Текст книги "Крестоносцы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/krestonoscy-64541.jpg)
Автор книги: Генрик Сенкевич
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 30 (всего у книги 53 страниц)
– Я, Глава, от души рада тебя видеть, но почему ты покинул своего пана?
– Он услал меня, милостивая панночка.
– И что велел тебе делать?
– Велел ехать в Богданец.
– В Богданец?.. А еще что?
– Послал за советом… с приветом и поклоном.
– Только в Богданец? Ну ладно. А сам-то он где?
– К крестоносцам поехал в Мальборк.
На лице Ягенки снова изобразилось беспокойство.
– Что, ему жизнь не мила? Зачем он туда поехал?
– Искать, милостивая панночка, то, чего уж ему не найти.
– Это верно, что не найти, – вмешался Мацько. – Как гвоздя не утвердить без молота, так и волю людскую без воли Божьей.
– О чем это вы толкуете? – спросила Ягенка.
Но Мацько на вопрос ответил вопросом:
– Говорил ли тебе Збышко про дочку Юранда? Слыхал я, что говорил.
Ягенка не сразу ответила.
– Говорил! А почему бы ему не говорить? – спросила она, затаив дыхание.
– Вот и хорошо, теперь мне легче будет рассказывать, – ответил старик.
И он начал рассказывать ей обо всем, что слышал от чеха, и сам диву давался, отчего это так трудно ему говорить и рассказ его так нескладен. Но человек он и в самом деле был хитрый, и уж очень ему не хотелось «отпугивать» Ягенку, поэтому он на всякий случай особенно упирал на то, чему и сам верил, – что Збышко вовсе и не был мужем Дануси и что она пропала навеки.
Чех поддакивал старику, то кивая головой, то повторяя: «Ей-же-ей, правда!» или: «Так оно на самом деле и есть», – а девушка слушала, потупя взор, ни о чем не спрашивала и так притихла, что молчание ее встревожило Мацька.
– Ну, что же ты скажешь? – спросил он, закончив свой рассказ.
Она ничего не ответила, только две слезинки блеснули у нее на ресницах и скатились по щекам.
Через минуту девушка подошла к Мацьку, поцеловала ему руку и сказала:
– Слава Иисусу Христу!
– Во веки веков! – ответил старик. – Что это ты так домой торопишься? Осталась бы с нами.
Но она не захотела остаться, сказала, будто дома на ужин ничего не оставила. Хоть и знал Мацько, что в Згожелицах есть старая шляхтянка Сецехова, которая могла бы заменить Ягенку, но не очень задерживал девушку, понимая, что с печали слезы льются, а не любит человек, чтобы его в слезах видели, вот и прячется, словно рыба, которая, почуяв в себе зуб остроги, уходит поглубже на дно.
Он только погладил девушку по голове и с чехом проводил ее во двор. Чех вывел из конюшни коня, вскочил на него и поехал следом за панночкой.
А Мацько, вернувшись, покачал со вздохом головой и проворчал:
– Ох и дурень же ты, Збышко!.. Даже пахнет сладко после этой девки в хате.
И старик совсем закручинился. Вот, подумал он, женился бы на ней Збышко сразу, как домой воротился, так уж, может, до этой-то поры была бы и радость, и утеха! А теперь что? Только вспомнишь о нем, а у нее уж слеза катится из глаз, а парень бродит где-то по свету и будет в Мальборке стену лбом пробивать, покуда не разобьет его себе, а в хате пусто, одни доспехи скалятся со стен. Какой толк от хозяйства, к чему все заботы, на что и Спыхов и Богданец, коли некому будет их оставить?
И Мацько распалился гневом.
– Погоди ты, бродяга! – сказал он вслух. – Не поеду я к тебе, делай себе что хочешь.
Но тут, как назло, напала на него страшная тоска по Збышку. «Как же не ехать-то, – подумал старик, – да разве я усижу дома? Не усижу! Наказание Господне! Это чтоб я хоть разок еще этого сорванца не увидал? Не может этого быть! Опять он там тевтонского пса изрубил и добычу взял… Другой поседеет, покуда рыцарский пояс получит, а его уже князь опоясал… И по справедливости, потому много удалых молодцов среди шляхты, но другого такого, пожалуй, не сыщешь».
И, совсем растрогавшись, он сперва стал озирать доспехи, мечи и секиры, темневшие в дыму, как бы раздумывая, что взять с собой и что дома оставить, а потом вышел вон, потому что невмоготу ему стало в хате сидеть, да и надо было распорядиться, чтобы конюхи смазали телеги и задали лошадям вдвое больше овса.
Во дворе уже спускались сумерки; старику вспомнилась вдруг Ягенка, которая за минуту до этого садилась здесь на коня, и опять его охватила тревога.
– Ехать-то ехать, – сказал он себе, – а кто будет тут защищать ее от Чтана и Вилька? А чтоб их гром разразил!..
Ягенка тем временем ехала с малым Яськом по лесной дороге в Згожелицы, а чех тащился за ними в молчании, и сердце его было переполнено любовью и жалостью… Он видел слезы девушки и, глядя теперь на ее темную фигуру, едва видную в лесном мраке, догадывался, как тоскует она и печалится. И чудилось ему, что из темной чащи вот-вот протянутся к ней хищные руки Вилька или Чтана, и при одной этой мысли его охватывала дикая жажда битвы. Порой эта жажда становилась такой неодолимой, что парню хотелось схватиться за меч или секиру и хоть сосны рубить у дороги. Он чувствовал, что если бы ему побиться до устали, так стало бы легче. Подумал он было, не пустить ли хоть коня вскачь, да те впереди ехали медленно, нога за ногу, и больше молчали, потому что малый Ясько хоть и был говорлив, но заметил, что сестре не хочется разговаривать, и тоже примолк.
Но когда они подъезжали к Згожелицам, чех перестал уже гневаться на Чтана и Вилька, одна только жалость владела теперь его сердцем. «Да я бы для тебя жизни не пожалел, – говорил он сам с собою, – только бы тебя утешить, но что же мне делать, несчастному, что сказать тебе? Сказать разве, что велел он поклон тебе передать, может, даст Бог, ты хоть немного утешишься».
Подумав об этом, он подъехал к Ягенке.
– Милостивая панночка…
– Ты едешь с нами? – спросила девушка, словно очнувшись ото сна. – Что скажешь?
– Забыл я, пан мне вот что велел вам передать. Как уезжал я из Спыхова, позвал он меня и говорит: «Упади к ногам панночки из Згожелиц и скажи, что, горька ли иль счастлива будет моя доля, никогда я ее не забуду, а за то, говорит, что она для дяди и для меня сделала, пусть Бог ее наградит и пошлет ей здоровья».
– Спасибо и ему на добром слове, – ответила Ягенка.
Затем она прибавила таким удивительным голосом, что у чеха совсем растаяло сердце:
– И тебе, Глава.
Разговор у них оборвался; но оруженосец был доволен собой и радовался, что сказал панночке такие хорошие слова. «По крайности, – подумал он про себя, – не скажет она, что отплатили ей неблагодарностью». Потом добрый хлопец стал снова раздумывать, что бы ей еще такое сказать.
– Панночка… – заговорил он через минуту.
– Что тебе?
– Да я хотел вам то же сказать, что и старому пану в Богданце говорил: пропала уж та навеки, никогда уж молодому пану ее не найти, хоть бы и сам магистр стал ему помогать.
– Она жена ему, – возразила Ягенка.
Но чех покачал головой:
– Какая там жена…
Ягенка ничего ему не ответила, но дома, после ужина, когда Ясько и младшие братья пошли спать, велела принести братину меду и сказала чеху:
– Надо мне поговорить с тобою, да ты, может, спать хочешь?
Как ни утомился чех от дороги, но с нею готов был проговорить до утра, и они стали беседовать, вернее, он стал сызнова подробно рассказывать ей обо всем, что случилось за это время со Збышком, с Юрандом, с Данусей и с ним самим.
IX
Мацько готовился в путь, а Ягенка два дня не показывалась в Богданце, все держала совет с чехом. Старый рыцарь встретил ее только на третий день, в воскресенье, по дороге в костел. Ягенка ехала в Кшесню с братом Яськом и с целым отрядом вооруженных слуг, она не была уверена, что Чтан и Вильк все еще лежат, и опасалась, как бы они не учинили на нее нападения.
– Я после обедни хотела заехать к вам в Богданец, – сказала девушка, поздоровавшись с Мацьком, – есть у меня к вам спешное дело, а впрочем, мы и сейчас можем потолковать.
Она проехала вперед, не желая, видно, чтобы слуги слышали их разговор, и, когда Мацько поравнялся с нею, спросила:
– Так вы уже наверняка едете?
– Бог даст, не позднее завтрашнего дня.
– В Мальборк?
– То ли в Мальборк, то ли нет. Куда приведется.
– Так послушайте, что я вам скажу. Долго я думала, что мне делать, а сейчас у вас хочу спросить совета. Раньше, когда батюшка был жив и аббат здоров, все было иначе. Чтан и Вильк думали, что я выберу одного из них, и утихомиривали друг дружку. А теперь я останусь безо всякой защиты, и либо мне придется сидеть за острогом в Згожелицах, как в заточении, либо неминучее дело ждать от них обиды. Ну, скажите сами, разве это не так?
– Что говорить! – сказал Мацько. – Я и сам думал об этом.
– И что же вы надумали?
– Ничего не надумал, одно только должен тебе сказать, что сторона наша польская, и за насилие над девушкой статут сурово карает обидчика.
– Так-то оно так, да ведь через границу тоже легко перейти. Знаю я, что и Силезия польская сторона, а князья вечно там враждуют и друг на дружку учиняют набеги. Не будь этого, мой дорогой батюшка был бы жив. Поналезло уже туда немцев, мутят они там, обиды чинят, и коли хочет кто укрыться у них, так укроется. Не далась бы я легко в руки ни Чтану, ни Вильку, и не за себя, за братьев я боюсь. Не будет меня в Згожелицах, все будет спокойно, а останусь я, так Бог один знает, что тогда может случиться. Начнутся опять набеги да стычки, а Яську четырнадцать лет, и его не только мне, никому уж не удержать. Последний раз, когда вы еще пришли нам на помощь, он уже рвался вперед; Чтан как метнул тогда в толпу булавой, так чуть парнишке в голову не угодил. Да что там! Ясько слугам сказал, что вызовет Чтана и Вилька на бой на утоптанной земле. Говорю вам, ни днем, ни ночью не будет покоя, ведь и над младшими братьями может стрястись беда.
– Да что ты! Собачьи дети и Чтан, и Вильк, – с живостью сказал Мацько, – но на детей руки не поднимут. Тьфу! Да такое одни только крестоносцы могут учинить.
– На детей они руки не поднимут, но в суматохе, или случись, упаси Бог, пожар, все может статься. Да что толковать! Старая Сецехова любит братьев, как родных детей, присмотрит она за ними и приглядит, а без меня было бы тут безопасней.
– Может быть, – ответил Мацько.
Затем он бросил на девушку быстрый взгляд:
– Чего же ты хочешь?
Он ответила ему, понизив голос:
– Возьмите меня с собой.
Нетрудно было догадаться, что разговор кончится этим, однако Мацько был вне себя от изумления.
– Побойся ты Бога, Ягенка! – воскликнул он, осадив коня.
Она опустила голову и ответила робко и вместе с тем печально:
– Миленький вы мой! Уж лучше мне не таиться, а всю вам правду сказать. И Глава, и вы говорите, что вовек не найти Збышку Дануськи, а чех еще горшей ждет беды. Бог свидетель, я не желаю ей зла. Пусть хранит ее, бедняжку, Матерь Божия. Милей была она Збышку, что ж, ничего не поделаешь! Такая уж моя доля. Но, видите, покуда Збышко ее не найдет, или, как вы думаете, никогда не найдет, то…то…
– То что? – спросил Мацько, видя, что девушка все больше пугается и смущается.
– То не хочу я ни за Чтана, ни за Вилька, ни за кого не хочу выходить.
Мацько удовлетворенно вздохнул.
– А я уж думал, ты его забыла, – сказал он.
А она ответила с еще большей грустью:
– Где уж там!..
– Так чего ты хочешь? Как же мне взять тебя к крестоносцам?
– Зачем непременно к крестоносцам? Я бы сейчас к аббату съездила, он в Серадзе лежит больной. Нету там при нем родной душеньки, скоморохи-то его, верно, больше в братину заглядывают, чем к нему, больному, а ведь он крестный мой и благодетель. Будь он здоров, я бы все равно искала его покровительства, его ведь люди побаиваются.
– Я не стану противиться, – сказал ей Мацько, который в глубине души рад был решению Ягенки. Уж он-то знал крестоносцев и был совершенно уверен в том, что Данусе живой из их рук не вырваться. – Да ведь с девушкой в дороге хлопот не оберешься.
– Может, с другой и не оберешься, только не со мной. Не доводилось мне еще ни с кем биться, но не в диковину мне стрелять из самострела и на охоту ходить. Надо будет, все вынесу, это вы не опасайтесь. Надену я платье Яська, косы уберу под сетку, маленький меч к поясу пристегну и поеду. Ясько моложе меня, но ростом ничуть не ниже, а лицом так на меня похож, что, когда мы с ним, бывало, перерядимся на масленой, так и покойный батюшка не угадает, где он, а где я… Вот увидите, не признают меня ни аббат и никто другой.
– Ни Збышко?
– Коли только я увижу его…
Мацько на минуту задумался, а потом сказал вдруг с улыбкой:
– А Вильк из Бжозовой и Чтан из Рогова, пожалуй, взбесятся!
– И пускай себе бесятся. Хуже, если они за нами поедут.
– Ну, этого-то я не боюсь. Хоть и стар я, но лучше мне под руку не попадаться. Да и прочим Градам тоже!.. Они уж понюхали, чем кулак Збышка пахнет.
За разговором Мацько и Ягенка не заметили, как доехали до Кшесни. В костеле был и старый Вильк из Бжозовой; он то и дело бросал мрачные взгляды на Мацька, но тот не обращал на него внимания. После обедни с легким сердцем возвращался Мацько с Ягенкой домой. Но когда на распутье они попрощались и Мацько, вернувшись в Богданец, остался один, в голову ему полезли уже не такие веселые мысли. Он знал, что, если Ягенка уедет, ни Згожелицам, ни родным ее не будет грозить опасность. «На девушку парни могли бы напасть, – говорил он про себя, – это совсем другое дело, а на сирот и на их имущество они не посягнут, иначе покрыли бы себя несмываемым позором и все жители поднялись бы на них, как на сущих волков. Но вот Богданец останется на произвол судьбы!.. Межи запашут, стада угонят, мужиков переманят!.. Даст Бог, ворочусь, так все отобью, пошлю вызов и в суд подам, потому не один кулак, но и закон правит у нас… Только ворочусь ли я, да и когда ворочусь?.. Уж очень они на меня взъелись за то, что девки им не даю, а коли она уедет со мною, еще пуще взъедятся».
И страх как жалко стало старику Богданца, где он завел уже большое хозяйство; уверен он был, что, вернувшись домой, найдет опять мерзость запустения.
«Ничего не поделаешь! Надо что-то придумать!» – решил старик.
После обеда он велел оседлать коня, сел и поехал прямо в Бжозовую.
Приехал он уже в сумерки. В светлице за жбаном меду сидел старый Вильк, а молодой, избитый Чтаном, лежал на покрытой шкурами лавке и тоже попивал с отцом мед. Мацько вошел неожиданно в светлицу и остановился на пороге, суровый, высокий, костистый, без брони, но с большим мечом на боку. На лицо старика упал яркий отблеск пламени, и отец с сыном тотчас его признали.
Они вскочили с быстротой молнии и, ринувшись к стенам, схватили первое попавшееся оружие.
Однако старик, человек бывалый и отлично знавший людей и обычай, нимало не смутился, даже до меча не дотронулся; подбоченясь, он сказал спокойным голосом, в котором звучала легкая насмешка:
– Что это? Так вот как в Бжозовой шляхта принимает гостей?
У тех и руки опустились, старик со звоном уронил на землю меч, молодой – копье, они замерли, вытянув шеи, и на враждебных, но уже пристыженных лицах их изобразилось удивление.
– Слава Иисусу Христу! – сказал Мацько с улыбкой.
– Во веки веков!
– И Георгию Победоносцу.
– Мы служим ему.
– Я как сосед приехал, с добрыми намерениями.
– Коли с добрыми намерениями, так милости просим. Гость – особа священная.
Тут старый Вильк бросился к Мацьку, за ним кинулся и молодой, оба они стали пожимать гостю руки, а затем усадили его за стол на переднее место. В один миг подбросили они дров в печку, накрыли скатертью стол, уставили его яствами, баклагами пива, жбанами меду, и стали все пировать. Молодой Вильк то и дело бросал на Мацька испытующие взгляды, видно было, что уважение к старику, как к гостю, борется в нем с ненавистью; и все же парень, хоть и ранен был, так усердно прислуживал Мацьку, что даже побледнел от усталости. Оба они с отцом просто сгорали от любопытства, так хотелось им узнать, зачем приехал Мацько; однако они ни словом не обмолвились, ожидая, что старик сам скажет им о цели своего приезда.
А Мацько, как человек, знающий обычай, все похваливал яства и пития и гостеприимных хозяев и, только наевшись до отвала, поглядел с важностью и сказал:
– Случается людям поссориться и даже подраться, но нет ничего лучше, когда у соседа с соседом лад!
– Нет ничего лучше, – с такой же важностью поддержал его старый Вильк.
– Бывает и так, – продолжал Мацько, – что надо человеку в дальний путь отправляться и жаль ему уехать, не простясь с соседом, с которым он не в ладу жил.
– Спасибо на добром слове.
– Не на одном только слове, я ведь и приехал к вам.
– От души рады вас видеть. Милости просим хоть каждый день.
– Рад бы и принять вас в Богданце, как подобает принимать людей, которые знают, что такое рыцарская честь, да в дорогу тороплюсь.
– На войну или в святые места?
– Да уж лучше бы на войну или в святые места, а то хуже – к крестоносцам.
– К крестоносцам? – в один голос вскричали отец и сын.
– Да! – подтвердил Мацько. – А кто едет к ним, не будучи им другом, тому лучше и с Богом, и с людьми примириться, чтобы не лишиться не только жизни, но и вечного спасения.
– Удивительное дело! – воскликнул старый Вильк. – Не встречал я еще человека, который не терпел бы от них обид и утеснений.
– Так и все наше королевство! – прибавил Мацько. – Ни Литва до святого крещения, ни татары не причиняли нашему королевству столько обид, сколько эти дьяволы-монахи.
– Истинная правда, но только, знаете, терпели мы, терпели, а теперь уж невмочь, пора кончать с ними, да вот так!
И старик плюнул в кулак, а сын прибавил:
– Только так.
– Так-то оно так, да вот когда? Не нашего ума это дело, королю оно виднее. Может, скоро это будет, а может, и не скоро… Один Бог знает, а покуда мне надо ехать к ним.
– Не с выкупом ли за Збышка?
Когда старый Вильк упомянул имя Збышка, сын мгновенно побледнел от ненависти и лицо его приняло враждебное выражение. Но Мацько спокойно ответил:
– Может, и с выкупом, но только не за Збышка.
Любопытство обоих хозяев Бжозовой было еще больше возбуждено.
– Это ваша воля, – не выдержал старик, – сказать или не сказать, зачем вы туда едете.
– Я скажу вам, скажу! – закивал головой Мацько. – Только сперва я про другое хочу с вами потолковать. Дело-то вот какое, уеду я и оставлю Богданец на произвол судьбы… Раньше, когда мы оба со Збышком воевали под знаменами князя Витовта, за нашим добром аббат приглядывал, да и Зых из Згожелиц, а теперь и того не будет. Тяжело, как подумаешь, что зря ты трудился, зря старался… Вы ведь сами знаете, как оно бывает: людей у меня переманят, межи запашут, всяк, сколько сможет, угонит скотины из стада, и коли приведет Бог благополучно воротиться домой, так воротимся мы опять в разоренное гнездо. Одно тут средство, одно спасение: добрый сосед. Вот и приехал я к вам просить по-добрососедски присмотреть за Богданцем и не дать разорить его.
Старый и молодой Вильки переглянулись в изумлении при этих словах и не нашлись сразу, что ответить. На минуту воцарилось молчание. Мацько поднес к губам чару меду, осушил ее и продолжал так спокойно и доверительно, будто оба они век были его закадычными друзьями:
– Не таясь, скажу я вам, кого я больше всего опасаюсь. Не кого иного, как Чтана из Рогова. Вас бы я не боялся, даже если бы мы расстались с вами врагами, вы люди благородные, лицом к лицу встретитесь с врагом, а за спиной вымещать ему подло не станете. С вами дело совсем другое!.. Рыцарь – он всегда рыцарь! Но Чтан человек простого звания, от него всего можно ждать, да и знаете, очень он зол на меня за то, что не даю я ему подступиться к Ягенке.
– Для племянника ее бережете! – взорвался молодой Вильк.
Мацько с минуту глядел на него холодным взором, а затем обратился к старику и сказал:
– Мой племянник, скажу я вам, женился на одной мазурской владетельнице и взял за нею богатое приданое.
Снова воцарилось еще более глубокое молчание; отец с сыном, разинув рты, уставились на Мацька.
– Как же так? – воскликнул наконец старик. – Ведь болтали, будто бы… Нет, скажите, как же так?..
А Мацько, пропустив мимо ушей его вопрос, продолжал:
– Потому-то и ехать мне надобно, потому-то и прошу я вас, как достойных и почтенных соседей, заглядывайте время от времени в Богданец, не давайте никому бесчинствовать там, особенно же стерегите его от набегов Чтана!..
Молодой Вильк, парень дошлый, успел тем временем сообразить, что раз Збышко женился, а Ягенка доверяет Мацьку и во всем готова следовать его совету, то лучше жить со стариком в дружбе. Перед молодым буяном открылись вдруг новые виды. «Мало не противиться Мацьку, надо переманить его на свою сторону!» – сказал он себе. И хоть парень был под хмельком, однако тотчас протянул под столом руку и, сжав колено отца, чтобы старик не сболтнул чего лишнего, сказал:
– Вы Чтана не бойтесь! Ого! Пусть только сунется! Правда, он меня немножко помял, но ведь и я так отделал ему волосатую рожу, что его родная мать не признала. Ничего не бойтесь! Езжайте спокойно. Ни одна ворона не пропадет из Богданца!
– Вижу, вы люди достойные. Обещаете?
– Обещаем! – воскликнули оба.
– Рыцарской честью клянетесь?
– Рыцарской честью.
– И гербом?
– И гербом! Мало того! На Кресте клянемся! Истинный Бог!
Мацько удовлетворенно улыбнулся.
– Ну, я знал, что могу на вас положиться. А коли так, тогда я вам еще вот что скажу… Зых, как вы знаете, оставил мне на попечение своих детей. Потому-то я, хлопец, ни тебе, ни Чтану не дал ворваться в Згожелицы. А теперь, когда я буду в Мальборке или еще бог весть где, какое уж там будет попечение… Правда, на сирот Бог призрит, и тому, кто вздумал бы их обидеть, не только сняли бы голову с плеч, но и отдали бы его на посрамление. И все-таки тяжело мне уезжать. Очень тяжело. Обещайте же мне, что и сирот Зыха вы не только сами не обидите, но и другим не дадите в обиду.
– Обещаем! Обещаем!
– Рыцарской честью и гербом клянетесь?
– Рыцарской честью и гербом!
– И на Кресте тоже?
– И на Кресте!
– Бог тому свидетель. Аминь! – завершил Мацько.
И вздохнул с облегчением, зная, что такую клятву они сдержат, даже если ногти себе будут грызть с досады и со злости.
И старик тут же стал прощаться, но Вильки чуть не силком задержали его. Пришлось Мацьку и выпить, и со старым Вильком покумиться; сын же, который во хмелю всегда всех задирал, грозился на этот раз только Чтану, а за Мацьком так усердно ухаживал, будто завтра же должен был получить у него из рук в руки Ягенку. Около полуночи он, однако, обеспамятел от слабости, а когда его привели в чувство, заснул как убитый. Старик вскоре последовал примеру сына, так что Мацько оставил их обоих за столом, погруженных в непробудный сон.
У самого Мацька голова была крепкая, он не был пьян, только под хмельком, и, возвращаясь домой, весело думал о том, какое дельце ему удалось обстряпать.
– Ну-ну! – говорил он сам с собою. – Богданец в безопасности, и Згожелицы в безопасности. Взбесятся они, как дознаются, что Ягенка уехала, а стеречь и ее добро, и мое будут, потому поклялись. Умишком-то Бог меня не обидел!.. Где нельзя кулаком, надо хитростью взять… Ворочусь, так не миновать мне, верно, со стариком биться, ну да это все пустое… Вот бы так и крестоносцев поймать на удочку… Только дело это нелегкое… У нас и напорешься на собачьего сына, так уж если он поклянется тебе рыцарской честью и гербом, то сдержит клятву, а для них клятву дать – все едино что в воду плюнуть. А может, пособит мне Пресвятая Дева и пригожусь я на что-нибудь Збышку, как пригодился сейчас детям Зыха и Богданцу…
Тут старику пришло в голову, что Ягенка могла бы и не ехать, все равно оба Вилька будут стеречь ее пуще глаза. Однако через минуту он отбросил эту мысль: «Вильки будут стеречь, зато Чтан еще больше навяжется. Бог его знает, кто кого победит, но только без набегов да побоищ дело наверняка не обойдется, а от этого могут пострадать Згожелицы, сироты Зыха, да и сама Ягенка. Один Богданец стеречь Вилькам будет легче, а девушке лучше подальше быть от обоих буянов да поближе к богатому аббату». Мацько не верил, что Дануся вырвется живой из лап крестоносцев, и не терял надежды на то, что Збышко вернется когда-нибудь вдовый и тогда непременно поймет, что Ягенка его суженая.
– Эх, Господи Боже мой! – говорил он себе. – Вот бы в придачу к Спыхову да взял бы он еще потом за Ягенкой Мочидолы и все, что оставит ей аббат, – не пожалел бы я круга воску на свечи!
Раздумывая обо всем этом, старик и не заметил, как доехал до Богданца. Была уже поздняя ночь, и он очень удивился, увидев яркий свет в окнах. Слуги тоже не спали, и не успел Мацько въехать во двор, как навстречу ему выбежал конюх.
– Гости у нас, что ли? – спросил старик, слезая с коня.
– Паныч из Згожелиц с чехом, – ответил конюх.
Мацько еще больше удивился. Ягенка обещала приехать на другой день на рассвете, и они тотчас должны были тронуться в путь. Зачем же приехал Ясько, да еще в такой поздний час? Старый рыцарь испугался, не стряслась ли в Згожелицах какая-нибудь беда, и с беспокойством вошел в дом.
Однако в горнице ярко и весело горели смолистые дрова в большой глиняной печи, которую поставили вместо обычного, сложенного посреди горницы очага, а над столом пылали в железных подставках два факела, при свете которых Мацько увидел Яська, чеха Главу и юного оруженосца с лицом румяным, как яблочко.
– Как живешь-можешь, Ясько? Как там Ягенка? – спросил старый шляхтич.
– Ягенка велела вам сказать, – целуя старику руку, ответил паренек, – что она раздумала и решила остаться дома.
– Побойся Бога! Как же так? Что это ей пришло в голову?
А паренек поднял на него голубые глаза и залился смехом.
– Чего же ты хохочешь?
Но в эту минуту чех и юный оруженосец тоже разразились веселым смехом.
– Вот видите! – воскликнул мнимый паренек. – Кто же меня узнает, коли даже вы не признали?
Только теперь, присмотревшись к красивой фигурке, Мацько воскликнул:
– Во имя Отца и Сына! Прямо тебе ряженый на масленой! Ты, коротышка, чего сюда явилась?
– Как чего?.. Кому в путь-дорогу, тому уж пора собираться!
– Да ведь ты завтра на рассвете хотела приехать?
– Как не так! Завтра на рассвете, чтобы все меня видели! Завтра в Згожелицах подумают, что я у вас в гостях, и хватятся меня только послезавтра. Сецехова и Ясько все знают; но Ясько рыцарской честью поклялся, что расскажет обо всем только тогда, когда дома поднимется переполох. А что, не признали вы меня, а?
Тут засмеялся и Мацько.
– Дай-ка я получше рассмотрю тебя… Эх, и хорош мальчишка!.. И совсем особенный, потому и деток от него можно дождаться… Верно говорю! Эх, будь я помоложе! А ты все-таки, девка, берегись, не больно вертись у меня перед глазами! Берегись!..
И он погрозил ей пальцем, смеясь и глядя на нее с восхищением, потому что такого паренька в жизни не видывал. Волосы Ягенка убрала под шелковую красную сетку, надела зеленый суконный полукафтан и штанишки, широкие в бедрах, а внизу совсем узенькие, причем одна штанина была такого же цвета, как сетка, а другая полосатая. На боку у нее висел небольшой меч с богатой насечкой, ясное, как зорька, личико улыбалось, и вся она была так хороша, что глаз от нее нельзя было отвести.
– Боже ты мой! – восклицал повеселевший Мацько. – То ли красавец князек, то ли цветочек?
Затем он повернулся к другому пареньку:
– Ну а этот?.. Тоже ряженый?
– Да ведь это дочка Сецеховой, – ответила Ягенка. – Нехорошо мне быть одной среди вас, не так ли? Вот я и взяла с собой Анульку, вдвоем все-таки веселее, да и поможет она мне, и прислужит. Ее тоже никто не признает.
– Вот тебе, бабушка, и свадьба! Мало было одной, на тебе две!
– Не смейтесь.
– Да я не смеюсь, но только днем-то вас всякий признает.
– Это почему же?
– Коленки вместе держишь, да и она тоже.
– Перестаньте!
– Я-то перестану, мое время прошло, а вот перестанут ли Чтан с Вильком, это одному Богу ведомо. Знаешь ли ты, стрекоза, откуда я возвращаюсь? Из Бжозовой.
– Господи! Да что вы говорите?
– Правду говорю! А что Вильки будут охранять от Чтана и Богданец, и Згожелицы – это тоже правда. Ну! Легко вызвать врагов на бой и сразиться с ними, но сделать их хранителями твоего же добра – это тебе не всякий сумеет.
И Мацько стал рассказывать, как он посетил Вильков, как привлек их на свою сторону и поймал на удочку, а Ягенка слушала в изумлении, когда же он наконец кончил, сказала:
– Вам хитрости не занимать стать; думаю, что всегда все будет по-вашему.
Но Мацько грустно покачал головой:
– Эх, милая, кабы всегда было по-моему, так ты бы давно уже была хозяйкой в Богданце.
Ягенка поглядела на старика голубыми глазами, затем подошла к нему и поцеловала в руку.
– Что это ты меня чмокаешь? – спросил старик.
– Да нет, ничего!.. Спокойной ночи, поздно уже, а завтра нам на рассвете в путь.
И, захватив с собой Анульку, Ягенка ушла, а Мацько провел чеха в боковушку, они улеглись там на зубровых шкурах и уснули крепким здоровым сном.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.