шла только о похищении девушки и об обмене ее на Бергова, он, может, и согласился бы на это, хотя его тронула и пленила красота Дануси. Он не прочь был бы и постеречь ее в случае надобности и даже не был уверен, что она вышла бы нетронутой из его рук. Но крестоносцам, видно, не то было нужно. Они за нее хотели добыть не только Бергова, но и самого Юранда – посулить ему, что выпустят ее, если он им отдастся, а потом убить его и заодно, для сокрытия обмана и преступления, прикончить, наверно, и девушку. Грозились же они напомнить Юранду о судьбе детей Витовта, если он посмеет жаловаться на них. «Они лгут во всем, обоих хотят обмануть и умертвить, – сказал про себя де Фурси, – а ведь они носят крест и должны больше прочих блюсти свою честь». Все в нем кипело от негодования, тем не менее он решил проверить сперва, насколько основательны его подозрения; подъехав к Данфельду, он спросил:
– А если Юранд отдастся вам, вы отпустите девушку на волю?
– Если бы мы отпустили ее, весь мир узнал бы, что это мы схватили их обоих, – ответил Данфельд.
– Да, но что же вы с нею сделаете?
Данфельд склонился к своему собеседнику и, растянув в улыбке толстый рот так, что обнажились гнилые зубы, спросил:
– О чем вы спрашиваете? О том, что мы сначала сделаем с нею или потом?
Но де Фурси узнал уже все, что хотел узнать, и умолк; с минуту он еще как будто колебался, но затем привстал в стременах и сказал так громко, чтобы слышали все четыре монаха:
– Благочестивый брат Ульрих фон Юнгинген, этот образец и украшение рыцарства, сказал мне однажды: «Среди стариков ты найдешь еще в Мальборке рыцарей, достойных носить крест, но те, что сидят в пограничных командориях, только позорят орден».
– Все мы грешники, но служим Владыке небесному, – ответил Гуго.
– Где ваша рыцарская честь? Не позорными делами служат Владыке небесному, да и не ему вы служите. Кто он, ваш владыка? Знайте же, что я не только не приложу рук к этому делу, но и вам не позволю!..
– Чего это вы не позволите?
– Обмана, предательства и бесчестья.
– Как можете вы запретить нам? В бою с Юрандом вы потеряли своих слуг и все снаряжение. Жить вы можете только у нас из милости и умрете с голоду, если орден не даст вам куска хлеба. К тому же вы один, а нас четверо, как же можете вы не позволить нам?
– Как я могу не позволить? – повторил де Фурси. – Могу вернуться назад и предостеречь князя, могу всему свету открыть ваши намерения.
Крестоносцы переглянулись и мгновенно изменились в лице. Гуго фон Данфельд посмотрел в глаза Зигфриду де Лёве долгим вопросительным взглядом, затем обратился к господину де Фурси.
– Ваши предки, – сказал он, – служили ордену, вы тоже хотите вступить в орден; но мы предателей не принимаем.
– Я сам не хочу служить с предателями.
– Берегитесь! Вам не удастся исполнить вашу угрозу. Знайте, что орден умеет карать не только монахов…
Возмущенный де Фурси выхватил меч, левой рукой взял его за клинок, правую положил на рукоять и сказал:
– Клянусь этой рукоятью, имеющей форму креста, головой святого Дионисия, моего покровителя, и моей рыцарской честью, что предупрежу мазовецкого князя и магистра.
Гуго фон Данфельд снова устремил вопросительный взгляд на Зигфрида де Лёве; тот опустил глаза, словно давая понять, что согласен.
Тогда Данфельд странно глухим, изменившимся голосом произнес:
– Святой Дионисий мог нести под мышкой свою отрубленную голову, но если у вас слетит голова с плеч…
– Вы угрожаете мне? – прервал его де Фурси.
– Нет, убиваю вас! – ответил Данфельд.
И с такой силой ткнул его ножом в бок, что клинок вошел в тело по самую рукоять. Де Фурси вскрикнул страшным голосом, с минуту силился правой рукой схватиться за меч, который держал в левой руке, но уронил его на землю; в то же мгновение остальные монахи стали безжалостно колоть его ножами в шею, в спину, в живот, пока он не свалился с коня.
Наступила тишина. Кровь хлестала у де Фурси из ран; корчась, он хватался за снег пальцами, сведенными судорогой. Под свинцовым небом только воронье каркало, пролетая из глухих лесов к человеческому жилью.
Убийцы торопливо заговорили.
– Никто ничего не видел? – произнес, задыхаясь, Данфельд.
– Никто. Слуги впереди; их не видно, – сказал де Лёве.
– Слушайте, у нас будет теперь повод для новой жалобы. Мы распространим слух, будто мазовецкие рыцари напали на нас и убили нашего товарища, будто князь даже к гостям подсылает убийц. Шум поднимем такой, чтобы все дошло до Мальборка. Слушайте! Надо говорить, что Януш не только не хотел выслушать наши жалобы на Юранда, но велел убить самого жалобщика.
А де Фурси в это время перевернулся в последней судороге и лежал неподвижно навзничь с кровавой пеной у рта и с выражением ужаса в широко раскрытых мертвых глазах. Брат Ротгер бросил на него взгляд и сказал:
– Взгляните, благочестивые братья, как Владыка небесный карает за самую мысль о предательстве.
– Мы свершили сие для блага ордена, – произнес Готфрид. – Слава тем…
Однако он оборвал свою речь, так как в это самое мгновение позади крестоносцев на повороте занесенной снегом дороги показался всадник, который во весь опор мчался прямо к ним. Увидев его, Гуго фон Данфельд торопливо воскликнул:
– Кто бы ни был этот человек, он должен погибнуть.
А де Лёве, у которого было самое острое зрение, хотя он был старше их всех, сказал:
– Я узнаю его: это оруженосец, который убил секирой тура. Так и есть, это он!
– Спрячьте ножи, чтобы он не испугался, – сказал Данфельд. – Я опять ударю первым, а вы за мной.
Тем временем чех подскакал к ним и в нескольких шагах осадил коня так, что тот врылся копытами в снег. Он заметил труп в луже крови, коня без всадника, и на один короткий миг удивление изобразилось на его лице. Однако он тут же обратился к братьям так, как будто ничего и не видел, и сказал:
– Челом вам, храбрые рыцари!
– Мы узнали тебя, – медленно приближаясь к нему, произнес Данфельд. – У тебя к нам какое-нибудь дело?
– Меня послал рыцарь Збышко из Богданца, за которым я ношу копье; тур его изувечил, и он сам не мог прибыть к вам.
– Чего хочет от нас твой господин?
– Господин мой велел сказать вам, что вы несправедливо жаловались на Юранда из Спыхова и, задев этим его рыцарскую честь, не как истинные рыцари поступили, но как псы брехали; а буде кто из вас прогневается за эти слова, того он вызывает на бой, пешего или конного, до последнего издыхания, и примет бой там, где вы назначите, как только по милости Божией ему станет легче.
– Скажи своему господину, что рыцари ордена во имя Спасителя смиренно переносят обиды, но драться не могут без особого на то позволения магистра или великого маршала; однако мы напишем в Мальборк с просьбой дать нам на то позволение.
Чех снова бросил взгляд на труп господина де Фурси, к которому главным образом он и был послан. Збышко знал уже, что монахи не принимают вызовы на поединок; услышав, однако, что с крестоносцами приехал светский рыцарь, он хотел вызвать его на бой, желая привлечь к себе сердце Юранда. А меж тем рыцарь этот лежал, зарезанный, как вол, между четырьмя крестоносцами.
Чех не мог понять, что произошло; однако с малых лет он привык смотреть в глаза опасности, поэтому и сейчас учуял что-то подозрительное. Удивило его и то, что Данфельд во время разговора все приближался к нему, а другие монахи стали отъезжать в стороны, точно пытаясь незаметно его окружить. Это заставило чеха насторожиться, тем более что второпях он не захватил с собой оружия.
А меж тем Данфельд уже вплотную подъехал к нему.
– Я обещал твоему господину целительный бальзам, – продолжал он, – плохо же он платит мне за добро. Для поляков это дело привычное… но он тяжело изувечен и скоро может предстать перед Богом, поэтому скажи ему…
Тут он положил левую руку на плечо чеха.
– Скажи ему, что я так отвечаю…
И в то же мгновение нож блеснул у самого горла оруженосца. Однако Данфельд не успел вонзить его в горло; чех, который давно уже следил за его движениями, схватил его правую руку железными своими руками, выгнул и вывернул так, что хрустнули суставы и кости, и, услышав, как монах дико взревел от боли, вздыбил коня и, прежде чем кто-нибудь успел преградить ему путь, понесся стрелою назад.
Братья Ротгер и Готфрид погнались было за ним, но вскоре вернулись, потрясенные дикими воплями Данфельда. Де Лёве поддерживал его за плечи, а он, бледный, посинелый, кричал так, что слуги, ехавшие с возками далеко впереди, придержали коней.
– Что с вами? – спрашивали братья.
Но де Лёве приказал им скакать за возком, так как Данфельд совсем не мог держаться в седле. Через минуту холодный пот выступил у него на лбу, и он лишился чувств.
Когда подъехал возок, Данфельда уложили на солому, и все тронулись к границе. Де Лёве торопил, понимая, что после всего происшедшего нельзя терять времени даже на то, чтобы перевязать Данфельда. Сидя около товарища на возке, он время от времени растирал ему снегом лицо, но не мог привести его в чувство.
Только неподалеку от границы Данфельд открыл глаза и стал с удивлением озираться.
– Как вы себя чувствуете? – спросил де Лёве.
– Я не слышу боли, но и руки не чувствую, – ответил Данфельд.
– Она у вас онемела, потому и перестала болеть. В тепле опять заболит. А пока благодарите Бога за минутное облегчение.
Ротгер и Готфрид тотчас подъехали к возку.
– Беда, – сказал первый. – Что теперь будет?
– Мы скажем, – ответил слабым голосом Данфельд, – что оруженосец убил де Фурси.
– Новое преступление, и виновник известен! – прибавил Ротгер.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.