Текст книги "Крестоносцы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/krestonoscy-64541.jpg)
Автор книги: Генрик Сенкевич
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 39 (всего у книги 53 страниц)
– Да ведь есть простой способ, – ответил чех. – Дайте мне этого изверга, а уж я-то его не выпущу, только в Спыхове вытряхну из мешка пану Юранду.
– Дай Бог тебе здоровья! Вот умница! – радостно воскликнул Мацько. – Простое дело! Простое дело! Забирай его и только живым довези до Спыхова, а так делай с ним что хочешь.
– Тогда дайте мне и эту щитненскую суку! Не будет она мне в дороге мешать, довезу, а нет – так на сук ее!
– Да и у Дануськи, может, скорее страх пройдет, когда она не будет видеть их, скорее, может, опомнится. Но как она обойдется без женской помощи, коли ты заберешь послушницу?
– В лесу вы встретите кого-нибудь из местных жителей или из беглых мужиков с бабами. Возьмите первую попавшуюся, небось любая будет лучше этой. А пока не найдете, пан Збышко за нею присмотрит.
– Ты сегодня рассудителен, как никогда. И это верно сказал. Коли будет Дануська видеть при себе Збышка, может, скорее придет в чувство. А уж он и отца и мать ей заменит. Ну ладно. А когда же ты поедешь?
– Не стану я ждать рассвета, только пойду немного прилягу. Пожалуй, еще и полуночи нет.
– Я уж говорил тебе, Воз светит, а Утиное Гнездо еще не взошло.
– Слава Богу, порешили мы с этим делом, а то уж очень тяжело у меня было на душе.
И чех улегся около угасающего костра, укрылся лохматой шкурой и мгновенно уснул. Однако небо еще не начинало светлеть, стояла глубокая ночь, когда он проснулся, вылез из-под шкуры, поглядел на звезды и, расправив онемевшие члены, разбудил Мацька.
– Мне пора собираться! – сказал он.
– Куда это? – спросил Мацько, протирая спросонья глаза.
– В Спыхов.
– Ах да! Кто это тут так храпит? Мертвого и то разбудил бы.
– Рыцарь Арнольд. Подкину я сучьев в костер и пойду к слугам.
Он ушел, однако через минуту вернулся торопливым шагом и еще издали тихо сказал:
– Худые вести, пан!
– Что случилось? – крикнул Мацько, срываясь с места.
– Послушница сбежала. Притащили ее слуги к коням и развязали ей ноги, чтоб им ни дна ни покрышки! А как уснули они, она ужом проползла между ними и убежала. Подите поглядите.
Обеспокоенный Мацько поспешно направился с Главой к коням; они нашли там одного только слугу, остальные побежали на поиски беглянки. Пустое это было дело искать ее ночью в потемках, и все они вскоре вернулись повесив головы. Мацько молча надавал им тумаков и вернулся к костру, делать-то было нечего.
Через некоторое время пришел Збышко; он не спал, сторожил избушку и, услышав шаги, решил узнать, что случилось. Мацько рассказал ему сперва о том, что они с чехом порешили сделать, а затем и о том, что сбежала послушница.
– Невелика беда, – сказал старый рыцарь, – она либо с голоду подохнет в лесу, либо мужики найдут ее и отдуют, коли раньше волки не съедят. Жаль только, что ушла она от кары в Спыхове.
Збышко тоже пожалел, что ушла она от кары, но к вести отнесся спокойно. Не стал он противиться и отъезду чеха с Зигфридом; все, что прямо не касалось Дануси, было ему сейчас безразлично.
– Завтра, – заговорил он тут же о ней, – я посажу ее к себе на коня, и мы поедем.
– Как она там? Спит? – спросил Мацько.
– Порой постанывает, не знаю, сквозь сон или наяву, а входить не хочу, боюсь, как бы не испугалась.
Разговор был прерван чехом, который, увидев Збышка, воскликнул:
– О, и вы, ваша милость, на ногах? Ну, мне пора! Кони готовы, и старый черт привязан к седлу. Скоро рассвет, нынче ночи коротки. Оставайтесь с Богом, пан Мацько и пан Збышко!
– С Богом! Будь здоров!
Но Глава отвел Мацька в сторону и сказал ему:
– Очень хочу я попросить еще вас, коли что случится… ну, несчастье, что ли… немедля шлите гонца в Спыхов. А коли мы уже выедем, пусть скачет вдогонку!
– Ладно, – сказал Мацько. – Я тебе тоже забыл сказать, ты Ягенку в Плоцк вези, понимаешь! Сходи к епископу и скажи ему, кто она, скажи, крестница, мол, аббата, духовная, мол, у вас, да попроси епископа взять Ягенку под свое покровительство, об этом тоже сказано в духовной.
– А если епископ велит нам оставаться в Плоцке?
– Слушайся его во всем и сделай так, как он посоветует.
– Ладно, ваша милость. С Богом!
– С Богом!
XXIV
Узнав на другой день о бегстве послушницы, рыцарь Арнольд улыбнулся в усы, но сказал, как и Мацько, что ее либо волки съедят, либо убьют литвины. Это было весьма вероятно, так как местные жители, литвины по происхождению, ненавидели орден и все, что было связано с ним. Часть мужиков бежала к Скирвойлу, остальные взбунтовались и, перебив немцев, скрылись с семьями и пожитками в недоступных лесных дебрях. Послушницу искали и на другой день, правда, не очень усердно; Мацько и Збышко, озабоченные другими делами, не отдали приказа обшарить кругом лес, и поиски оказались безуспешными. Оба рыцаря торопились в Мазовию, рассчитывая отправиться в путь с восходом солнца; однако уехать им не удалось, так как Дануська под утро уснула глубоким сном, и Збышко не позволил будить ее. Он слышал, как ночью Дануська стонала, понял, что она не спит, и теперь возлагал на этот сон большие надежды. Дважды прокрадывался он в избушку и при свете, проникавшем сквозь щели между бревнами, дважды видел ее закрытые глаза, полуоткрытые губы и яркий румянец на щеках, какой пылает обычно у крепко спящих детей. Сердце его таяло от нежности, и, обращаясь к возлюбленной, он говорил ей: «Дай тебе Бог отдохнуть и поправиться, цветик ты мой милый!» А потом он еще говорил ей: «Конец теперь твоим бедам, конец слезам, даст Бог, жизнь твоя потечет теперь счастливо, как река полноводная!» Человек с открытой и доброй душой, он вознесся в мыслях к Богу, вопрошая себя, чем отблагодарить Его, чем Ему отплатить, что какому костелу пожертвовать – зерном ли, скотом ли, воском ли или иными дарами, угодными Богу. Он бы тут же дал обет и подробно перечислил бы все, что пожертвует, но решил подождать, – не зная, в каком состоянии проснется Дануся и вернется ли к ней память, он еще не был уверен, будет ли за что благодарить Бога.
Хоть Мацько и понимал, что они будут в полной безопасности только во владениях князя Януша, однако тоже думал, что не следует будить Данусю, так как сон может стать для нее спасением; он держал наготове слуг и вьючных лошадей и ждал.
Однако миновал полдень, а Дануся все еще не просыпалась; дядя и племянник стали тогда беспокоиться. Збышко все время заглядывал в щели и в дверь избушки, а после полудня в третий раз вошел к Данусе и присел на пенек, который послушница накануне вечером притащила к постели, чтобы переодеть на нем Данусю.
Присел он и вперил в Данусю взор, но она не открыла глаз. Только спустя некоторое время губы ее дрогнули, и она прошептала так, словно видела сквозь сомкнутые веки:
– Збышко…
В одно мгновение он упал перед ней на колени, схватил ее исхудалые руки и, в восторге целуя их, заговорил прерывистым голосом:
– Слава Богу! Дануська! Ты узнала меня!
Его голос разбудил ее совсем, она открыла глаза, села на постели и повторила:
– Збышко…
И заморгала глазами, удивленно озираясь кругом.
– Ты уже не в неволе! – говорил Збышко. – Я вырвал тебя у них, и мы едем в Спыхов!
Она высвободила из его рук свои ручки и сказала:
– Это все потому, что батюшка не благословил нас. Где княгиня?
– Проснись же, ягодка моя! Княгиня далеко, а мы отбили тебя у немцев.
Словно не слыша его и как будто что-то припоминая, она проговорила:
– Лютню они отняли у меня, об стенку разбили!
– Господи милостивый! – воскликнул Збышко.
Только теперь он заметил, что глаза у нее блуждают и горят, а щеки пылают. В ту же минуту у него мелькнула мысль, что она, может, тяжело больна и дважды назвала его имя только потому, что он примерещился ей в бреду.
Он содрогнулся от ужаса, и на лбу у него выступил холодный пот.
– Дануська! – воскликнул он. – Ты видишь меня, понимаешь?
А она попросила покорно:
– Пить!.. Воды!..
– Боже милостивый!
И он выбежал из избушки. В дверях он столкнулся со старым Мацьком, который решил посмотреть, что с Данусей, и, бросив дяде на ходу одно слово: «Воды!» – помчался к ручью, протекавшему поблизости среди лесных зарослей и мхов.
Через минуту он вернулся с полным кувшином и подал его Данусе, которая стала жадно пить воду. Мацько еще раньше вошел в хату и, взглянув на больную, помрачнел.
– У нее горячка? – спросил он.
– Да! – простонал Збышко.
– Она понимает, что ты говоришь?
– Нет.
Старый рыцарь нахмурил брови и почесал в затылке.
– Что же делать?
– Не знаю.
– Остается одно… – начал Мацько.
Но Дануся прервала его. Она кончила пить и, устремив на него свои широко открытые от жара глаза, сказала:
– И перед вами я ни в чем не провинилась. Сжальтесь надо мной!
– Я жалею тебя, дитя мое, и хочу тебе только добра, – с волнением ответил старый рыцарь.
Затем он обратился к Збышку:
– Послушай! Оставлять ее тут ни к чему. Обдует ее ветерком, солнышком пригреет, так, может, ей станет лучше. Не теряй, парень, головы, клади ее на те самые носилки, на которых ее везли, либо сажай в седло, и в путь! Понял?
С этими словами он вышел из избушки, чтобы отдать последние распоряжения, поднял глаза и стал вдруг как вкопанный.
Сильный пеший отряд, вооруженный копьями и бердышами, с четырех сторон стеной окружал избушку, смолокурные кучи и поляну.
«Немцы!» – подумал Мацько.
Ужас охватил его, однако он мгновенно схватился за рукоять меча, стиснул зубы и замер, подобный дикому зверю, когда тот, окруженный внезапно собаками, готовится к отчаянной защите.
Меж тем от смолокурной кучи к нему направился великан Арнольд с каким-то другим рыцарем.
– Быстро вертится колесо фортуны, – сказал Арнольд, подойдя к нему. – Я был вашим пленником, а теперь вы стали моими пленниками.
И он свысока поглядел на старого рыцаря, как на существо низшее. Арнольд вовсе не был злым или жестоким человеком, у него просто был недостаток, свойственный всем крестоносцам, которые, попав в беду, становились кроткими и даже покладистыми, но когда чувствовали, что сила на их стороне, никогда не умели скрыть ни своего презрения к побежденным, ни безграничного своего высокомерия.
– Вы пленники! – надменно повторил он.
Старый рыцарь мрачно огляделся по сторонам. В груди его билось вовсе не робкое, напротив, отчаянно смелое сердце. Если бы он был в доспехах и на боевом коне, если бы рядом с ним был Збышко и в руках у них мечи и секиры или те страшные тяжелые копья, которыми так ловко владела тогдашняя польская шляхта, Мацько, может, попытался бы прорваться сквозь этот лес копий и бердышей. Но он стоял перед Арнольдом пеший, один, без панциря; увидев, что люди его побросали оружие, и вспомнив, что Збышко в избушке у Дануси совсем безоружен, Мацько, как человек опытный, искушенный в военном искусстве, понял, что сопротивляться бесполезно.
Он медленно вынул меч из ножен и бросил его к ногам рыцаря, стоявшего рядом с Арнольдом. Незнакомый рыцарь так же надменно, как и Арнольд, но все же учтиво заговорил на хорошем польском языке:
– Ваше имя? Я поверю вам на слово и не дам приказа вас связывать, ибо вижу, что вы опоясанный рыцарь и по-человечески обошлись с моим братом.
– Слово! – ответил Мацько.
Он назвался, спросил, можно ли ему пройти в избушку предупредить племянника, «чтобы тот не совершил какого-нибудь безрассудства», и, получив разрешение, исчез в дверях.
– У моего племянника даже меча не было при себе, – сказал он, вернувшись через некоторое время с мизерикордией в руках. – Он просит позволить ему, пока вы не тронетесь в путь, остаться при жене.
– Пусть остается, – сказал брат Арнольда, – я пошлю ему еды и питья. В дорогу мы не сразу отправимся, люди устали, да и нам надо подкрепиться и отдохнуть. Просим и вас разделить с нами компанию.
И оба немца направились к тому самому костру, у которого Мацько провел ночь; но то ли из спеси, то ли по свойственной крестоносцам неучтивости они прошли вперед, предоставив Мацьку следовать за ними. Старый рыцарь, человек бывалый, знавший до тонкостей правила обхождения во всех случаях жизни, спросил:
– Вы просите меня как гостя или как пленника?
Брат Арнольда смутился и, давая ему дорогу, сказал:
– Проходите, пожалуйста.
Старый рыцарь прошел вперед, но, не желая задевать самолюбие человека, от которого многое зависело, промолвил:
– Вы, видно, не только разные языки знаете, но и весьма обходительны.
Арнольд, который понимал лишь отдельные слова, спросил:
– В чем дело, Вольфганг, что это он говорит?
– Дело говорит! – ответил Вольфганг, явно польщенный словами Мацька.
Они сели у костра, слуги принесли еду и напитки. Урок, преподанный Мацьком, не пропал даром. Вольфганг все блюда предлагал ему первому. Из разговора старый рыцарь узнал, как они попали в ловушку. Вольфганг, младший брат Арнольда, вел члуховскую пехоту в Готтесвердер для усмирения взбунтовавшихся жмудинов; немцы шли из отдаленной комтурии и не могли нагнать свою конницу. Арнольд, зная, что по дороге он встретит другие пешие отряды из городов и замков, расположенных вблизи литовской границы, не стал ждать младшего брата. Тот отстал на несколько дневных переходов и по дороге, неподалеку от смолокурни, узнал от бежавшей ночью послушницы ордена об участи, постигшей старшего брата. Арнольд, слушая этот рассказ, повторенный ему по-немецки, заметил с самодовольной улыбкой, что он на это рассчитывал.
Хитрый Мацько умел найтись при всяких обстоятельствах, он решил, что не худо было бы расположить к себе немцев.
– Всегда тяжело попасть в неволю, – сказал он, помолчав с минуту времени, – но, благодарение Создателю, он предал меня в ваши руки, вы настоящие рыцари и блюдете рыцарскую честь.
Вольфганг опустил глаза и кивнул головой, правда, довольно надменно, но с видимым удовлетворением.
А старый рыцарь продолжал:
– И как хорошо вы знаете наш язык! Видно, Бог щедро наделил вас талантами!
– Я знаю ваш язык, потому что в Члуховой народ говорит по-польски, а мы с братом уже семь лет служим под начальством тамошнего комтура.
– Придет пора, наступит время, и вы займете его место! Это уж как пить дать… Вот брат ваш не говорит так по-нашему.
– Арнольд немного понимает, но не говорит. Он посильнее меня, хоть и я крепыш, зато он не так сообразителен.
– Что вы, он мне вовсе не кажется глупым! – сказал Мацько.
– Вольфганг, что он говорит? – снова спросил Арнольд.
– Хвалит тебя, – ответил Вольфганг.
– Да, хвалю, – прибавил Мацько, – он настоящий рыцарь, а это первое дело! Скажу вам прямо, сегодня я хотел отпустить его на слово, пускай, думаю, едет, куда ему заблагорассудится, лишь бы явился потом, хоть через год. Так ведь приличествует поступать опоясанным рыцарям.
И он уставился испытующим оком в лицо Вольфганга.
– Может, я и отпустил бы вас на слово, – сказал тот, поморщившись, – когда бы вы не помогали против нас собакам-язычникам.
– Это неправда, – возразил Мацько.
И снова между ними возник такой же горячий спор, как накануне у Мацька с Арнольдом. Хотя старый рыцарь был прав, однако на этот раз ему пришлось круто: Вольфганг и впрямь был умнее своего старшего брата. Но спор оказался полезен, так как и младший брат узнал обо всех щитненских злодеяниях, клятвопреступлениях и предательствах, а вместе с тем и о судьбе несчастной Дануси. Вольфганг ничего не сумел ответить на все обвинения, которые бросал в лицо ему Мацько. Он вынужден был признать, что месть была справедлива и что польские рыцари имели право поступить так, как они поступили.
– Клянусь благословенными костями святого Либерия, – сказал он, – я не стану жалеть Данфельда. Говорили, будто он был чернокнижником; но всемогущество Божие и правда сильнее чернокнижия! Не знаю, служил ли и Зигфрид Сатане, но в погоню за ним я не стану пускаться: и конницы у меня для этого нет, да и пусть горит он в геенне огненной, коли замучил, как вы говорите, эту девушку!
Тут он перекрестился и прибавил:
– Не остави меня, Господи, в смертный мой час!
– А что же будет с этой несчастной мученицей? – спросил Мацько. – Неужели вы не позволите отвезти ее домой? Неужели ей придется погибать в ваших темницах? Вспомните про гнев Божий!..
– Женщина мне не нужна, – жестко ответил Вольфганг. – Пусть один из вас отвезет ее отцу, лишь бы потом явился, но обоих вас я не отпущу.
– Ну а если я поклянусь своей рыцарской честью и копьем Георгия Победоносца?
Вольфганг заколебался, ибо это была страшная клятва, но в это время Арнольд спросил в третий раз:
– Что он говорит?
Узнав, в чем дело, он запальчиво и грубо начал возражать против освобождения обоих рыцарей на слово. У него были на этот счет свои соображения: он потерпел поражение и в битве со Скирвойлом, и в схватке с этими польскими рыцарями. Как солдат, он знал, что брату с его пешими воинами придется вернуться в Мальборк, так как продолжать поход в Готтесвердер после уничтожения передних отрядов значило вести людей просто на гибель. Он знал, что ему придется предстать перед магистром и маршалом, и понимал, что меньше будет сраму, если он приведет хотя бы одного знатного пленника. Живой рыцарь значит больше, чем рассказ о том, что двое рыцарей захвачены в плен.
Слушая хриплые выкрики и проклятия Арнольда, Мацько сразу понял, что большего от них ему не добиться и надо брать, что дают.
– Вот о чем я еще хочу вас попросить, – сказал он, обращаясь к Вольфгангу, – я уверен, что мой племянник сам поймет, что ему надо ехать с женой, а мне оставаться с вами. Однако на всякий случай позвольте мне сказать ему, что об этом и говорить не приходится, ибо такова ваша воля.
– Ладно, мне все едино, – ответил Вольфганг. – Давайте только поговорим о выкупе, который ваш племянник должен привезти за себя и за вас, от этого зависит все.
– О выкупе? – переспросил Мацько, который предпочел бы отложить этот разговор. – Разве у нас мало времени впереди? Когда имеешь дело с опоясанным рыцарем, слово его – это те же деньги, да и насчет цены можно положиться на совесть. Мы вот под Готтесвердером захватили одного знатного вашего рыцаря, некоего господина де Лорша, и мой племянник, – это он взял его в плен, – отпустил его просто на слово, вовсе не договариваясь о цене.
– Вы взяли в плен де Лорша? – быстро спросил Вольфганг. – Я его знаю. Это знатный рыцарь. Но почему же мы не встретились с ним по дороге?
– Верно, он не сюда поехал, а в Готтесвердер или в Рагнету, – ответил Мацько.
– Это рыцарь богатый и знатного рода, – повторил Вольфганг. – Вы за него много получите! Хорошо, что вспомнили об этом, теперь и я за грош вас не отпущу.
Мацько закусил язык, но гордо поднял голову.
– Мы и без того знаем себе цену.
– Тем лучше, – сказал младший фон Баден.
Однако он тут же оговорился:
– Тем лучше, но не для нас, ибо мы смиренные монахи, давшие обет бедности, а для ордена, который употребит ваши деньги во славу Божию.
Мацько ничего не ответил, он только взглянул на Вольфганга так, точно хотел сказать ему: «Рассказывай сказки!» – и через минуту они стали торговаться. Тяжелое и щекотливое это было дело для старого рыцаря: с одной стороны, его очень огорчали всякие убытки, а с другой – он понимал, что не подобает ему слишком дешево ценить себя и Збышка. Он вьюном вертелся, тем более что Вольфганг, на словах как будто мягкий и учтивый, на деле оказался непомерно жадным и твердым, как кремень. Единственным утешением была для Мацька мысль, что за все заплатит де Лорш, и все-таки он сожалел об утраченной надежде на барыш, тем более что не рассчитывал получить выкуп за Зигфрида, уверенный, что ни Юранд, ни Збышко ни за какие деньги не отпустят старого крестоносца живым.
После долгих переговоров они пришли наконец к соглашению о том, сколько гривен и к какому сроку должен привезти Збышко, и точно определили, сколько людей и лошадей он возьмет с собою. Мацько отправился сообщить об этом племяннику; опасаясь, видно, как бы немцы не передумали, старик посоветовал ему выезжать немедленно.
– Такая она, эта рыцарская жизнь, – говорил он, вздыхая, – вчера ты был сверху, а сегодня подмяли тебя! Что делать! Бог даст, придет опять наш черед! А сейчас не теряй времени. Коли поторопишься, догонишь Главу, вместе вам будет безопаснее, а как выберетесь из пущи и попадете к своим, в Мазовию, так у любого шляхтича, в любой усадьбе найдете приют, любой окажет вам помощь, позаботится о вас. У нас чужим в этом не отказывают, так что же говорить о своих! Для бедняжки Дануси это может быть тоже спасением.
Он поглядывал при этом на Данусю, которая часто и тяжело дышала в полусне. Ее прозрачные руки, лежавшие на темной медвежьей шкуре, лихорадочно дрожали.
Мацько перекрестил ее и сказал:
– Эх, бери ее и уезжай! Все в руках Божьих, только видится мне, что она уж на ладан дышит!
– Не говорите так! – воскликнул Збышко в отчаянии.
– Все мы под Богом ходим! Я велю сюда подать тебе коня, и поезжай с Богом!
И, выйдя из избушки, он велел приготовить все к отъезду. Турки, подаренные Завишей, подвели к избушке коней с носилками, устланными мохом и шкурами, а слуга Вит – верхового коня Збышка; спустя некоторое время Збышко вышел из избушки с Данусей на руках. Это была такая трогательная картина, что оба брата фон Бадены, подойдя из любопытства к избушке и увидев полудетскую фигурку Дануси, ее лицо, живо напомнившее им лик святой на иконе, и заметив, как тяжело и бессильно опустила она ослабелую голову на плечо молодого рыцаря, переглянулись в изумлении, и сердца их зажглись гневом против виновников ее несчастья. «У Зигфрида сердце не рыцаря, а палача, – шепнул Вольфганг брату, – а эту змею, хоть она и помогла тебе вызволяться, я прикажу высечь». Их растрогало и то, что Збышко нес Данусю на руках, словно мать родное дитя, они поняли, как любит он ее, ибо в жилах их текла еще молодая кровь.
Збышко с минуту колебался, посадить ли больную с собой на седло и держать в дороге в объятиях, или положить ее на носилки. Он остановился на последнем, решив, что ехать лежа ей будет удобнее. Затем он подошел к дяде и нагнулся, чтобы поцеловать на прощанье ему руку. Мацько, который действительно горячо любил племянника, не хотел проявлять при немцах слабость, но не мог сдержаться и, крепко обняв Збышка, прижался губами к его густым золотистым волосам.
– Храни тебя Бог! – сказал он. – А старика не забывай – неволя, она всегда тяжка.
– Не забуду, – ответил Збышко.
– Дай тебе счастья Пресвятая Дева!
– А вас да вознаградит Бог за все… за все.
Через минуту Збышко уже сидел на коне; но Мацько, вспомнив вдруг что-то, подбежал к нему, положил ему на колено руку и сказал:
– Послушай! Догонишь Главу, смотри с Зигфридом не опозорь себя и мои седины. Юранд – это дело другое, но не ты! Поклянись мне в этом честью на своем мече!
– Пока вы не воротитесь, я и Юранда удержу, чтоб они не стали мстить вам за Зигфрида, – ответил Збышко.
– Так я люб тебе?
Молодой рыцарь грустно улыбнулся:
– Сами знаете.
– Ну, в путь! Будь здоров!
Кони тронулись и вскоре скрылись в яркой зелени орешника. Мацьку стало вдруг невыносимо грустно и одиноко, душа его рвалась за дорогим хлопцем, в котором заключалась вся надежда их рода. Но Мацько тут же стряхнул с себя грусть, он был человек стойкий и умел владеть собою.
«Слава Богу, – сказал он себе, – что не он в неволе, а я…»
И обратился к немцам:
– А вы когда тронетесь в путь и куда?
– Когда нам вздумается, – ответил Вольфганг, – а поедем мы в Мальборк, где вам прежде всего придется предстать перед магистром.
«Эх, чего доброго, срубят они мне голову за помощь жмудинам!» – подумал Мацько.
Правда, его успокаивала мысль о господине де Лорше и о том, что сами братья фон Бадены будут хранить его голову, хотя бы ради того, чтобы не лишиться выкупа.
«Впрочем, – сказал он себе, – Збышку не придется тогда ни являться к ним, ни расточать достояние».
И эта мысль принесла ему некоторое облегчение.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.