Текст книги "Крестоносцы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/krestonoscy-64541.jpg)
Автор книги: Генрик Сенкевич
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 14 (всего у книги 53 страниц)
XVI
Догнав Зыха и Ягенку, которые с аббатом и его причетниками направлялись в Кшесню к обедне, Збышко присоединился к ним и поехал дальше вместе со всей компанией – ему непременно хотелось показать аббату, что он не боится ни Вилька из Бжозовой, ни Чтана из Рогова и не собирается прятаться от них. В первую минуту юношу снова поразила красота Ягенки; и в Згожелицах, и в Богданце он часто видел ее разодетую для гостей, но никогда наряд ее не был так пышен, как сейчас, когда она собралась в костел. Девушка была в шубке алого сукна, подбитой горностаем, рукавички у нее тоже были алые, из-под горностаевой шитой золотом шапочки спускались на плечи две косы. На коне она сидела не верхом, по-мужски, а в высоком седле с подлокотниками и скамеечкой для ног, кончики которых едва виднелись из-под длинной, в прямую складку юбки. Зых, который дома позволял дочери ходить в кожухе и яловых сапогах, желал, чтобы в костеле все видели, что к обедне приехала не дочка какой-нибудь мелкой сошки, захудалого шляхтича, а панна из богатого рыцарского дома. Коня ее вели под уздцы два подростка в наряде, вверху пышном, а внизу в обтяжку, какой носили обычно пажи. Позади ехали четверо слуг, а уж за ними следовали причетники аббата с мечами и лютнями у пояса. Весь этот поезд привел Збышка в восхищение, особенно Ягенка, которая была хороша удивительно – не девушка, а картина, и аббат, который в своем пурпурном одеянии с широченными рукавами смотрел прямо путешествующим князем. Скромнее всех был одет сам Зых – он позаботился о пышности прочих, а себе оставил только песни да веселье.
Аббат, Ягенка, Збышко и Зых, поравнявшись, поехали рядом. Сперва аббат велел своим песенникам петь божественные песни; потом эти песни ему, видно, прискучили, и он завел разговор со Збышком, который с улыбкой поглядывал на его огромный меч длиной никак не меньше двуручных немецких мечей.
– Я вижу, – важно сказал аббат, – тебе удивительно, что при мне этот меч, так знай же, что синоды дозволяют духовным особам иметь при себе в дороге не токмо мечи, но даже баллисты и катапульты, а мы ведь сейчас с тобою в пути. Когда святой отец возбранял духовным особам носить мечи и пурпурные одежды, он, наверно, думал о людях низшего сословия, ибо шляхтича Бог сотворил для оружия, и тот, кто пожелал бы разоружить его, восстал бы против велений Предвечного.
– Я видал мазовецкого князя Генрика, который выходил на единоборство, – ответил Збышко.
– Не то зазорно, что он выходил на единоборство, – возразил аббат, поднимая вверх палец, – а то, что женился, да к тому же неудачно, mulierem[54]54
женщину (лат.).
[Закрыть] взял fornicariam и bibulam[55]55
распутную и пьяницу (лат.).
[Закрыть], которая, как говорят, с молодых лет Bacchum adorabat[56]56
служила Бахусу (лат.).
[Закрыть], да к тому же была adultera[57]57
прелюбодейка (лат.).
[Закрыть], a от этого тоже ничего хорошего нельзя было ждать.
Тут он остановил коня и с еще большей важностью стал поучать Збышка:
– Коль задумал кто жениться, то есть избрать себе uxorem[58]58
супругу (лат.).
[Закрыть], должен смотреть, чтобы она была богобоязненна, благонравна и опрятна, чтобы хозяйка была хорошая; так учат не токмо отцы церкви, но и языческий мудрец по имени Сенека. А как же ты распознаешь, что избрал достойную, коль неведомо тебе будет родовое гнездо, из коего берешь себе подругу жизни? Другой святой мудрец говорит: Pomus non cadit absque arbore[59]59
Яблоко от яблони недалеко падает (лат.).
[Закрыть]. Тощ вол – тоща и шкура, мать глупа – и дочка дура. Вот и возьми это в толк, недостойный, да не ищи себе жены далеко, а ищи поближе, не то достанется тебе злая да своенравная, и наплачешься ты с нею, как наплакался философ, когда сварливая жена в гневе вылила ему на голову aquam sordidam.[60]60
помои (лат.).
[Закрыть]
– In saecula saeculorum, amen![61]61
Во веки веков, аминь! (лат.)
[Закрыть] – грянули хором причетники, которые всегда вершили аминем слова аббата, не очень-то задумываясь над тем, впопад иль невпопад возглашают они свой аминь.
Все внимали аббату, дивясь его красноречию и познаниям в Священном Писании, а он говорил не столько Збышку, сколько Зыху и Ягенке, будто их особенно хотел наставить на ум. Ягенка, видно, смекнула, куда аббат клонит, она пристально поглядывала на Збышка из-под длинных ресниц, а тот и брови насупил, и голову опустил, словно раздумавшись о том, что довелось ему услыхать.
Через минуту поезд двинулся дальше; но все уже хранили молчание, и только когда вдали завиднелась Кшесня, аббат ощупал свой пояс, сдвинул его наперед, чтобы легко было схватиться за рукоять меча, и сказал:
– Старый Вильк из Бжозовой, пожалуй, с целой ватагой приедет.
– Пожалуй, – подтвердил Зых, – только вот слуги болтали, будто он захворал.
– А один мой причетник сказал, будто он хочет напасть на нас после обедни перед корчмой.
– Не стал бы он этого делать без вызова, да еще после обедни.
– Да вразумит его Господь Бог. Я ни с кем не ищу войны и терпеливо сношу все обиды.
Тут он оглянулся на своих песенников и сказал:
– Смотрите мне, мечей не вынимать и помнить, что вы служители церкви, ну а ежели те первыми вынут, тогда айда на них!
Меж тем Збышко, подвигаясь вперед рядом с Ягенкой, расспрашивал ее о делах, которые его больше всего занимали.
– В Кшесне мы непременно застанем Чтана и молодого Вилька, – сказал он. – Покажешь мне их издали, чтобы я знал их в лицо.
– Ладно, Збышко, – ответила Ягенка.
– Они, верно, встречают тебя и перед обедней, и после обедни. Что они тогда делают?
– Служат мне, как умеют.
– Сегодня они тебе служить не будут – понятно?
Она снова послушно ответила:
– Ладно, Збышко.
Дальнейший разговор был прерван стуком деревянных бил, которые в Кшесне заменяли еще тогда колокола. Вскоре весь поезд был уже на месте. Из толпы народа, ожидавшего перед костелом начала обедни, тотчас вышли молодой Вильк и Чтан из Рогова; однако Збышко предупредил их: не успели они подбежать к Ягенке, как он соскочил с коня и, обхватив стан девушки, ссадил ее с седла, взял за руку и, вызывающе глядя на хлопцев, повел ее в костел.
В притворе Вилька и Чтана ждало новое разочарование. Оба они бросились к кропильнице и, омочив руки, протянули их девушке. Однако то же самое сделал Збышко, Ягенка коснулась его пальцев, перекрестилась и вместе с ним вошла в костел. Тут не только молодой Вильк, но даже Чтан из Рогова, парень недалекий, догадались, что все это сделано было с умыслом, и оба так вознегодовали, что у них волосы встали дыбом под сетками. Однако, опасаясь кары Господней, они кое-как совладали с собой и в костел в таком озлоблении войти не посмели; Вильк выбежал из притвора и как сумасшедший помчался по погосту между деревьями куда глаза глядят. Вслед за ним ринулся Чтан, тоже не зная, зачем он это делает.
Они остановились в углу ограды, где были свалены огромные камни, приготовленные для фундамента колокольни, которую должны были строить в Кшесне. Чтобы хоть на чем-нибудь сорвать злость, которая так и душила его, Вильк ухватился за один камень и стал изо всех сил ворочать его; вслед за ним ухватился за камень и Чтан, и через минуту они в ярости покатили его через весь погост к самым воротам.
Народ смотрел на них в изумлении, думая, что это они обет дали такой, что это они хотят таким образом помочь соорудить колокольню. От усталости у хлопцев отошло от сердца, они опомнились, только побледнели от натуги и отдувались, неуверенно поглядывая друг на друга.
Первым прервал молчание Чтан из Рогова:
– Как же быть?
– А что? – спросил Вильк.
– Сейчас нападем на него в костеле?
– Как же ты нападешь на него в костеле?
– Не в костеле, а после обедни.
– Он ведь с Зыхом и с аббатом. Или ты забыл, что Зых посулился, коли случится драка, нас обоих выгнать из Згожелиц. Не будь этого, я бы уж давно переломал тебе все ребра.
– Либо я тебе! – отрезал Чтан, сжимая могучие кулаки.
И глаза у них зловеще засверкали; однако хлопцы тотчас сообразили, что теперь им больше, чем когда бы то ни было, надо держаться вместе. Они не раз уже дрались, однако после драки всякий раз мирились, – жить они не могли друг без друга и всегда скучали врозь, хоть и разделяла их любовь к Ягенке. Теперь же у них был общий враг, и оба они чувствовали, что соперник этот для них очень опасен.
Помолчав с минуту времени, Чтан спросил:
– Что делать? Не послать ли ему вызов в Богданец?
Хотя Вильк был умнее своего товарища, однако на этот раз и он не знал, как быть. К счастью, на помощь им пришли била, которые застучали вновь, возвестив начало обедни.
– Что делать? – переспросил Вильк. – Идти к обедне, а там пусть будет, что Бог даст.
Этот разумный ответ успокоил Чтана из Рогова.
– Может, Господь наставит нас, – заметил он.
– И благословит, – прибавил Вильк.
– По справедливости.
Войдя в костел, Вильк и Чтан с благоговением отслушали обедню и приободрились. Они не потеряли присутствия духа даже тогда, когда после обедни Ягенка в притворе снова приняла святую воду из рук Збышка. У ворот они в ноги поклонились Зыху, Ягенке и даже аббату, хоть он был врагом старого Вилька из Бжозовой. Правда, на Збышка они глядели исподлобья, но не выдали себя ни единым звуком, хотя сердце у них щемило от муки, гнева и зависти и Ягенка никогда не казалась им такой красавицей, сущей королевной. Лишь когда поезд тронулся в обратный путь и до них издали долетела веселая песня причетников, Чтан, отфыркиваясь, как лошадь, отер пот со своего заросшего лица, а Вильк, скрежеща зубами, проговорил:
– В корчму! В корчму! Горе мне!..
Тут они вспомнили, отчего им в прошлый раз стало легче, ухватились опять за камень и в ярости покатили его на прежнее место.
Меж тем Збышко ехал рядом с Ягенкой, слушая песни причетников аббата, однако, когда поезд проехал с версту, он осадил вдруг коня и сказал:
– Ба! Совсем позабыл! Я ведь хотел заказать службу о здравии дяди. Придется вернуться.
– Не возвращайся! – воскликнула Ягенка. – Пошлем человека из Згожелиц.
– Нет, я ворочусь, а вы меня не ждите. С Богом!
– С Богом! – сказал аббат. – Езжай!
И лицо у него повеселело, а когда Збышко скрылся из виду, он неприметно подтолкнул Зыха и сказал:
– Поняли?
– Что?
– В Кшесне он, как Бог свят, будет драться с Вильком и Чтаном, а я только этого и хотел и к этому клонил все дело.
– Они парни храбрые! Еще ранят его, тогда что?
– Как что? Коли он будет драться за Ягенку, как же ему потом думать про дочку Юранда? Не она, а Ягенка станет тогда его госпожой, а я только этого и хочу, – он мой родич и пришелся мне по сердцу.
– А как же с обетом?
– Да я тотчас его разрешу! Разве вы не слыхали, что я сам посулил ему это?
– Ума палата, всегда-то вы найдетесь! – ответил Зых.
Аббат, польщенный похвалой, подъехал поближе к Ягенке и спросил:
– Ты что нос повесила?
Она склонилась в седле и, схватив руку аббата, прижала ее к губам.
– Крестный, вы бы послали песенников в Кшесню.
– Зачем? Перепьются они в корчме – и только.
– А может, помешают ссоре.
Аббат бросил на нее быстрый взгляд и вдруг резко сказал:
– Да хоть бы его там и убили!
– Тогда пусть и меня убьют! – воскликнула Ягенка.
И все горе, все сожаления, которые накопились в ее груди со времени разговора со Збышком, излились вдруг в потоках слез. Увидев, что Ягенка плачет, аббат обнял девушку рукою так, что укрыл ее чуть не всю широченным своим рукавом, и заговорил:
– Не бойся, доченька, ничего не бойся. Они могут там поссориться, но ведь и Вильк с Чтаном – шляхтичи, не станут они нападать на него все вдруг, на поединок вызовут, как рыцарский обычай велит, ну а уж он-то с ними справится, хоть бы и с двумя сразу драться пришлось. Что ж до дочки Юранда, то одно скажу тебе: ни в одном лесу не растет дерево для их ложа.
– Коль она ему милее, так и я его не хочу! – сквозь слезы сказала Ягенка.
– Чего же ты тогда хнычешь?
– Боюсь за него.
– Вот уж подлинно бабий ум! – со смехом воскликнул аббат.
Тут он нагнулся к уху Ягенки и сказал ей:
– А ты, девушка, про то подумай, что, и женится он на тебе, все равно ему не раз драться придется, – он ведь шляхтич.
Нагнувшись еще ниже, он прибавил:
– А женится он на тебе, как Бог свят, женится, и в самом скором времени!
– Где уж там! – возразила Ягенка.
А сама тотчас заулыбалась сквозь слезы и глянула на аббата так, будто хотела спросить, откуда же он это знает.
Меж тем Збышко, вернувшись в Кшесню, проехал прямо к ксендзу, так как в самом деле хотел заказать службу о здравии Мацька; уговорившись с ксендзом, он направился прямо в корчму, где надеялся застать молодого Вилька из Бжозовой и Чтана из Рогова.
Он и впрямь застал там обоих. Народу в корчме было полным-полно, пила тут и шляхта, знатная и мелкая, и мужики, и даже несколько захожих штукарей показывали всякие немецкие штуки. Однако в первую минуту Збышко ничего не мог разглядеть, так как окна в корчме, затянутые воловьими пузырями, пропускали мало света; только когда слуга подбросил в печку сосновых щепок, Збышко увидел в углу за братинами пива волосатую рожу Чтана и суровое, гневное лицо Вилька из Бжозовой.
Тогда он медленно двинулся к ним, расталкивая по дороге толпу, и, подойдя вплотную, с такой силой ударил кулаком по столу, что грохот пошел по всей корчме.
Вильк и Чтан вскочили с мест и, сдвинув наперед кожаные пояса, хотели уже схватиться за мечи, но не успели они этого сделать, как Збышко бросил на стол перчатку и, говоря в нос, как было в обычае у рыцарей при вызове на бой, произнес следующие, совершенно неожиданные, слова:
– Коли кто из вас или других рыцарей, присутствующих здесь, станет оспаривать, что панна Данута, дочь Юранда из Спыхова, – самая прекрасная и самая добродетельная девица на свете, то я вызову его на поединок, конного или пешего, до первого коленопреклонения или до последнего вздоха.
Вильк и Чтан были просто поражены, как поразился бы и аббат, если б услыхал что-либо подобное, и с минуту времени слова не могли вымолвить. Что это за панна? Они вовсе не о ней помышляют, а об Ягенке… А ежели этому шалому парню не нужна Ягенка, тогда чего он к ним лезет? Зачем рассердил их перед костелом? Зачем пришел сюда и ищет с ними ссоры? Все перемешалось у них в головах, они даже рты разинули, а Чтан так вытаращился на Збышка, точно не человека увидел, а какое-то немецкое диво.
Но Вильк был побойчее, знал немного рыцарские обычаи и слыхал, что рыцари часто дают обет служить одним дамам, а женятся вовсе на других, вот он и подумал, что и тут может такое случиться, и уж если подвертывается оказия подраться за Ягенку, то надо ею немедля воспользоваться.
Он вылез из-за стола, подошел к Збышку с видом, который не сулил ничего хорошего, и спросил:
– Так по-твоему, собачий ты сын, не Ягенка, дочка Зыха, прекраснее всех на свете?
Вслед за ним вылез из-за стола Чтан, и около них сразу стал собираться народ, потому что все уже поняли, что добром это дело не кончится.
XVII
Вернувшись домой, Ягенка тотчас послала слугу в Кшесню узнать, не подрался ли кто в корчме или не вызвал кого-нибудь на поединок. Однако слуга, получив на дорогу скоец[62]62
Скоец – денежная единица. Был равен двум грошам и составлял 1/24 часть гривны (при польском короле Казимире III, 1310—1370, гривна равнялась 197 г серебра). На один скоец можно было купить четырех цыплят, на шесть – бочку пива.
[Закрыть], засел в корчме пить со слугами ксендза и не помышлял о возвращении домой. Другой слуга, посланный в Богданец предупредить Мацька о прибытии аббата, вернулся, выполнив поручение, и сказал, что видел, как Збышко играл со старым шляхтичем в кости.
Ягенка немного успокоилась, она знала, как ловок и искусен в бою Збышко, и опасалась не столько того, что его могут вызвать на бой, сколько того, что в корчме может неожиданно стрястись какая-нибудь беда. Ей хотелось съездить с аббатом в Богданец, но тот решительно воспротивился, так как хотел поговорить с Мацьком о залоге и об одном еще более важном деле, а такой свидетель, как Ягенка, был бы при этом лишним.
К тому же аббат собирался заночевать в Богданце. Узнав о благополучном возвращении Збышка, он пришел в отличное расположение духа и велел своим причетникам горланить песни так, что стон стоял в лесу, а в самом Богданце мужики выглядывали из халуп, чтобы узнать, не пожар ли это случился или, может, враг наступает. Но пилигрим, ехавший впереди с кривым посохом в руке, успокаивал их, что это едет высокая духовная особа, и мужики кланялись и даже осеняли себя крестным знамением; видя, какие ему воздают почести, аббат возвеселился и возгордился и ехал вперед, радуясь на мир Божий, преисполненный благоволения к людям.
Услышав крики и песни, Мацько и Збышко к самым воротам вышли встречать аббата. Некоторые причетники уже бывали с аббатом в Богданце, но те из них, которые недавно присоединились к его свите, никогда Богданца не видели. Они приуныли, когда взорам их открылся убогий домишко, который и сравнить нельзя было с обширным домом в Згожелицах. Однако, заметив, что сквозь соломенную стреху домишка пробивается дым, они воспрянули духом и совсем оживились, когда вошли в дом и услышали запах шафрана и всяких яств и увидели два стола, уставленные оловянными мисками, правда, еще пустыми, но такими огромными, что один вид их радовал глаз. На столе поменьше сверкала приготовленная для аббата миска чистого серебра и такой же, украшенный богатой резьбою, кубок, добытые вместе с другими богатствами у фризов.
Мацько и Збышко тотчас стали звать гостей к столу, но аббат, который, уезжая из Згожелиц, плотно поел, отказался, тем более что его занимало совсем другое. По приезде в Богданец он сразу стал пытливо и вместе с тем беспокойно всматриваться в Збышка, словно хотел найти на нем следы драки; при виде спокойного лица юноши его охватило такое нетерпение, что он уже не мог сдержать свое любопытство.
– Пойдем-ка в боковушу, – сказал он, – поговорим насчет залога. Не прекословить, не то рассержусь!
Затем он повернулся к причетникам и рявкнул:
– А вы потише там да под дверью мне не подслушивать!
Он отворил дверь и с трудом протиснулся в боковушу, за ним вошли Збышко и Мацько. Когда они расселись на сундуках, аббат повернулся к молодому рыцарю.
– В Кшесне был? – спросил он.
– Был.
– Ну и что же?
– Службу заказал о здравии дяди, вот и все.
Аббат нетерпеливо заерзал на сундуке.
«Ишь! – подумал он. – Не встретился ни с Чтаном, ни с Вильком; может, их не было, а может, он и не искал их. Дал я маху!»
Аббат страшно был зол, что ошибся и обманулся в своих расчетах. Кровь мгновенно прилила у него к лицу, он запыхтел и стал отдуваться.
– Поговорим о залоге! – сказал он, помолчав с минуту времени. – Деньги есть?.. Нет, так Богданец мой!..
Мацько, который знал, как с аббатом нужно держаться, молча поднялся, открыл сундук, на котором сидел, достал, видно, заранее приготовленный мешок гривен и сказал:
– Люди мы бедные, но не без деньжат, и что с нас причитается, все платим сполна, как написано в закладной, которую я сам засвидетельствовал, сам крест святой на ней поставил. Ежели за порядок и за прибыль в хозяйстве доплату желаете получить, спорить не станем, заплатим, сколько велите, и в ноги вам поклонимся, благодетелю нашему.
С этими словами он поклонился в ноги аббату, а вслед за ним то же самое сделал Збышко. Аббат, который думал, что с ним станут спорить и торговаться, был совсем озадачен и даже огорчен, так как ему хотелось выставить при торге свои условия, а меж тем случай был упущен.
Отдавая закладную с крестом, поставленным неграмотным Мацьком, аббат сказал:
– Что вы мне про доплату толкуете?
– Не хочу я даровщины, – ответил хитрый Мацько, который знал, что чем больше он тут будет спорить, тем больше выиграет.
Аббат мгновенно вспыхнул:
– Видали! Даровщины не хочет от родичей! Кусок наш ему поперек горла стал! Не пустое место я брал в залог, не пустое и отдаю, а захочу наземь швырнуть этот мешок, так и швырну!
– Этого вы не сделаете! – воскликнул Мацько.
– Не сделаю? Вот ваш залог, вот ваши гривны! Даю вам из милости, а захочу, на дороге брошу, и нет вам до этого никакого дела. Говорите, не сделаю!
С этими словами он ухватил мешок за затяжку и грохнул его об пол так, что лопнуло полотно и посыпались деньги.
– Спасибо! Спасибо вам, отец и благодетель! – воскликнул Мацько, который только этого и ждал. – От другого я бы не взял, а от родича, да еще духовного, – возьму!..
Аббат некоторое время грозно взирал то на него, то на Збышка и наконец сказал:
– И в гневе я знаю, что делаю. Владейте, это ваше добро, но знайте, больше не видать вам ни единого скойца.
– Да мы и на это не надеялись.
– Так и знайте, все, что после меня останется, получит Ягенка.
– И землю? – наивно спросил Мацько.
– И землю! – рявкнул аббат.
Лицо у Мацька вытянулось, но он овладел собою и сказал:
– Э, что там думать о смерти! Дай вам Бог сто лет здравствовать, а сперва дай вам Бог богатую епископию.
– А хоть бы и так!.. Хуже я других, что ли! – отрезал аббат.
– Не хуже, а лучше.
Эти слова успокоили аббата, да он и не мог долго сердиться.
– Ну, – сказал он, – вы мои родичи, а она только крестница, но давно уж люблю я ее и Зыха. Нет на свете человека лучше Зыха, и девушки нет лучше Ягенки! Кто может сказать про них дурное?
И он вызывающе повел глазами; но Мацько и не думал возражать, напротив, он поспешил подтвердить, что более достойного соседа не сыскать во всем королевстве.
– Что ж до девушки, так я бы родной дочки так не любил, как ее люблю. Она меня поставила на ноги, по гроб я этого не забуду.
– Будете ввергнуты в геенну огненную, коли про это забудете, – сказал аббат, – я первый прокляну вас за это. Не хочу я вас обижать, вы мои родичи, потому и придумал я, как сделать, чтобы все мое наследство досталось и Ягенке и вам, – поняли?
– Дай-то Бог, чтоб так оно было! – ответил Мацько. – Господи Иисусе, да я бы пешком пошел в Краков ко гробу королевы и на Лысую гору поклониться древу животворящего Креста Господня.
Аббат обрадовался, услышав, с каким жаром говорит Мацько, и сказал с улыбкой:
– Девушка имеет право женихов разбирать – и собой хороша, и приданое богатое, да и рода знатного! Что ей Чтан или Вильк, для нее и воеводич не велика честь. Но ежели бы, к примеру, я кого-нибудь ей посватал, она б за того пошла, любит она меня и знает, что худого я ей не присоветую.
– Хорошо тому будет, кого вы ей посватаете, – сказал Мацько.
Но аббат обратился к Збышку:
– А ты что скажешь?
– А что дядя думает, то и я…
Лицо аббата еще более посветлело, он хлопнул Збышка по спине так, что эхо отдалось в боковуше, и сказал:
– Чего это ты около костела не допустил к Ягенке ни Чтана, ни Вилька, а?..
– Чтоб они не думали, что я их боюсь, да и вы чтоб этого не подумали.
– Да ведь ты и святую воду ей подавал.
– Подавал.
Аббат опять хлопнул его по спине.
– Так ты… так ты женись на ней!
– Женись! – воскликнул и Мацько.
Збышко заправил волосы под сетку и спокойно возразил:
– Как же мне на ней жениться, коли я в Тынце перед алтарем дал обет Данусе?
– Ты ей павлиньи чубы обещал, ну и ищи их, а на Ягенке сейчас же женись!
– Нет, – возразил Збышко, – когда Дануся покрывало набросила на меня, я обещал жениться на ней.
Лицо аббата стало наливаться кровью, уши побагровели, глаза, казалось, вот-вот выйдут из орбит; он шагнул к Збышку и сказал глухим от гнева голосом:
– Обеты твои – плевел, а я ветер – понял! Вот!
И он с такой силой дунул на Збышка, что у того сетка слетела с головы и волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Збышко нахмурился и, глядя аббату прямо в глаза, произнес:
– Обеты мои – это моя честь, а ее я сам блюду!
Услыхав эти слова, не привыкший к противоречию аббат совсем задохнулся, даже язык на какое-то время у него отнялся. Воцарилось зловещее молчание.
– Збышко! – прервал наконец Мацько молчание. – Опомнись! Что с тобой?
Подняв руку и показывая на юношу, аббат крикнул;
– Что с ним? Знаю я, что с ним: это душа у него не рыцарская и не шляхетская, а заячья. Он Чтана и Вилька боится, вот что с ним!
А Збышко, который ни на минуту не потерял самообладания, небрежно пожал плечами и возразил:
– Эва! Да я им головы разбил в Кшесне.
– Побойся ты Бога! – воскликнул Мацько.
Аббат глаза вытаращил на Збышка. Гнев боролся в нем с изумлением, однако одаренный от природы быстрым умом старик тотчас сообразил, что эту драку с Вильком и Чтаном он может использовать для своих замыслов.
Поостыв, он прикрикнул на Збышка:
– Что же ты не сказал об этом?
– Мне было стыдно. Я думал, они, как подобает рыцарям, вызовут меня на поединок и мы будем драться конные или пешие; но они не рыцари, а разбойники. Вильк первый отодрал от стола доску, Чтан отодрал другую – и ко мне! Что мне было делать? Схватил я лавку, да как… ну, вы сами понимаете!..
– Живы ли они? – спросил Мацько.
– Живы, только лежали без памяти, но еще при мне очнулись.
Аббат слушал, потирая лоб, и вдруг как вскочит с сундука, на который присел было, чтобы обмозговать все хорошенько.
– Погоди!.. – воскликнул он. – Вот что я теперь скажу тебе!
– Что же вы мне скажете? – спросил Збышко.
– А вот что: коли ты за Ягенку дрался и парням из-за нее головы проломил, так ты и впрямь не кто иной, как ее рыцарь, и должен на ней жениться.
Тут он подбоченился и с победоносным видом уставился на Збышка; однако тот улыбнулся только и сказал:
– Эх, знал я отлично, зачем вы хотите натравить меня на них, да только ошиблись вы.
– Как так ошибся?.. Говори!
– Да ведь я велел им подтвердить, что Дануська самая прекрасная и самая добродетельная девица на свете, и не я, а они за Ягенку вступились, вот из-за этого-то мы и подрались.
Аббат на минуту просто окаменел, так что только по движению глаз можно было догадаться, что он еще жив. Вдруг он круто повернулся, вышиб ногой дверь боковуши, выбежал в горницу, выхватил у пилигрима из рук кривой его посох и, рыча, как раненый тур, принялся лупить своих песенников.
– По коням, скоморохи! По коням, собачьи дети! Ноги моей в этом доме не будет! По коням, кто в Бога верует! По коням!
И, вышибив другую дверь, выбежал во двор; за ним последовали изумленные странствующие причетники. Двинувшись толпою к конюшне, они мигом оседлали коней. Тщетно Мацько бегал за аббатом, тщетно просил и молил его, клялся, что ни в чем не повинен, – все было напрасно! Аббат ругался на чем свет стоит, проклинал и дом, и поля, и людей, а когда ему подвели коня, вскочил на него без стремян и помчался во весь опор с развевающимися на ветру рукавами, подобный огромной красной птице. Причетники в тревоге скакали за ним, как стадо за своим вожаком.
Мацько некоторое время смотрел им вслед, а когда они скрылись в лесу, медленно вернулся в дом и, уныло качая головой, сказал Збышку:
– Что же это ты натворил!..
– Ничего бы этого не было, когда бы я раньше уехал отсюда, а не уехал я из-за вас.
– Как так из-за меня?
– Не хотел больного вас бросить.
– А как же теперь?
– А теперь уеду.
– Куда?
– В Мазовию, к Дануське… и павлиньи чубы у немцев искать.
Мацько помолчал с минуту времени, а затем сказал:
– Закладную он нам отдал, но залог-то остался и записан в судебную книгу. Не простит нам теперь аббат ни единого скойца.
– Ну что ж, пускай не прощает. Деньги у вас есть, а мне на дорогу ничего не надо. Меня везде примут и коней покормят; а коль панцирь на мне и меч при мне, так и тужить-то мне не о чем.
Пораздумался Мацько обо всем, что случилось. Не по его все вышло. Сам-то он всей душой желал, чтобы Збышко женился на Ягенке, да понял теперь, что не испечь из этой муки хлеба, ну а коли аббат и Зых с Ягенкой гневаются да припуталась еще эта драка с Чтаном и Вильком, так уж лучше Збышку уехать, чем и дальше быть причиной раздоров и споров.
– Эх! – сказал он. – Ничего не поделаешь, все едино придется тебе искать немецкие головы, так уж лучше езжай. Пусть будет, как Богу угодно… А мне сейчас надо ехать в Згожелицы; может, как-нибудь удастся уломать Зыха и аббата… Зыха мне особенно жаль.
Тут старик заглянул Збышку в глаза и спросил вдруг:
– А тебе не жаль Ягенки?
– Дай Бог ей здоровья и счастья! – ответил Збышко.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.