Читать книгу "Теоретико-мыслительный подход. Книга 1: От логики науки к теории мышления"

Но чтобы уметь выявить отдельные операции мышления при анализе более сложных процессов, мы должны знать: а) исходный материал; б) конечный результат каждой операции. Изображение этих моментов операции дает нам схему операции.

Ни в коем случае не предрешая вопроса о числе и характере элементарных операций мышления, лишь в качестве первой поверхностной иллюстрации, укажем некоторые процессы, похожие на простейшие операции.

В качестве первого примера возьмем чувственно-объектное сравнение. Эта операция (или процесс) лежит на границе между чувственной и собственно мыслительной формами отражения действительности, она непосредственно связана с практическими действиями с объектами. Исходным материалом в этой операции являются чувственные образы, ее результат – абстракция, то есть отражение отдельного свойства исследуемого объекта.

Протекает эта операция сравнения следующим образом: чтобы выделить какое-то внешнее свойство исследуемого объекта (обозначим его буквой «А»), его нужно привести во взаимодействие с каким-либо другим объектом – обозначим его буквой «М». Чтобы узнать, плавает исследуемое тело или нет, его нужно бросить в воду; чтобы узнать, горит оно или нет, его нужно зажечь, чтобы узнать, твердое оно или нет, его нужно ударить о другое тело. По тем изменениям, которые наступают в телах А и М после или в ходе их взаимодействия, мы судим о свойствах объекта А. После того как в исследуемом объекте выделено какое-то свойство, его нужно зафиксировать в определенной общественно значимой форме. Это значит, что объект А, взятый в его отношении к М, нужно сопоставить с другим объектом В, который уже имеет определенное общественно-фиксированное значение и в силу этого является «эталоном», нужно выразить свойство объекта А, проявляющееся в отношении к М, в объекте В. В наиболее простой форме сопоставление А с В происходит так и благодаря тому, что оба сопоставляемых объекта А и В берутся в отношении к одному и тому же объекту М или к одинаковым, с точки зрения их чувственных образов, объектам М₁ и М₂. Тогда сходство или различие чувственно воспринимаемых изменений в объекте М (или – это все равно – объектах М₁ и М₂,) служит мерой сходства или различия объектов А и В. Если эти изменения оказываются одинаковыми или находятся в пределах одного качества, то сопоставляемые объекты А и В рассматриваются как тождественные, или сходные, причем отношение объекта В к объекту М и скрывающееся за этим отношением свойство объекта В, другими словами, объект В, взятый в отношении к объекту М, выступает в качестве эталона и меры выделенного таким образом – то есть через отношение А к М – свойства объекта А.

Наглядно-схематически структуру этой операции (или процесса) можно изобразить так:

Рис. 7

Здесь А→М и В→М изображают реальные отношения взаимодействия между объектами; пунктирная линия обозначает границу между объективным и субъективным, и  какие-то (какие – это еще нужно проанализировать) чувственные образы, отражающие взаимодействие реальных объектов и их результаты, знак обозначает процессы сопоставления, процессы движения чувственных образов, знак показывает, что в результате этого сопоставления мы отождествили объекты А и В по какому-то свойству. Кроме того, этот процесс находит себе выражение в речевом высказывании типа:

если с объектом В уже был связан знак «в» в функциях абстракции и метки.

По всей видимости, указанный процесс не является окончательно простым, и в дальнейшем при специальном исследовании, по-видимому, удастся разложить процессы, происходящие при этом в сознании, на ряд составляющих.

Кроме того, совершенно очевидно, что процесс, изображенный на второй схеме, сложнее, чем процесс, изображенный на первой; во всяком случае, он предполагает дополнительно процесс отождествления М₁ с М₂.

На основе чувственно-объектного сравнения вырастают более сложные процессы символического и логически-опосредствованного сравнения. Вместе они образуют «группу» операций, или процессов сравнения.

Кроме того, на основе операций, или процессов сравнения, вырастают процессы измерения, сведения, переведения и т. д.

В качестве второго примера можно взять процесс сведения целого к частям. Этот процесс и лежащая в его основе операция складываются на основе практических действий человека по разложению и соединению тел. Исходным материалом в этой операции являются образы двух объектов, одно из которых рассматривается как часть другого. Результат этого процесса – знание о составе исследуемого тела.

Наглядно-схематически структуру этой операции (или процесса) можно изобразить так:

Рис. 8

Здесь изображает практически проведенное разложение тела А на составляющие В и С, и  – образы тел А и В,  – знак сопоставления, а знак показывает, что тело В как бы переносится «внутрь» тела А.

На основе разобранного чувственно-объектного сведения целого к частям возникают процессы чисто символического и логически-опосредствованного сведения. Вместе все эти процессы образуют «группу» сведения.

Кроме того, на основе этих процессов возникают более сложные процессы «сведения-выведения» и другие.

15. Сам по себе алфавит операций мышления не может объяснить ни одного реального процесса мышления. Всякий реальный процесс представляет собой определенную комбинацию, определенную систему операций мышления, но, чтобы его объяснить, недостаточно просто указать эти операции и их последовательность. Нужно еще объяснить, почему в данном процессе мышления эти операции выступают именно в такой последовательности, нужно показать, что именно, какие объективные факторы, какие стороны рассматриваемого объекта определяют эту последовательность. Это значит, нужно показать, как эти объективные условия определяют взаимосвязь операций мышления внутри процесса, функциональную нагрузку каждой операции. Охарактеризованную таким образом комбинацию операций мы будем называть приемом исследования.

16. Изображение процессов познания в виде определенных приемов исследования не исчерпывает задач исследования этих процессов. Они еще должны быть представлены как способы исследования, или методы. Каждая наука изучает обобщенный, внутренне исключительно сложный и дифференцированный предмет, имеющий массу различных сторон. Отдельные стороны этого предмета выявляются и исследуются с помощью различных приемов. Изображения, полученные таким образом, даже взятые как совокупность, не дают еще знания об исследуемом предмете как о целом. Чтобы получить такое знание, нужно еще определенным образом увязать все эти, выделенные по отдельности, стороны. Здесь встают вопросы об исходном пункте теории или истории, об исходном принципе расчленения, о последовательности привлечения выделенных по одиночке сторон, об отношении абстрактного образа к более конкретному и т. д., и т. п. Но когда мы хотим характеризовать проходящие при этом процессы мышления изнутри, независимо от структуры образа, мы должны ввести понятие способа исследования, понимая под этим систему приемов.

Способ исследования характеризуется: а) условиями своего применения; б) задачами, в) составом, то есть числом и последовательностью входящих в него приемов, г) структурой (здесь – функциональная характеристика всех входящих в способ приемов выступает как внутренняя характеристика способа, как характеристика его внутренних связей).

17. Выделенные в ходе исследования отдельные стороны мышления, характеризующие его состав, функциональные связи и условия применения тех или иных приемов и методов, а также структуру и принципы построения понятий, должны быть, в конечном счете, связаны в единую систему. Это будет система науки логики, или, что то же, – система понятий о мышлении.

Межуев В.: Чем отличается изложенная в докладе концепция от концепции формалистской логики? Ведь формальная логика утверждала, что формы мышления безразличны к содержанию, и в докладе утверждается то же самое.

Войшвилло Е. К.: Что делать с формальной логикой или, другими словами, как относится формальная логика к той логике, о которой вы здесь говорили?

Маркуш Ю.: Вы говорите, что знак приобретает значение, смысл, лишь будучи (определенным образом) соотнесен с объектом, и его смысл, значение именно в этой соотнесенности, связи. Но тогда: 1) если под объектом понимать предмет действительности, как он существует сам по себе, то получается, что значение (смысл) знака, скажем, слова «капитал» у К. Маркса, Рикардо и у простого агента капиталистического производства одно и то же, ибо объект, существующий сам по себе, – один и тот же; 2) если под объектом понимать не предмет объективной действительности, а то, в чем он дан нам духовно, наше знание о нем, то тогда оказывается, что значение знака Вы объясняете его же значением. Ибо это знание снова дано в виде знаков, которые сами по себе ничего не отражают, а имеют значение, а это значение должно быть объяснено из соотнесения, и весь процесс начинается заново…; получается круг.

Добронравов: Откуда мы знаем, какие приемы применять в случае еще не познанного объекта?

Грушин Б.: Как формируется сложное знание? Как связываются в систему различные стороны рассматриваемого объекта, выделенные в абстракциях?

Дубовской В.: Чем определяется характер приемов – физиологией мозга, объектом, прошлым знанием или еще чем-либо?

Алексеев Н.: Как выделить процесс исследования? Как определить его границы?

Мамардашвили М.: Абсолютна ли простота операций?

Костеловский В.: 1) Что должна изучать логика? Каковы ее границы? Должна ли она изучать представления? 2) Различает ли докладчик понятие и представление?

Кузнецов: Как связываются операции в прием и приемы в способ?

1. Прежде всего я хочу ответить на вопрос В. Межуева, который, как мне кажется, основан на недоразумении. Межуев спрашивает, чем отличается изложенная концепция от формалистской логики, которая утверждала, что формы мысли ничего не отражают, если в этой, изложенной концепции утверждается, что процессы мышления, процессы познания не отражают исследуемых объектов. Такой вопрос может быть основан только на недоразумении. И чтобы его устранить, нужно прежде всего остановиться на понятиях формы и содержания в логике, на истории развития этих понятий.

Создатель логики Аристотель не применял в анализе мышления понятий формы и содержания. Он не рассматривал моменты мышления, выделенные им в понятиях «термин», «суждение», «умозаключение», как формы мысли. Несмотря на то что Аристотелю удалось отразить самые поверхностные и внешние моменты даже не столько самого мышления, сколько процессов высказывания, эта работа делает ему величайшую честь, ибо, как говорит Гегель, «величайшей концентрации мысли требует именно отделение мысли от ее материи и фиксирование ее в этой отдельности» [Гегель, 1932, X, с. 306].

Точно так же схоластическая логика никогда не выделяла в самих процессах мышления форму и содержание. Хотя в знаменитом споре между номиналистами и реалистами номиналистов и называли иногда формалистами, потому что они утверждали, что «роды» и «универсалии» лишь названия, нечто формальное по отношению к реальности, – легко видеть, что употребление этого термина имело совсем иной смысл, чем тот, который в него вкладывает или старается вложить современная формальная логика. Не процессы отражения номиналисты делили на форму и содержание, а выражали в этих категориях отношение между природой и мыслью.

Выделение формы и содержания внутри процессов отражения и их противопоставление состоялось значительно позднее. Оно ведет свое начало от Канта, и поэтому именно с его именем связан тот тупик, в который попала в дальнейшем наука о мышлении.

Кант начал, вообще говоря, с правильного замечания о том, что в процессах познания всегда имеется два члена – объект и субъект, и поэтому само знание должно быть единством объективного и субъективного. После этого Кант поставил перед собой задачу отделить субъективное от объективного. Такая постановка вопроса уже была неправомерной, так как наше отражение не является механическим соединением объективной части с субъективной частью, а представляет собой объективное в субъективном, объективное, проявляющееся в субъективном и неотделимое от него. Поставив перед собой неразрешимую задачу, Кант, естественно, оказался в тупике. Наиболее общие абстрактные категории нашего мышления, такие как пространство, время, количество, качество, причинность и т. п., происхождение которых он не мог объяснить, были объявлены формами нашей чувственности и нашего разума, независимыми от объективной действительности.

Согласно системе Канта, в процессах познания имеются: 1) предмет и 2) способность представления. Результат действия предмета на способность представления выступает как ощущение. Еще до того, как предмет начнет действовать на субъекта, – по кантовской терминологии, а priori, – в душе у последнего находится форма чувственности, которая может быть рассмотрена отдельно от самих ощущений. Последние составляют содержание чувственности. Формы чувственности Кант назвал чистыми представлениями и отнес к ним пространство и время[95]95
  См. [Кант, 1907, с. 61, 73].


[Закрыть].

Точно так же Кант поступает и с мышлением. Он признает, что понятия образуются на основе представлений. Однако и здесь, еще до того, как предмет начнет действовать на человека, до переработки представлений в понятия, существуют чистые формы мышления[96]96
  «И представления, и понятия бывают или чистыми, или эмпирическими. Эмпирическими они бывают в том случае, если в них содержится ощущение (которым предполагается действительное присутствие предмета); чистыми же они бывают в том случае, если к ним не примешиваются никакие ощущения. Ощущения можно назвать содержанием (Materie) чувственного знания. Следовательно, чистое наглядное представление содержит в себе только форму, под которою что-либо наглядно представляется, а чистое понятие содержит в себе только форму мышления о предмете вообще» [Кант, 1907, с. 61]. См. также [там же, с. 62, 63, 70, 73 и др.].


[Закрыть]. К ним Кант причисляет, например, категории, вид и деление суждений по количеству, качеству, отношению и модальности, виды связей между суждениями и т. д.

Функции мышления, по Канту, заключаются в том, чтобы придавать единство многообразию различных представлений[97]97
  Эту деятельность рассудка Кант называет «синтезом». «Под синтезом в самом широком смысле я разумею акт присоединения различных представлений друг к другу и понимание их многообразия в едином знании. ‹…› Знание впервые производится синтезом многообразия ‹…›. Синтез есть то, что, собственно, собирает элементы в форму знания» [Кант, 1907, с. 73–74].


[Закрыть]. Поэтому всякое понятие и всякое суждение может быть определено как то общее, что связывает в единство различные представления, а через них и различные ощущения. Но эта функция и способность разума уже была определена им раньше как априорная форма. Отсюда и возникает пресловутое определение формы как того общего, что существует в процессах мышления.

Таким образом, у Канта форма: а) есть определенная функция мышления; б) носит априорный характер; в) есть общее в мышлении, связывающее многообразие чувственности в единство. И все эти три определения неразрывно связаны друг с другом, есть лишь моменты одного цельного понимания мышления.

Дальнейшее развитие понятий формы и содержания мышления связано с именем Гегеля. Часто можно услышать следующую фразу: Гегель разоблачил формализм кантовской философии; он уничтожил пропасть между формой и содержанием мышления, созданную Кантом, он показал, что форма всегда содержательна, а содержание всегда оформлено и т. д. и т. п. Действительно, такова точка зрения Гегеля; он действительно отрицал противоположность между формой и содержанием, но нужно посмотреть, как это делал Гегель. Хотя мы также считаем, что всякая форма содержательна, а всякое содержание оформлено, но, возможно, мы вкладываем и должны вкладывать в это совершенно другой смысл; может быть, тот способ, каким Гегель вводил эти понятия, для нас неприемлем, и противоположность нашей точки зрения и гегелевской ничуть не меньше, чем противоположность между нашей и кантовской точками зрения.

Действительно, Гегель не просто утверждал, что формы мысли зависят от содержания. Гегель отождествил формы с содержанием, отождествив бытие с мыслью. Кант ввел понятия формы и содержания, чтобы разделить объективное и субъективное, Гегель уничтожил эту противоположность, уничтожив объективное, слив его с субъективным.

«‹…› Вещь не может быть для нас не чем иным, кроме как нашим понятием о ней, – пишет Гегель. – Если критическая философия понимает отношение между этими тремя терминами [субъект, объект и мысль – Г. Щ.] так, что мы ставим мысли между нами и вещами, как средний термин, в том смысле, что этот средний термин скорее отгораживает нас от вещей, вместо того, чтобы смыкать нас с ними, то этому взгляду следует противопоставить то простое замечание, что как раз эти вещи, которые якобы стоят на другом конце, по ту сторону нас и по ту сторону соотносящихся с ними мыслей, сами суть вещи, сочиненные мыслью (Gedankendinge)» [Гегель, 1937, V, с. 11].

Таким приемом Гегель устраняет проблему отражения. Если сами предметы, их сущность и природа есть только мысль, то процесс познания, процесс превращения объективного в субъективное, в котором запутался Кант, не представляет никаких затруднений. Для Канта определения мысли были чем-то внешним по отношению к предметам и ощущениям, формой, отличной от содержания и только находящейся в нем. Для Гегеля, наоборот, определения мысли, понятия, то есть формы составляют само содержание.

«‹…› Если верно, что природа, своеобразная сущность, как истинно пребывающее и субстанциональное в многообразии и случайности явлений и преходящем проявлении есть понятие вещи, всеобщее в самой этой вещи (как, например, каждый человеческий индивидуум, хотя и есть нечто бесконечно своеобразное, все же имеет в себе prius (первичное) всего своего своеобразия, prius, состоящее в том, что он в этом своеобразии есть человек, или как каждое отдельное животное имеет prius, состоящее в том, что оно есть животное), то нельзя сказать, что осталось бы от такого индивидуума (какими бы многообразными прочими предикатами он ни был снабжен), если бы из него была вынута эта основа (хотя последняя тоже может быть названа предикатом). Непременная основа, понятие, всеобщее, которое и есть сама мысль, поскольку только при слове “мысль” можно отвлечься от представления, – это всеобщее не может рассматриваться лишь как безразличная форма, находящаяся на некотором содержании» [Гегель, 1937, V, с. 12]. Таким образом, мысли о всех природных и духовных вещах составляют само их субстанциональное содержание.

Отождествив бытие с мышлением, Гегель должен был либо совсем отказаться от применения к данному предмету категорий формы и содержания, которые были введены Кантом, чтобы выразить особенность познания и его противоположность объективному миру, либо вложить в них новый смысл. Он пошел по второму пути. Те мысли «всех природных и духовных вещей», которые составляют их содержание и природу, по Гегелю, не являются мыслями отдельного индивида или человечества. Это Мысли с большой буквы, Мысли Духа, Бога. Это они составляют многообразное содержание предметов, «их наивнутреннейшее, их жизненный пульс», чистое понятие, и задача мышления состоит в том, чтобы осознать эту «логическую природу» Духа и вещей. Поэтому Мысль Духа выступает как содержание, а мысль индивида или человечества – как форма. Поскольку Мысль, «чистое понятие» выступает как нечто отличное от мысли индивида, причем последняя должна стремиться к слиянию с первой, к «сознанию ее логической природы», содержание у Гегеля не совпадает с формой, всегда противостоит ей. Но так как трудность превращения объективного в субъективное снята отождествлением объективного с субъективным, мысль индивида не встречает никаких преград для своего слияния с мыслью духа, кроме времени. Взятые в своей ограниченности и конечности формы неистинны, ибо содержание противостоит им как нечто другое[98]98
  «‹…› Рассматривание понятий и вообще моментов понятия, определений мысли, прежде всего в качестве форм, отличных от материи и лишь находящихся на ней, – это рассматривание тотчас же являет себя в самом себе неадекватным отношением к истине, признаваемой предметом и целью логики. Ибо, беря их как простые формы, как отличные от содержания, принимают, что им присуще определение, характеризующее их как конечные и делающие их неспособными схватить истину, которая бесконечна в себе» [Гегель, 1937, V, с. 13].


[Закрыть]. Но если мы возьмем их в движении, в «саморазвитии», то они, во-первых, сами постоянно превращаются в содержание и во-вторых, содержание постоянно превращают в формы.

Так, устраняя проблему отражения, Гегель разрешает вопрос о соотношении формы и содержания в мышлении. Совершенно правильное и научное положение о содержательности форм и мышления выступает как требование ненаучной идеалистической истины, отождествившей бытие с мышлением. Поэтому В. И. Ленин и говорит, что Гегель не доказал, а только гениально угадал, что логические формы и законы не пустая оболочка, а отражение объективного мира[99]99
  Ср.: «Гегель действительно доказал, что логические формы и законы не пустая оболочка, а отражение объективного мира. Вернее, не доказал, а гениально угадал» [Ленин, 1969б, с. 162].


[Закрыть].

Таким образом, то решение вопроса о соотношении формы и содержания, которое дал Гегель, так же неприемлемо для нас, как и решение, данное Кантом. «Логику Гегеля нельзя применять в данном ее виде; нельзя брать как данное. Из нее надо выбрать логические (гносеологические) оттенки, очистив от Ideenmystik»[100]100
  Ideenmystik (нем.) – мистика идей. Примеч. ред.


[Закрыть], – писал В. И. Ленин [Ленин, 1969б, с. 298].

Что же касается понимания формы в современной формальной логике, то оно не выдерживает никакой критики. От Канта осталось определение, что формы – это общее в мышлении, от Гегеля – идея развития форм. А того, что эти определения непримиримы друг с другом, этого формальная логика не замечает.

Предложенное в докладе понимание формы и содержания мышления не похоже на кантовское, не похоже на гегелевское и, тем более, не имеет ничего общего с современным формально-логическим пониманием.

Понятия формы и содержания вводятся в связи с отношением

О – З.С.

Формой называется система (в данном случае – система знаков, в которой выражается, проявляется другая система, в данном случае – определенные стороны объектов), содержанием – то, что проявляется. Таким образом, для нас понятия формы и содержания – соотносительные. Знаки сами по себе не есть форма, а свойства объектов не есть содержание. Знаки становятся формой лишь в связи с определенными свойствами объектов, так же как последние становятся содержанием лишь в связи со знаками. Для нас форма есть всегда форма проявления определенного содержания, а содержание всегда выражено в определенной форме, но в то же время форма никогда не превращается в содержание, а содержание в форму. Можно ли при таком понимании говорить о бессодержательной форме? Нет, это бессмысленно. Если нас спросят: отражает ли форма? – мы ответим: да, конечно, только форма и отражает, или, вернее, то, что отражает, то, в чем отражается, и есть форма. Отражение есть особая связь выражения в форме.

Другое дело, что процессы, действия мышления не отражают. Но они и не являются формами мысли. Можно спорить по существу, упрекая нас за это утверждение. Но проводить исторические параллели бессмысленно, так как, насколько я знаю, различение в мышлении знания и процессов познания встречалось очень редко. Проводить здесь исторические параллели, как это пытается делать В. Межуев – значит смешать в кучу все понятия, смазать все введенные различения.

2. Перехожу ко второму вопросу, который был сформулирован примерно так: что делать с формальной логикой, или, другими словами, как относится «формальная логика» к той логике, о которой я здесь говорил?

Чтобы ответить на этот вопрос, рассмотрим эмпирически данный материал, на котором мы исследуем мышление (рис. 9). Это, прежде всего, язык. Язык, как известно, несет на себе ряд функций: он является средством выражения мыслей, средством отражения, но, кроме того, он служит средством общения людей, средством коммуникации. Если мы возьмем язык как таковой, как эмпирически данную реальность и будем исследовать его закономерности, то мы не получим ни законов мышления, ни законов коммуникации. Мы получим закономерности языка как такового, закономерности в которых переплетаются, а вернее, еще не отделены друг от друга закономерности того и другого.

Рис. 9

Чтобы выявить законы мышления как такового, нужно проделать определенную абстрагирующую работу, нужно найти и выделить мышление в «чистом» виде, взять его независимо от общения, от коммуникации, хотя мышление как таковое независимо от коммуникации реально не существует. И сделать это очень трудно именно потому, что мышление отдельно от коммуникации не проявляется. Но чтобы исследовать мышление, чтобы найти его специфические закономерности, это необходимо сделать.

Точно так же – и это является задачей особой науки, науки о коммуникации – нужно выявить в языке и выделить в «чистом» виде процессы коммуникации. Их нужно взять независимо от мышления, хотя реально независимо от мышления они не существуют.

Таким образом, мы получаем две науки, каждая из которых будет отражать определенную сторону языка. Законы каждой их этих сторон – законы мышления и законы коммуникации – сами по себе, как таковые не будут объяснять язык как реальность, его процессы. Для языка законы мышления и законы коммуникации будут абстрактными, односторонними законами.

Чтобы объяснить язык как таковой, нужно проделать противоположный процесс – процесс синтеза, процесс восхождения от абстрактного к конкретному. Нужно рассмотреть, как взаимодействуют между собой законы мышления и законы коммуникации, как проявляются в реальных высказываниях законы мышления, модифицированные действием законов коммуникации, и как проявляются законы коммуникации, модифицированные действием законов мышления. В результате мы получим новую науку – науку о высказываниях.

Процесс исследования эмпирически данного языка в соответствии с общими принципами развития знания шел таким образом, что сначала были выявлены и зафиксированы в эмпирической форме закономерности высказываний. В этих закономерностях было смешано или, вернее, еще не было отделено все: некоторые закономерности и стороны мышления, некоторые закономерности и стороны процессов коммуникации, некоторые стороны языка как такового. Это и была формальная логика. В настоящий момент задача состоит в том, чтобы отделить процессы мышления и процессы коммуникации друг от друга, исследовать то и другое по отдельности, а затем путем восхождения построить науку о высказываниях.

Что же произойдет с формальной логикой? Ее не будет. Вместо нее будет три науки: о мышлении как таковом, о коммуникации и о высказываниях. То, что называется сейчас формальной логикой, будет сдано в архив и будет храниться там, и мы будем смотреть на нее с благоговением, подобно тому, как мы с благоговением смотрим на наши детские книжки.

В качестве резюме я хочу привести слова Гегеля по поводу формальной логики: «Вышеуказанный же ранее приобретенный материал – уже известные формы мысли – должен рассматриваться как в высшей степени важный подсобный материал (Vorlage) и даже как необходимое условие, как заслуживающая нашу благодарность предпосылка, хотя этот материал лишь кое-где дает нам слабую нить или безжизненные кости скелета, к тому же еще перемешанные между собою в беспорядке» [Гегель, 1937, V, с. 6].

3. Перехожу к вопросам Маркуша. Мне кажется, что они тоже вызваны недоразумением.

Я действительно считаю, что символ приобретает значение. [Знак приобретает значение,] лишь будучи соотнесен (определенным образом) с объектом, его смысл, значение именно в этой соотнесенности, связи. Но отсюда совсем не следует, что значение, смысл слова «капитал» у Маркса, Рикардо и простого агента капиталистического производства одно и то же. Они разные именно потому, что они по-разному соотносятся с действительностью. Это различие в соотнесении включает и то, что одни и те же знаки часто относятся к разным сторонам действительности.

Говоря о простейших формах понятия, я подчеркивал, что знаки находятся в связи не только с представлениями, а через них с объектами, но и в связи с другими знаками. При этом я говорил о простейших бесструктурных формах. Если же мы возьмем более сложные формы, то они соотносятся с представлениями не непосредственно, а опосредованным путем – через другие знаки. Если изображать это схематически, то это выглядело бы так:

Рис. 10

У простого агента капиталистического производства эта структура проста, и связи между ее элементами носят другой характер, чем у Маркса. Поэтому можно действительно так сказать, что большинство знаков соотносится, прежде всего, не с объектами, а с другими знаками, и эти связи образуют смысл и значение первого знака. Так, например, смысл и значение е образуют, прежде всего, его связи со знаками d₂ и d₃. Их смысл и значение, в свою очередь, образуют связи со знаками d₁, d₄, с₁, с₂ и с₃. Но эти же связи – опосредствованным путем – входят в смысл и значение знака е. И так идет до тех пор, пока какие-то знаки а не соотносятся уже непосредственно с представлениями, с чувственными образами, а через них – с объективной действительностью. Но это не значит, что «значение знака объясняется его же значением», как говорит Маркуш.

Я вообще не ставлю своей задачей «объяснить» значение. Я отвечаю на вопрос: что есть значение? А оно представляет собой систему определенных связей между знаками, которая замещает или выражает связи между элементами объектов действительности. И здесь не получается никакого «круга», потому что, в конце концов, вся эта символическая пирамида опирается на представления и чувственные образы, а через них соотносится с действительностью.

Кроме того, здесь надо отметить другой момент: система знаков определенным образом организует совокупность чувственных образов, связывает их, и, естественно, разные системы знаков в соответствии со способом своего отнесения к чувственному материалу, а через него – к действительности организуют различные стороны одного и того же объекта. У Маркса, Рикардо и простого агента капиталистического производства, имеющих разные знаковые системы, по-разному относящиеся к действительности, отражаются разные стороны этой действительности именно потому, что благодаря структуре своего соотнесения эти системы по-разному организуют разные стороны действительности.

Если взять в качестве объекта исследования не знак е, лежащий в вершине пирамиды, а какой-нибудь промежуточный знак – b или с, то здесь нужно будет говорить не только о тех знаках, через которые рассматриваемый знак соотносится с чувственными образами, но и о тех знаках d, е и т. д., которые он «тянет» за собой. Именно потому, что у различных людей мы имеем знаковые системы различной структуры, именно потому, что в процессе развития науки происходит усложнение знаковых структур, именно поэтому мы говорим о различных, с точки зрения формы, понятиях. И более того, мы ставим задачу исследовать эти различия, исследовать возможные типы связей между знаками.

Это исследование может носить двоякий характер: можно исследовать эти связи как фиксированные, как сложившиеся, как собственно связи, и можно исследовать процессы или действия мышления, посредством которых эти связи устанавливаются, или процессы, действия, посредством которых мы переходим от одних знаков к другим.

Возьмем, к примеру, несколько предложений:

1. Кислота содержит водород.

2. Золото – металл.

3. Париж больше Сен-Клу.

4. Парта черная.

Совершенно очевидно, что слова в этих предложениях связаны по-разному. И эти различия в связях надо исследовать и привести в какую-то систему. Мы взяли самые простые примеры, но то же самое имеет место и в самых сложных. Совершенно очевидно, что геометрия Гильберта, изложенная аксиоматически, и «Капитал» Маркса построены различно, то есть отдельные части этих теорий связаны по-разному, и эти различия в принципах построения нужно исследовать.