Читать книгу "Теоретико-мыслительный подход. Книга 1: От логики науки к теории мышления"

О некоторых задачах и особенностях «современного» логического исследования

[88]88
  Доклад на семинаре логического кружка в Московском государственном университете (предположительно ноябрь 1955 г.). На титульном листе указано: «Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова. Философский факультет. Материалы работы кружка логики. 1955/56 год». Публикуется впервые по архивным материалам (№№ 2150—01, 03).


[Закрыть]

1. Логика есть наука о процессах познания объективного мира, или, что то же самое, – наука о познающем мышлении.

Этому определению логики может быть противопоставлено традиционное формально-логическое определение: логика есть наука о формах мышления. Это последнее определение исходит из точно также ставшего уже традиционным расчленения мышления на форму и содержание, причем логика определяется как наука об одной стороне мышления – о его формах. Однако, как мы постараемся показать в дальнейшем, это ставшее традиционным расчленение мышления и существующие определения формы и содержания мысли, как многие другие понятия формальной логики, не могут объяснить современного научного мышления, не отвечают на вопросы, встающие в практике современного конкретно-научного и философского исследования и должны быть заменены новым расчленением, новыми понятиями. Отказываясь от традиционного расчленения мышления на форму и содержание, от существующих определений формы и содержания, мы, естественно, отказываемся и от определения логики, основывающемся на этом расчленении.

Может возникнуть вопрос об уточнении, конкретизации данного определения, о внутреннем расчленении науки логики, но все это является делом дальнейшего исследования. Те споры, которые постоянно возникают: об отношении формальной логики к диалектической, отношении логики к теории познания, к диалектике как учению о методе и т. п., мы совершенно сознательно оставляем в стороне, так как, на наш взгляд, в той форме, в которой они ведутся, совершенно бесцельны и не могут привести ни к какому решению.

Вопрос может стоять о структурном расчленении единой науки логики в связи с разработкой ее отдельных, относительно самостоятельных частей, имеющих различные предметы исследования, о выяснении взаимоотношений между этими частями науки и их предметами. Но это дело будущего, оно предполагает такую разработку отдельных частей логики, о которой мы сейчас можем еще только мечтать. А споры, которые ведутся сейчас, это споры не о структурном расчленении единой науки логики, а о механическом соединении, сочетании наук, сложившихся и развивавшихся в разное время, на основе различных методов исследования, наук, предметы которых хаотически переплетены и спутаны.

По нашему твердому убеждению, известный ленинский тезис о тождестве логики, диалектики и теории познания надо понимать не в том смысле, что существующие в настоящее время формальную логику, диалектику и теорию познания надо соединить вместе, а в том смысле, что предмет этих наук, сложившихся в разное время, в общем и целом один и тот же, и что вместо них на основе диалектико-материалистического метода должна быть разработана новая наука, с новым уточненным на основе этой разработки предметом, с новой системой понятий.

Как и всякая другая наука, логика имеет определенные практические задачи. Она должна исследовать познающее мышление, найти и сформулировать его законы с тем, чтобы, в конце концов, дать определенные правила, определенные нормативы научного исследования. Логика должна сказать исследователям различных наук, что они должны делать, чтобы познать предметы их исследования.

2. Современное мышление представляет собой исключительно сложную, внутренне расчлененную и дифференцированную систему, состоящую из массы относительно самостоятельных и весьма отличающихся друг от друга частей. Исследовать эту систему с ее разнообразными элементами, функциями и связями на основе аппарата понятий формальной логики, сложившегося в основном еще в период «раннего детства» науки, невозможно. Не решает этой задачи и «математическая логика». В этой связи встает задача выработать новую систему исходных понятий для логических исследований современного научного мышления. В этом плане мы и говорим о «современном» логическом исследовании.

Обратимся к примерам. В качестве первого возьмем политэкономию Смита, Рикардо, с одной стороны, Маркса, с другой. «Капитал» Маркса точно так же, как и сочинения Смита и Рикардо, состоит из суждений, умозаключений и систем умозаключений. И в этом отношении мы не найдем различий между указанными работами. И в то же время Марксу удается решить проблемы, перед которыми Смит и Рикардо были бессильны. Буржуазная политэкономия до Маркса не могла решить антиномий: товары продаются по их стоимости, товары не продаются по их стоимости; прибавочная стоимость возникает в обращении, прибавочная стоимость не может возникнуть в обращении и т. п. Маркс разрешил их. Объяснить это можно только одним способом: у Маркса были иные приемы исследования, чем у Смита и Рикардо; Маркс мыслил иначе, чем Рикардо и Смит.

Может ли это различие быть отражено в традиционных понятиях формальной логики, в понятиях суждения и умозаключения? Нет. Следовательно, здесь нужны другие понятия. Внимание логика должно быть сосредоточено на других сторонах мышления[89]89
  Более подробно об этом см. диссертацию А. А. Зиновьева [Зиновьев, 1954].


[Закрыть].

Другой пример возьмем из области механики. Перед нами рассуждение Г. Галилея, в котором он пытается проанализировать процессы удара.

Рис. 1

«Представим себе тяжелое тело…, покоящееся на поддерживающей его плоскости; положим далее, что к этому телу привязана веревка, которая перекинута затем через блок, укрепленный наверху на порядочном расстоянии от указанного тела» [Галилей, 1934, с. 583].

«‹…› Мы можем производить опыты с другими телами различного веса ‹…› и изучать силу различных ударов, привязывая любое из таких тел к другому концу веревки, заставляя его падать с известной высоты и замечая, что происходит при этом с другим тяжелым телом под действием падающего груза, каковое действие является как бы ударом, стремящимся поднять тяжелое тело» [Галилей, 1934, с. 584]. Затем Г. Галилей рассматривает случай, когда [вес падающего тела равен весу тела, покоящегося на плоскости]. Сопоставляя этот процесс с рядом других, он приходит к выводу, что: «…падающее тело воздействует на другое тело, равное ему по весу и находящееся в покое, не только приобретенной им скоростью, но также и своим весом, который сам по себе достаточен для того, чтобы преодолеть сопротивление его подъему; таким образом приобретенная скорость не встречает противодействия со стороны веса поднимаемого тела. Импульс, приобретенный падающим телом, не встречает при дальнейшем движении вниз причины, уничтожающей или уменьшающей его; такой причины нет налицо и в данном случае при движении тела вверх, когда вес его обращен в нуль благодаря противовесу в виде опускающегося тела» [там же, с. 589]. «Так как мы можем определить скорость, которую приобретает одно тело, падая с определенной высоты в то время, как другое тело находится в покое, то мы можем также найти, какова и сколь велика будет скорость, с которой будут двигаться оба тела после предшествовавшего падения одного из них… На основании ранее доказанного мы уже знаем, что тело, вышедшее из состояния покоя и падающее свободно, последовательно приобретает все большую и большую степень скорости; в нашем случае свободное падающее тело будет иметь максимальную скорость в тот момент, когда оно начнет поднимать своего спутника; далее ясно, что эта степень скорости не будет увеличиваться, так как устранена самая причина такого увеличения – собственный вес падающего тела, который больше уже не действует, ибо склонность его опускаться уничтожается сопротивлением другого тела его подъему. Вследствие этого сохранится максимальная степень скорости, и движение из ускоренного превратится в равномерное ‹…›» [там же, с. 590–591].

Так решает этот вопрос Г. Галилей. В действительности же скорость движения обоих тел будет равна половине максимальной степени скорости, достигнутой свободно падающим телом.

Очевидно, в своих рассуждениях Галилей допустил какую-то ошибку, и именно в рассуждениях. Ведь начинает он с описания непосредственно воспринимаемого и описывает правильно. Таким образом, исходный эмпирический материал зафиксирован правильно, а результат рассуждений ошибочный. Значит, ошибку надо искать где-то в ходе самих рассуждений, и формальная логика не может не признать эту задачу «своей». Но как найти эту ошибку? Единственное, что может предложить для этого формальная логика, – закон достаточного основания. Но, чтобы применить этот закон, надо, прежде всего, разложить все рассуждение на умозаключения и суждения, а это оказывается исключительно кропотливой и трудоемкой работой. Более того, проделав этот труд, мы убеждаемся, что он был, кроме всего прочего, бессмысленным, так как обнаружить ошибку таким способом не удается. Расчленение при анализе было проделано Галилеем абсолютно правильно; оно просто не может решить поставленной задачи. Единственный вывод, к которому можно прийти в конце концов, что у Галилея были неправильные понятия, неправильное расчленение, а у Гюйгенса, решившего эту задачу, правильные. Чем были неправильны рассуждения Галилея, в чем состояла их неправильность, – на этот вопрос формальная логика уже не сможет ответить.

Представители формальной логики скажут, что тут дело не в форме, а в содержании, что Галилей вкладывал в свои понятия неправильное содержание, и что вообще анализ подобных «содержательных» ошибок – это не дело формальной логики. Но, собственно, об этом и идет речь, это и нужно уяснить. С понятиями формальной логики здесь ничего не сделаешь. А насчет того, в чем здесь состоит ошибка – в содержании или в форме, мы будем говорить еще особо.

Защищаемое нами положение о недостаточности традиционных понятий формальной логики вряд ли может вызвать возражения; тех же, кто возражает, вряд ли убедят примеры, сколько бы их ни было; мы приводим остальные примеры не столько для подтверждения выдвинутого положения, сколько для того, чтобы в общих чертах и примерно наметить направления и пути выработки новых понятий.

Представим себе, что учитель химии приносит на урок какое-то жидкое вещество и просит учеников сказать все, что они о нем знают. Ученик, вызванный к доске, берет лакмус и опускает его в принесенную учителем жидкость. Лакмус окрашивается в красный цвет, и ученик делает умозаключение:

«Это вещество окрашивает лакмус в красный цвет.

Все вещества, окрашивающие лакмус в красный цвет, суть кислоты.

Все кислоты содержат водород.

Это вещество содержит водород».

«Ну, что же, – скажет представитель формальной логики, – обычный полисиллогизм; представляется в виде двух силлогизмов первого модуса (Barbara)». И мы не будем с ним спорить. Да, это действительно так.

Представим себе далее, что ученику задана задача по физике: автомашина весом P движется вверх, на подъем, определяемый отношением l/h; требуется узнать, какую мощность N должен развить мотор автомашины, чтобы она могла двигаться вверх со скоростью v (рис. 2).

Рис. 2

Ученику известно, что мощность машины N = Fv, где F – движущая сила

Чтобы найти составляющие, например , ученик изображает вектором величину P и , после этого устанавливает подобие треугольников АВС и аbс и находит, что

Откуда

Если мы представим все эти мыслительные процессы в форме рассуждений, то получим примерно следующее:

– мощность машины равна произведению движущей силы на скорость движения;

– движущая сила равна сумме сил – скатывающей, трения и подъема.

Скатывающая сила может быть изображена вектором, направленным параллельно линии движения автомашины в противоположную сторону, и как вектор является составляющей вектора , направленного к земле.

Вектора и  образуют стороны треугольника авс.

Треугольники АВС и авс – прямоугольные и имеют взаимно перпендикулярные стороны.

Все прямоугольные треугольники со взаимно перпендикулярными сторонами подобны.

Треугольники АВС и авс подобны.

В подобных треугольниках отношения соответственных сторон равны.

Отношение к  равно отношению h к l и т. д.

Проделав некоторое насилие над суждениями об отношениях, фигурирующими в этих рассуждениях, формальный логик представит их в атрибутивной форме и скажет: «Ну и здесь то же самое: это рассуждение представляет собой последовательность ряда простых силлогизмов, а вы говорите, что система понятий формальной логики ограничена». Тем лучше, очень хорошо, что и здесь вы обнаружили силлогизмы, скажем мы и перейдем к следующему примеру.

Перед исследователем эмпирически выявленная связь между объемом и давлением газа. Ее нужно объяснить. Для этого исследователь вводит понятие о внутреннем строении газа, понятие о мельчайших частичках, из которых газ состоит. Давление газа представляется как результирующая «ударов» молекул, попадающих в единичную площадь стенки за единицу времени, а каждый «удар» представляется как удвоение произведения массы молекулы на ее скорость:

Если мы представим этот кусочек мыслительного процесса в форме рассуждений, то получим примерно следующее:

– давление газа на стенку сосуда равно сумме «импульсов», отдаваемых всеми молекулами, ударяющими в единицу площади стенки за единицу времени;

– импульс, отдаваемый единичной молекулой, равен удвоенному произведению массы молекулы на ее скорость;

– следовательно, давление газа на стенку равно сумме удвоенных произведений массы на скорость всех молекул, ударяющихся в единицу площади стенки за единицу времени.

Наконец, последний пример. В своей последней работе «Продуктивное мышление» известный немецкий психолог М. Вертгеймер приводит такой пример[90]90
  См. [Вертгеймер, 1987, с. 40–42]. Примеч. ред.


[Закрыть]. Он присутствовал на уроке, когда учитель объяснял, как вычисляется площадь параллелограмма:

Рис. 3

Учитель показал, что площадь параллелограмма равна площади прямоугольника АВСD, ввел понятия основания и высоты и дал формулу:

S = ah

Ученики проработали материал, умели вывести эту формулу и решить по ней задачу. М. Вертгеймер предложил классу несколько видоизмененную задачу. Этот же самый параллелограмм был нарисован так:

Рис. 4

И все ученики класса, – пишет Вертгеймер, – встали в тупик. Лишь после ряда наводящих вопросов некоторые из них сообразили, что задача решается так же, как и раньше.

Если мы будем представлять эти случаи в форме рассуждений, то как для первого, так и для второго случая получим одно и то же:

– площадь всякого параллелограмма равна произведению его основания на высоту;

– это – основание данного параллелограмма;

– это – высота данного параллелограмма;

– площадь этого параллелограмма равна их произведению.

И в то же время совершенно ясно, и растерянность учеников наглядно подтверждает это, что процессы мышления в этих двух случаях чем-то отличались друг от друга.

Теперь сравним между собой все приведенные примеры. С точки зрения формы, как ее понимает формальная логика, здесь различий нет. И в то же время легко заметить, что приведенные мыслительные процессы во многом отличны друг от друга.

Возьмем хотя бы те два силлогизма, из которых складывается первое из приведенных рассуждений. Что является основанием для первой посылки первого силлогизма? Наблюдаемый на опыте эмпирический факт. Вторая посылка выражает общее знание, заложенное в голове учащегося до начала опыта. Вывод представляет собой «включение» данного вещества в определенный класс, или «подведение» его под понятие кислоты. Это знание составляет одну посылку второго силлогизма. Вторая посылка – общее знание, а вывод – приписывание данному веществу определенных свойств, не обнаруженных в ходе опыта. Как видим, смысловая направленность этих рассуждений разная.

Мы еще более почувствуем эту разницу, если сравним первый пример со вторым. Ученик имеет описание какого-то реального процесса, ему заданы определенные величины, характерные для данной задачи, и определенные общие связи между механическими параметрами рассматриваемого процесса. Но чтобы решить задачу, этих связей недостаточно. Ученик изображает данные ему величины векторами, воспроизводит их пространственные взаимоотношения, находит их связь с другими пространственными величинами (l и h) и уже на основе этих связей определяет искомую величину.

Еще более отличается третий пример. Здесь исследователь гипотетически вводит какие-то образования (молекулы), из которых состоит рассматриваемое вещество (газ), конструирует эти частички, гипотетически приписывает им определенные свойства и точно так же гипотетически устанавливает связь между этими свойствами частичек и выделяемыми на практике свойствами больших масс газа. В чем основание всех этих мыслительных действий? По-видимому, его нужно искать вне самих этих рассуждений, в чем-то другом, и это другое в данном случае, во-первых, представляет наибольший интерес для логика как основание рассуждения, во-вторых, именно оно образует сердцевину и сущность мышления.

Теперь мы можем сделать общий вывод. Смысловое значение и смысловая направленность приведенных процессов мышления различна. Однако когда мы начинаем рассматривать их в свете традиционных понятий формальной логики, это различие исчезает. Между тем наша задача – исследовать и отобразить в мысли закономерности процесса мышления, все те особенности и различия, которые нам необходимы для понимания реальных процессов познания, для управления ими. Естественно, что в этих условиях встает задача: выработать новую систему исходных понятий логики.

Задача моего доклада – наметить некоторые общие идеи, в плане которых, на мой взгляд, можно было бы выработать эти исходные понятия.

3. Исходным понятием для любого логического исследования будет, прежде всего, понятие самого мышления. И здесь нужно понять, что само мышление как реальность составляет лишь одну сторону психической деятельности, лишь одну из психических функций и может быть отделена от других лишь в абстракции. Другими словами, как реальность, изолированная от других психических функций, мышление не существует.

Говоря о мышлении, мы имеем в виду определенную сторону психической деятельности человека. От чего мы отвлекаемся, выделяя мышление как таковое как предмет логики, какие связи при этом разрываем и как, – все эти вопросы, очевидно, должна исследовать психология. Она должна выяснить вопрос о взаимоотношении мышления с чувственностью, с волей, эмоциями и т. д.

Логика же должна твердо помнить, что ее предмет как определенное, ограниченное целое есть уже результат определенной абстракции. Выделяя из психики мышление, мы не просто выделяем какую-то часть психических процессов, а рассматриваем эту часть в определенной связи, именно как познание, как отражение. Мышление можно было бы рассмотреть и в другой связи, например, в связи с чувствами, но мы берем и рассматриваем его в одной, строго определенной связи – как отражение, и этот момент подчеркивается, когда мы говорим о познающем мышлении. Итак, предмет исследования логики – мышление как отражение.

4. В то же время, выделяя в абстракции познающее мышление как отдельную психическую функцию и ставя своей задачей ее исследовать, мы должны начать с чего-то непосредственно данного, непосредственно воспринимаемого. И когда мы ставим вопрос, в чем же выражается мышление, какое или какие непосредственно воспринимаемые явления должны анализироваться при исследовании мышления, оказывается, что таким явлением служит прежде всего язык.

Это не значит, что исследование мышления должно начинаться обязательно с исследования языка и им ограничиваться. Отнюдь нет. Но язык есть одна из тех форм, в которой мышление выражается, – с этим согласятся все, и исследование мышления можно начать с исследования языка, поскольку это является непосредственно данным. Во всяком случае, мышление как таковое, само по себе, как реальность непосредственно нам не дано. Чтобы его обнаружить и выделить как особый предмет исследования, надо проделать определенный мыслительный процесс: надо перейти от того, что нам дано непосредственно, но не является мышлением, к мышлению, которое непосредственно нам не дано. Я специально так подчеркиваю этот момент, так как от его понимания зависит понимание и всего остального.

5. Анализ вообще всех существующих форм выражения мышления приводит к выводу: все они носят знаковый характер. Это понятие – знака – включает в себя два момента: во-первых, оно означает, что то явление, в котором выражается мысль, само по себе, как таковое, как природное явление не имеет ничего общего с тем, что в этой мысли отражается (Маркс)[91]91
  Ср.: «название какой-либо вещи не имеет ничего общего с ее природой» [Маркс, 1960, с. 110].


[Закрыть], с теми объектами, отражением которых служит эта мысль; во-вторых, в понятие знака включается, что он может существовать и существует независимо от человека, сам становится реальным объектом, которым можно оперировать, который можно исследовать со стороны его материальных возможностей[92]92
  В знаковых образованиях существуют свои различия. Так, например, есть «чистые» знаки, материя (то есть природа) которых никак не связана с процессом отражения, не играет в нем никакой самостоятельной роли (например, алгебраическая символика). Другое дело в геометрии. Ее конструкции, ее фигуры – это прежде всего форма выражения определенных абстракций. В природной действительности таковых не существует, и в этом смысле все эти фигуры являются не чем иным, как знаками. Но, с другой стороны, это объективные образования, сохраняющие определенные пространственные свойства и связи. Поэтому исследование объективного мира здесь выступает в форме исследования тех абстрактных знаковых образований, которые созданы геометрией и которые замещают реальную природу, выступает как исследование природы этих конструкций. Эта двойственность геометрических образований создает определенные трудности в их исследовании. Вообще, в дальнейшем необходимо будет специально исследовать типы существующих знаков.


[Закрыть] и т. д. и т. п.

Переходим к другой стороне этого же вопроса. Вот перед нами две группы знаков:

1) кислота;

2) გიჟი.

Вторая группа как знаковая группа ничем не отличается от первой. И тем не менее, первую мы все понимаем, а вторую нет. Это можно объяснить только одним способом: ни в одной из этих знаковых групп, рассматриваемых как таковые, нет мышления. Мы понимаем первую знаковую группу только потому, что за ней есть еще что-то, что, собственно, и делает ее формой выражения мысли. А вторая группа (для нас во всяком случае) этого чего-то не имеет. Отсюда следует первый вывод. Сами по себе, рассматриваемые изолированно, знаки мышления не есть отражение действительности. Сама по себе знаковая система языка не есть мышление. И если здесь написано: «кислота содержит водород», то это прежде всего, само по себе, не мысль, не понятие и не суждение, а группа знаков. Чтобы эта группа знаков стала выражением мысли, отражением, за ней надо вскрыть еще нечто, что, собственно, и делает ее формой выражения мысли.

Всякий знак или их группа становятся выражением мысли только тогда и в том случае, когда она получает или имеет смысл, когда знаки имеют значение. Знаки первой из приведенных мною выше групп имеют смысл, и потому они нечто отражают. Знаки второй группы не имеют за собой смысла и поэтому ничего не отражают.

Встает вопрос: что такое смысл? Ведь именно в нем заключена, по-видимому, сущность мышления. Более того, именно этот смысл традиция отождествила с мышлением. Смысл и мышление – одно и то же, а язык, знаковая система, согласно традиционному пониманию, есть лишь внешняя форма выражения мыслей. Значит, исследование мышления и будет исследованием этого смысла с традиционной точки зрения.

Итак, что такое этот смысл и как его исследовать?

Вся предшествующая философия, психология, а частично и языкознание искали этот смысл, это значение в каких-то субстанциональных образованиях, то есть в образованиях, лежащих наряду со знаками и равноправных с ними в смысле вещественного существования. И в этом, на наш взгляд, состояла кардинальная ошибка этих наук.

Анализируя мышление, эти науки прежде всего расчленяли все мышление на собственно мышление и язык, форму его выражения, слово – на знак и значение, причем, обе выделенные в исследуемом объекте части: мысль и язык, значение и знак – рассматривались как однородные, самостоятельно существующие и равноправные в смысле субстанциальности образования; с этой точки зрения знак есть реальный природный процесс и значение есть другой, но такой же реальный, природный, субстанциональный процесс, существующий обособленно и наряду со знаком.

Такой подход к анализу мышления вообще и всякого слова в частности, казалось бы, подтверждается тем, что любое слово, взятое само по себе, как природное явление, то есть как движение, звук или письменный знак, не имеет ничего общего с природой обозначаемого им объекта. Знак вообще и слово в частности получает смысл и значение лишь тогда, когда оно связано с соответствующими восприятиями и представлениями. Значение знаков языковой системы, таким образом, заключено в процессах чувственности, а последние являются такими же субстанциальными, вещественными элементами, как знаки, и лежат, действительно, «наряду» с последними. Однако это рассуждение справедливо лишь для некоторых видов знаков. Его ограниченность становится ясной уже после самого поверхностного взгляда на современное научное мышление. Ведь очень много знаков – большинство современных научных терминов, схем, формул и т. п. – не связаны непосредственно с ощущениями, восприятиями, представлениями и не имеют никаких непосредственно им соответствующих чувственных эквивалентов. Значение таких знаков не может заключаться в чувственных субстанциальных процессах, но в то же время лежит в рамках сознания (с точки зрения традиционного анализа, есть сама мысль) и должно быть там обнаружено. Так как никаких других субстанциальных элементов, могущих служить значениями для знаков языка, в сознании найти не удается, приходится предположить, что значение слов лежит в чем-то другом, что не может рассматриваться как субстанциальное образование.

Мы приходим к выводу, что значение, смысл знаков заключен в отношении их к объектам действительного мира и представляет собой, следовательно, связь особого рода. Сама по себе знаковая система мышления не имеет ничего общего с объектами, отражением или изображением которых она служит. Знаки языка, формулы и конструкции являются отражением лишь постольку, поскольку они «отнесены» к определенным объектам: вне этого отнесения они не являются отражением. Таким образом, специфику и сущность мышления, на наш взгляд, образует особая связь знаковой системы с объектами. Мы будем изображать ее формулой:

О – З. С.

^{(объект – знаковая система)}

или связью:

О – Ч – З. С.

^{(объект – чувственность – знаковая система)}

И то, что смысл и значение отдельный знак или знаковая система получают благодаря «отнесенности» к чему-то другому, благодаря определенной связи подтверждается примером, который мы уже разбирали:

1) кислота;

2) გიჟი.

Для людей, знающих грузинский язык, эта группа знаков с самого начала имела смысл и значение, а для всех остальных она получит смысл и значение, когда я скажу, что это слово обозначает «сумасшедший», то есть когда я свяжу эту группу символов с группой знаков «сумасшедший», а вы благодаря тому, что слово «сумасшедший» уже связано у вас с чем-то другим, с какими-то объектами, сможете и эту группу соотнести с определенными объектами действительного мира.

Всякий вид отражения предполагает отнесенность образований, составляющих форму этого вида отражения, к объектам. Мышление представляет собой отнесение особого рода, особый вид связи, сначала строящийся на основе чувственности, потом – перерабатывающий, изменяющий его, но ни в коем случае не сводимый к формам чувственного соотнесения. Поэтому, характеризуя эту связь просто как отнесенность, мы еще не раскрываем специфику мысленной связи: последняя должна быть еще исследована особо.

И я хочу специально подчеркнуть, что, хотя часто специфически мыслительная связь и осуществляется через чувственную, но это уже другая, переработанная чувственность, и что дело здесь поэтому совсем не в чувственности. Когда мы говорим о партах и досках, тогда процесс отражения происходит так, что мы связываем соответствующие слова с какими-то чувственными образами, а потом через чувственные образы связываем их с определенными объектами. Но даже и здесь, как я постараюсь показать в дальнейшем, дело совсем не в чувственных образах, и смысл, значение соответствующих слов заключены не в этих чувственных образах. Тем более, когда я говорю слово «сумасшедший», дело обстоит не так, что присутствующие здесь представляют себе какого-то сумасшедшего, а значительно сложнее. Я, например, никогда в жизни не видел сумасшедших, не видел их в кино, разве только на картинке. Но существует масса слов, которые с картинкой не соотнесешь. Когда мы говорим о «капитале» мы не можем его себе представить. Мы можем представить себе фабрику, капиталиста, рабочего, рантье и т. п. Но все это не капитал, и соответствующие всем этим словам представления не составят содержания понятия «капитал». Очевидно, смысл, содержание этого понятия заключены в чем-то другом. Когда мы говорим «энергия», то ни один человек не может себе представить эту энергию, но все мы имеем понятие о ней, знаем смысл этого слова. Очевидно, этот знак тоже соотносится с действительностью. Но эта система отнесений настолько опосредована, настолько сложна и чувственные образы играют здесь столь малую роль, что искать в них смысл и значение этого понятия ни в коем случае нельзя.