Читать книгу "Теоретико-мыслительный подход. Книга 1: От логики науки к теории мышления"

Мне кажется, что в возникших здесь у нас спорах проявились, может быть и неосознанно, два различных подхода к исследованию. Я бы сказал: два принципиально различных подхода. Кратко характеризуя это различие, можно было бы сказать: один исходит из реального объекта, другой – из высказываний о нем.

Перед нами определенный реальный объект: мышление. Он дан нам эмпирически как масса различных единичных исследований, рассуждений. Мы исследуем их, применяя уже сложившееся понятия. Но мы исследуем объект, а это значит, что мы постоянно проверяем, правильны ли наши понятия, постоянно видоизменяем их, а часто и совсем отбрасываем. Мы исходим из эмпирически данного нам объекта, исследуем различные его проявления, расчленяем объект, выделяя различные его стороны и, в соответствии с производимым расчленением, определяем понятия. При таком подходе к исследованию не может возникнуть вопрос, что такое то или иное введенное понятие. Здесь стоит только один вопрос: что есть исследуемый объект? Производя то или иное расчленение объекта, мы тем самым определяем вводимые в ходе этого расчленения понятия. Можно спорить по поводу самого расчленения, можно оспаривать правильность тех или иных определений. Но при таком подходе не может возникнуть такое положение, когда исследователь не может объяснить, что обозначает термин, который он постоянно употребляет.

При втором подходе к исследованию определяющим и фактически единственным материалом является система сложившихся понятий. Она совершенно закрывает реальный объект. И здесь основной вопрос не что есть исследуемый эмпирически данный объект, а что такое то или иное из имеющихся уже понятий, каково их содержание. Другими словами, основная задача здесь состоит в том, чтобы наполнить каким-то содержанием термины, полученные в наследство от предшествующих мыслителей.

Первый подход – это движение от эмпирически данного объекта к понятию, или – от объекта, данного в нескольких понятиях, к новому понятию об этом объекте, второй – это движение от уже имеющегося понятия к объекту.

В первом случае задача исследования формулируется так: изучать эмпирически данный материал, действительность, во втором случае: мысли классиков науки по поводу этой действительности. В первом случае определяющий материал – конкретные науки, практика современного мышления, во втором случае – история философии, логика Гегеля.

В первом случае все определяет исследуемая действительность, во втором – все определяют высказывания авторитетов. В первом случае задача исследователя состоит в том, чтобы как-то по-новому расчленить исследуемый объект, во втором случае задача состоит в том – и на это тратится вся энергия исследователя, – чтобы как-то согласовать противоречащие друг другу высказывания авторитетов.

Я не хочу, чтобы меня поняли неправильно. Я не против авторитетов. Наоборот, я за то, чтобы тщательно изучать и продумывать все то, что создано классиками науки. Только при этом условии мы сможем быстро двигаться вперед в познании нашего предмета, не повторяя ошибок прошлого. Но я против того, чтобы изучение истории нашей науки превратилось в самоцель и заслонило бы собой действительную задачу и действительную работу: изучение эмпирически данного нам объекта. И кроме того, я абсолютно убежден, что действительное изучение мыслей классиков возможно только при непрестанном соотнесении их понятий с действительностью, только при самостоятельном исследовании объекта. Чтобы глубоко понять Гегеля, надо прежде всего исследовать, анализировать реальную мыслительную практику. Без этого можно усвоить в лучшем случае гегелевскую терминологию, но никак не его мышление. И потом, нельзя забывать, что при таком исследовании определяющим должна всегда оставаться сама действительность, а не те или иные высказывания авторитетов. Это значит, что с самого начала должна быть взята установка на создание новых понятий, более соответствующих действительности.

Спорить о каких-либо вопросах с людьми, придерживающимися второго направления в исследовании, невозможно. Выходит, например, Межуев и говорит: нужно исследовать категории, нужно заниматься «категориальной логикой», а вы этим не занимаетесь. Может быть, это действительно так, может быть, нужно заниматься именно и в первую очередь категориальной логикой, может быть, мы ей не занимаемся, а может быть, мы занимаемся именно ей. Все это нужно серьезно обсудить и выяснить. Но как это можно сделать, когда Межуев не может сказать, что такое категория, он не может сказать, что он понимает под этим словом. И, что удивительно, в такое же положение попал Давыдов. Говорит, что нужно заниматься категориальной логикой, а на вопрос, что он понимает под категорией, отвечает, что он вообще не любит давать определений. В конце концов после многочисленных вопросов Межуев дает перечисление: категория – это единичное и общее, случайность и необходимость и т. п. Но это же детский разговор. Проблему, поставленную Гегелем как проблему единичного и общего, мы признаем, правда, в другой форме – как проблемы вещи и свойства, целого и части, элемента и связи и т. д. и ей мы занимаемся[105]105
  См., например, диссертацию А. А. Зиновьева [Зиновьев, 1954].


[Закрыть]. Но даже если бы мы не признавали этой проблемы и других, перечисленных Межуевым, то это еще совсем не доказывало бы, что мы вообще не занимаемся тем, что они называют категориями. Это доказывало бы только то, что мы не занимаемся гегелевскими категориями и не признаем гегелевского понимания категорий. Может быть, мы занимаемся именно категориями, категориальной логикой. Но этого нельзя выяснить, потому что сам Межуев не может сказать, что он понимает под категориями. Как это возможно? – спросите вы. Это не только возможно, это вполне естественно для людей, изучающих не эмпирически данный объект, а высказывания об объекте.

Гегель изучал объект, и у него термин имел смысл и определенное значение в системе применяемого им расчленения объекта. Межуев никакого эмпирически данного материала не изучает, он изучает Гегеля, но усваивает оттуда не понятия, а одну терминологию. Поэтому он и не может ответить на вопрос, что такое категория, о которой он постоянно говорит; а перечисляет те стороны мышления, которые исследовал и выделил в своей системе логики Гегель. Это и есть для него категории. Ну, а что делать дальше? Дальше остается только одно – и, надо прямо сказать, довольно скучное занятие – во-первых, искать все новые и новые «подходящие» примеры для гегелевских понятий, во-вторых, насильственно втискивать новый мыслительный материал, новые стороны мышления в прокрустово ложе гегелевских понятий. И надо прямо сказать, что ни то ни другое не имеет ничего общего с действительной наукой. Этот путь не для нас. Если мы хотим заниматься действительной наукой, нам надо обратиться, прежде всего, к какому-либо эмпирическому материалу, к современной мыслительной практике.

2. Второй вопрос, на котором я хотел бы остановиться, это вопрос об отличии точки зрения, изложенной в докладе, и теории номинализма. (Это по поводу замечания Е. К. Войшвилло.)

Если воспользоваться здесь выражениями Л. С. Выготского, можно сказать, что в истории науки все попытки решить проблему взаимоотношения языка и мышления колебались всегда и постоянно от самых древних времен и до наших дней между двумя крайними полюсами – между отождествлением и полным слиянием мысли и языка и между их столь же абсолютными, столь же полным разрывом и разъединением[106]106
  Ср.: «Если попытаться в кратких словах сформулировать результаты исторических работ над проблемой мышления и речи в научной психологии, можно сказать, что все решение этой проблемы, которое предлагалось различными исследователями, колебалось всегда и постоянно – от самых древних времен и до наших дней – между двумя крайними полюсами – между отождествлением и полным слиянием мысли и слова и между их столь же метафизическим, столь же абсолютным, столь же полным разрывом и разъединением» [Выготский, 1956, с. 44].


[Закрыть]. Если под номинализмом понимать первую крайнюю точку зрения, то дать ответ очень просто. Это была ошибочная концепция и точка зрения; изложенная в докладе не имеет с ней ничего общего. Там мышление просто отрицалось, здесь же утверждается, что мышление и язык это разные «вещи», что знаки сами по себе не есть понятия, что мышление есть особая деятельность, отличная от речевой деятельности вообще и от процессов речевой коммуникации, в частности, что процессы мышления должны выражаться в особых абстракциях, которые не имеют ничего общего с абстракциями, в которых мы исследуем знаки языка и т. д. и т. п.

Но точно так же, как ошибочную мы должны были бы охарактеризовать и вторую крайнюю точку зрения, разделяющую язык и мысль, и в этой связи мы должны были бы реабилитировать номинализм. Его решение было ничуть не более ошибочно, чем противоположное.

В чем же состоит действительное решение вопроса? На наш взгляд, это решение состоит в последовательном проведении введенного нами различения знания и процессов познания. Нам кажется, что если удается последовательно провести это различение, то противоположность между указанными двумя точками зрения будет снята. И в этом плане предлагаемое нами решение согласуется с общим принципом разрешения антиномий: вводится такое различение, которое снимает противоречие, делает оба утверждения совместимыми. Если мы берем мышление как знание, то оно выражается в знаках языка (и вообще в символике), и ничего другого нет. Если мы берем процесс познания, то он отличен от языка вообще и от процесса языкового общения, в частности; даже более того – не имеет с ними ничего общего. Таким образом, как первая точка зрения на проблему взаимоотношения языка и мысли – номинализм, так и вторая точка зрения были одинаково неправы или, если хотите, одинаково правы, и их противоположность снимается вводимым разделением мышления на знание и процесс познания.

3. В этой связи я хотел бы сказать несколько слов о возражениях Маркуша против этого различения. В абстрактной форме я готов согласиться с тем, что в некоторых случаях расчленение мышления на образы, знание и процессы, деятельность, познание может оказаться ненужным. Как и всякий другой способ расчленения, это расчленение носит односторонний характер и необходимо для решения вполне определенных задач. Вполне возможно, что в логике могут возникнуть такие задачи, когда это расчленение окажется не только ненужным, но, возможно, даже и вредным, но я пока таких задач не знаю, и никто из выступавших с критикой их не указал. Более того, как это правильно показал Мамардашвили, Маркуш, критиковавший это различение, сам постоянно им пользуется, когда говорит о знании и принципах построения знания. Эти принципы построения знания есть не что иное как принципы движения от одной стороны к другой.

4. Несмотря на то, что в ответах на вопросы очень много внимания уделено понятию формы и было показано, что с точки зрения вводимых различений и определений все эти споры о формах мысли, об их содержательности или бессодержательности потеряли всякий смысл, несмотря на это, упреки в формализме были сделаны. Если раньше я пытался объяснить это недостатками собственного изложения, то теперь я могу объяснить это только одним: нежеланием понимать. С точки зрения доклада то, что отражает или выражает какое-то содержание, и есть форма. Никаких других форм я не знаю. Вопрос о том, отражают или не отражают объективный мир «мыслительные действия» человека, есть другой вопрос, он не имеет ничего общего с вопросом о содержательности мысли, то есть [содержательности] форм знания, и не надо эти вопросы путать друг с другом. Речь может идти о том, отражают или не отражают объективный мир «действия» мышления, и только в этой простой и новой постановке вопроса может идти борьба. Но я уверен, что здесь борьбы уже не будет: вопрос настолько ясен, что вряд ли кто-нибудь возьмется защищать тезис, что деятельность человека отражает объекты (если понимать под отражением то, что под этим словом принято обычно понимать в науке).

5. Следующий вопрос, о котором я бы хотел сказать, это вопрос о процессах соотнесения символики с объектами. Надо прямо сказать, что именно в этом вопросе лежит узел всех проблем логики и сущность «нового» понимания мышления как деятельности. От решения этого вопроса зависит все остальное, или, вернее, решение этого вопроса есть решение всех остальных. Именно здесь нужно искать решение той проблемы, которая была поставлена в борьбе двух философских школ – французского материализма и немецкого классического идеализма, – проблемы активности сознания. Именно потому, что этот вопрос является исключительно трудным, исключительно сложным и разветвленным, я не хотел затрагивать его в докладе, хотя понимание смысла выдвинутых положений зависит от понимания этого вопроса. Тем более, я не смогу осветить этот вопрос в заключительном слове, но наметить некоторые основные идеи, по-видимому, необходимо.

А. Прежде всего необходимо рассмотреть, как подходили к вопросу об отражении французские материалисты и немецкие идеалисты. И те и другие начинали анализ со связи «объект – сознание – субъект». Для французских материалистов исходным был объект. Он действует извне на субъект и вызывает в нем образ. Каков объект, таков и образ. Тот факт, что характер образа зависит не только от характера объекта, но и в еще большей степени от «способностей отражения» субъекта, этот факт оставался для них, по существу, в тени. Проблемой развития способностей отражения они не занимались и вообще не осознавали значения вопроса о том, как происходит отражение.

В противоположность французскому материализму немецкая классическая философия выдвинула принцип активности сознания, но в той форме, как он был выдвинут, этот принцип привел, с одной стороны, к утверждению априорности форм сознания (Кант), с другой – к отрицанию объективного мира (Фихте, Шеллинг, Гегель). Для нас одинаково неприемлемы как точка зрения французского материализма, так и точка зрения немецкого идеализма.

Б. Чтобы решить этот вопрос, мы должны взять не связь «объект – сознание – субъект», а связь «объект – субъект», причем субъект должен быть взят как активно действующий, деятельный субъект. Таким образом исходная связь – «объект – деятельность субъекта».

Деятельный субъект должен быть взят, во-первых, как «набор» потребностей, во-вторых, как «набор» действий, с помощью которых эти потребности удовлетворяются, в-третьих, как набор способностей ощущать, то есть получать различные возбуждения от строго определенной группы раздражителей.

В. Процесс психического взаимодействия субъекта с миром идет схематически следующим образом:

Рис. 11

Объект вызывает ощущение. Под определяющим воздействием потребностей происходит выбор тех действий, которые ведут к удовлетворению этих потребностей. Действия связаны с представлениями объектов, которые могут удовлетворить эти потребности. Происходит «сопоставление» этих представлений с полученными ощущениями или восприятиями. Это сопоставление происходит так, что одни действия «запираются», а другие «отпираются». Простейшей моделью этого является схема счетно-решающей машины, построенной по принципу «да – нет» (отсюда те параллели между мозгом и счетно-решающими машинами, которые сейчас так любит проводить кибернетика).

Если мы возьмем более сложный пример сознательного взаимодействия, то там, кроме соотнесения в плане

имеет место и другое соотнесение – соотнесение одних символов с другими, или замещение одних символов другими:

Рис. 12

Всякое понятие представляет собой определенным образом организованную совокупность символов, в конечном счете связанную с определенными практическими действиями.

Нужно отметить, что, безусловно, современные счетно-решающие машины дают нам некоторые упрощенные модели мозга, а деятельность этих машин дает нить для понимания деятельности сознания вообще и процессов соотнесения, в частности.

6. В этой связи я хотел бы остановиться на некоторых моментах выступления Алексеева, которые вызвали критические замечания. Вопрос шел о создании символической системы.

Представьте себе, что перед вами объект, который надо воспроизвести в мысли, то есть в символической системе. Этот процесс может идти различными путями. Во-первых, можно взять уже готовую символическую систему и посмотреть: может быть, она подойдет для изображения данного объекта. И так делается[107]107
  См., например, [Ольсон, 1947].


[Закрыть]. Второй случай: объект уже отражен в одной символической системе. Берут вторую, более развитую, расчлененную систему, определенным образом связывают ее с первой, а тем самым и с исследуемым объектом. Так возникла, например, аналитическая геометрия. Исследованием этих вопросов занимается, например, В. Садовский, и я думаю, что в следующем семестре он нам об этом расскажет.

Можно, как это делалось раньше, открывать по одному свойства исследуемого объекта и отдельные связи между ними и постепенно строить символическую систему. На это уходило 50—100–200 лет. Теперь так не поступают. Теперь наука заготавливает символические системы заранее, впрок, а потом уже их употребляют к тому или иному случаю. Так было с теорией групп, так было с теорией спиноров Э. Картана, так происходит сейчас буквально каждый раз. Более того, математика разработала общие принципы построения таких систем[108]108
  См., например, работы П. Л. Чебышёва, а также [Марков, 1954].


[Закрыть].

7. Следующий вопрос, на котором, я считаю, необходимо остановиться, это вопрос о процессах мысли: об операциях, приемах и способах. Он обсуждался здесь явно недостаточно, по-видимому, потому, что и в самом докладе эта часть изложена слишком абстрактно. Но я думаю, что следующие доклады, посвященные именно этим вопросам, «снимут» этот недостаток.

При обсуждении указанных понятий – операции, приема, способа – возник вопрос, что главное. Кто-то сказал, что докладчик видит главное в операциях мышления, которые и надо искать в первую очередь. Мамардашвили в своем выступлении отверг точку зрения о «главенстве» операции и сказал, что главное – это прием. Грушин «зачеркнул» и то и другое и в качестве «главного» выдвинул способ исследования. Если к этому добавить, что Алексеев отверг все введенные понятия – операции, приема и способа – на том основании, что они определены через понятие процесса, и само понятие процесса определено, на его взгляд, неправильно, если добавить, что Маркуш вообще отрицает возможность найти и выделить в мышлении моменты, общие для разных процессов, моменты такого типа, как операции, приемы и способы, то в целом получается «букет», казалось бы, противоречивых и исключающих друг друга точек зрения. Но этого противоречия на деле нет.

Во-первых, потому, что сама постановка вопроса о главном неправильна. В зависимости от того, какая у нас задача исследования, в зависимости от того, на каком этапе находится само исследование, различные моменты и стороны мышления становятся главными. Рассмотрим это подробнее.

В процессе практической деятельности человек имеет дело всегда с единичностями. И поэтому ему важно понять именно единичности: понять, с тем чтобы знать, как с ними действовать в том или ином случае. Но при этом он должен уметь понять любые и всякие единичности, с которыми он может встретиться. Для этого в том, с чем он имел дело, в том ограниченном круге единичностей, которые попали в сферу его прошлого опыта, человек должен найти ключ к пониманию всего остального, к пониманию всего того, с чем он еще только может встретиться. Так формулируется задача в идеале, но и практически человек стремится именно к этому.

Чтобы решить эту задачу, человек должен выделить в том, с чем он имеет дело, такие стороны, которые будут и у тех единичностей, с которыми ему еще только предстоит встретиться, такие стороны, на основе которых можно было бы понять все остальное. Человек должен выделить общее и сущностное. Выделенные с этой целью общие и сущностные стороны объектов определенного рода образуют «аппарат» абстракций человеческого мышления.

Эти стороны сами по себе, как правило, не дают еще понимания реально существующих единичностей, с которыми может столкнуться человек, но они образуют основу, с помощью которой в ходе определенных процессов мышления в сравнительно короткий срок можно эти вновь появляющиеся единичности понять.

Человек, вооруженный знанием общих и сущностных сторон того, с чем он уже имел дело, подходит к объяснению всего того, с чем он сталкивается вновь. И только благодаря этим уже имеющимся знаниям общего и сущностного ему удается более или менее успешно решить эту единственную практически важную для него задачу – объяснить единичности.

Таким образом, процесс понимания окружающего распадается на две обособленные во времени части: первая – выделение в совокупности данных единичностей общих сторон. Вторая – объяснение на основе этих общих сторон вновь данных единичностей.

Каждый из этих этапов складывается из определенных процессов мышления и, по-видимому, из разных процессов. Первые можно было бы назвать исследованием объекта с целью образования (конструирования) «аппарата» абстракции мышления; второе – объяснением объекта на основе готового «аппарата» абстракций.

Процессы «конструирования» и процессы «объяснения» – будем называть их так для краткости – взаимосвязаны и предполагают друг друга. Мы не можем воспроизвести в мысли ни одного конкретно данного единичного объекта, не построив предварительно необходимого аппарата абстракций. В то же время конструирование аппарата абстракций нужно только для объяснения единичностей, и он строится в соответствии с требованиями этого объяснения. Такая взаимосвязь и взаимообусловленность этих процессов не исключает их относительной самостоятельности, хотя практически человека может интересовать только объяснение единичностей – исследования, конструирующие аппарат абстракций, обособились и составляют особый раздел науки.

В обоих случаях – как при «конструировании», так и при «объяснении» – результатом завершенного процесса является система абстракций. Но, очевидно, характер этих систем, принципы их построения, будут различными. Система, возникающая как результат процессов «объяснения», изображает единичный объект, его стороны и их взаимосвязь. Ее задача – как можно точнее воспроизвести этот объект в мысли. Поэтому элементы этой системы должны соответствовать элементам самого единичного объекта, ее связи – связям объекта. Система, выражающая аппарат абстракций науки, должна воспроизвести в мысли стороны, общие для всей совокупности единичностей данного рода. Совершенно очевидно, что эта система не может строиться как отражение какого-либо единичного объекта. Ее элементы не могут быть элементами какой-либо определенной единичности, ее связи не могут воспроизводить связи этой единичности. Но точно так же эта система не может быть простым перечислением абстракций, входящих в аппарат данной науки и возможных связей между ними. Она не может быть неорганизованной совокупностью, ибо стороны любого объекта всегда находятся в определенной связи друг с другом, взаимообуславливают и взаимопредполагают друг друга. Эти связи накладывают определенный отпечаток на сами стороны, и вне этих связей эти стороны перестают быть тем, что они есть, не могут существовать и осуществляться. В таких условиях понимание вновь появившейся единичности зависит не только от знания ее возможных сторон, но и от знания тех связей, в которых эти стороны существуют и проявляются. А это, в свою очередь, создает определенную зависимость в порядке выявления этих сторон, в условиях их понимания, – зависимость, которая должна быть отражена в тех знаниях, с которыми мы подходим к изучению вновь появляющихся единичностей. Поэтому система, выражающая «аппарат» абстракций науки, должна быть именно системой, то есть определенным образом организованной совокупностью.

Мы оставляем в стороне «объясняющие» процессы мышления и будем говорить только о «конструирующих». Результатом этих процессов является определенная система абстракций. Чтобы построить эту систему, воспроизводящую в мысли общие и сущностные стороны какой-то совокупности объектов, необходимо:

• во-первых, выделить и зафиксировать в абстракциях отдельные стороны этих объектов;

• во-вторых, выделить и зафиксировать в абстрактных положениях[109]109
  «Абстрактным положением» мы называем отражение в мысли связи двух выделенных сторон целого. К абстрактным положениям могут относиться, например, постулаты, теоремы, законы, формулы и т. п.


[Закрыть] отдельные связи сторон этих объектов;

• в-третьих, всю эту совокупность выделенных поодиночке сторон и связей объектов связать между собой и представить как единое целое, как систему.

Процессы мышления, посредством которых мы решаем две первых задачи, во всяком случае на первый взгляд, представляются преимущественно аналитическими процессами. Процессы мышления, необходимые для решения третьей задачи, представляются как преимущественно синтетические. В итоге анализа мы получаем совокупность не связанных друг с другом абстракций и абстрактных положений, отражающих отдельные стороны и отдельные связи сторон объектов. В итоге синтеза мы получаем систему, то есть определенным образом организованную совокупность абстракций и абстрактных положений, представляющую объект исследования в виде единого сложного целого.

После всех этих предварительных замечаний мы можем вернуться к вопросу о процессах, операциях, приемах и способах мышления. Процессы мышления суть реально существующие и данные нам как единичности объекты, причем нам всегда дана какая-то ограниченная и весьма небольшая – в сравнении с их общим числом – часть. Эта часть подлежит исследованию в плане тех задач, о которых мы говорили выше. А это значит, что в данных нам процессах мышления нужно прежде всего выделить их общие и сущностные стороны. Отрицать такую возможность, значит отрицать возможность науки вообще. И, по-видимому, Маркуш отрицает не вообще возможность выделить какие-то общие стороны, а возможность выделить стороны такого типа, о которых мы говорили, то есть операции, приемы и способы. Но тогда его возражения должны были бы быть построены иначе.

Итак, вопрос: каковы будут те общие и сущностные, то есть определяющие все остальное, моменты, общие и сущностные стороны, которые мы должны искать в единичных процессах мышления?

Мы совершенно не отрицаем того, что такими сторонами могут быть внешние свойства, но мы в то же время утверждаем, что такими сторонами, наряду с внешними свойствами, являются и составляющие элементы процессов мышления. И совершенно напрасно Маркуш датировал эту мысль XVII веком. Она возникла значительно раньше – это идея атомизма, это один из принципов, на которых строится вся современная наука.

В качестве примера я хотел бы привести химию. Имеется масса различных тел. До определенного момента химия шла тем путем, что выделяла в этих телах сходные свойства и по ним классифицировала тела. Но потом удалось, с одной стороны, разложить все эти тела на «простые» составные части, на элементы, с другой – представить все эти тела как комбинации этих элементов и вывести внешние свойства тел из свойств элементов, причем число элементов оказалось значительно меньшим, чем число различаемых тел.

Этот способ исследования имеет свои недостатки и должен быть дополнен рядом других способов, но, как показывает история химии, дальнейшее развитие возможно только в русле этого способа – в русле теории строения [вещества]. И в этом, собственно, и состоит основная мысль доклада: все единичные процессы мышления можно разложить на конечное, сравнительно небольшое число элементарных процессов, операций, и представить все процессы мышления как комбинации этих операций. Отсюда и мысль об «алфавите» операций, который соответствует таблице элементов в химии. Только принцип построения этой таблицы – алфавита – должен быть другим.

Пока и поскольку перед исследователем стоит задача разложить единичные процессы мышления на их элементы, операции, до тех пор и постольку понятие операции является «главным».

Но сам по себе «алфавит» операций не дает еще полного «аппарата» абстракций науки. Последний должен представлять собой определенным образом организованную совокупность или систему. И здесь мы переходим к понятиям приема и способа. Мы связываем операции в приемы, приемы в способы, и здесь, в процессе синтеза, «главными» становятся эти понятия. Мы не можем сейчас подробно обсуждать принципы связи операций в приемы и приемов в способы – эта тема требует специальной разработки, – но некоторые из этих принципов нужно указать, чтобы устранить некоторые возникшие недоразумения.

Так, например, Маркуш, характеризуя диалектическую логику и противопоставляя ее тому, о чем говорилось в докладе, указал на три момента: диалектическая логика должна быть содержательной, исторической, она должна быть наукой о переходах от одной категории к другой. Собственно, я сам называю диалектической логикой другое: часть логики, занимающуюся категориями связи и развития и приемами, с помощью которых связь и развитие исследуются. То, что Маркуш называет диалектической логикой, я называю просто логикой, основывающейся на диалектическом методе, и я совершенно согласен с тем, что логика, если пользоваться терминологией Маркуша, должна быть содержательной, исторической наукой о переходах от одной категории к другой. Только я пользуюсь другими терминами, выражаю все это в другой терминологии и подробно не останавливался на этом, поскольку доклад был посвящен прежде всего процессам анализа мышления. А все то, о чем говорит Маркуш, есть принципы синтеза, принципы построения теории логики. Здесь главными являются понятия приема и способа. Операции мышления должны объединяться в приемы и способы в соответствии с историческим развитием а) содержания мышления, б) форм понятия, то есть в соответствии с историческим переходом от одной категории к другой.

Значит, логика должна быть содержательной, и никакой другой не может быть. Она должна быть исторической, то есть как теория она должна быть построена в соответствии с историческим принципом, но изучать она должна не только категории и их переходы, но и приемы, способы исследования, с помощью которых мы познаем содержание и выражаем его в определенных категориях.

9. В этой связи я хочу сказать несколько слов специально по поводу выступления Маркуша. У нас с ним нет противоречий. У нас есть различия в терминологии, различия во многих понятиях. Но у нас нет противоречий, потому все те позитивные принципиальные положения, которые высказывал Маркуш, я принимаю полностью, или, вернее, они были и моими принципиальными положениями. Но в то же время сами по себе одни эти положения еще не составляют науки, и поэтому для меня одних этих положений уже недостаточно. Их нужно дополнить развитой системой понятий, их нужно приложить к действительности, конкретизировать. И то, что я излагал в докладе, и есть конкретизация тех принципиальных положений, о которых говорил Маркуш.

Единственное, что меня удивляет, это почему и в чем Маркуш увидел противоречие наших точек зрения. Объективно такого противоречия нет, и представление о нем могло сложиться только из-за различия в терминологии и из-за нечеткости моего доклада, нечеткости, вызванной обилием вопросов, на которых нужно было остановиться.