Читать книгу "Теоретико-мыслительный подход. Книга 1: От логики науки к теории мышления"

В этой связи возникает ряд очень больших трудностей, характерны из них две: как далеко возможен конец деления, то есть где критерий дальнейшей неразложимости, и вторая – возможно ли дать ограниченную группу операций, то есть будет ли алфавит иметь конечный состав. Эти затруднения отражают характер самого метода, носящего описательный, эмпирический характер. В данном случае метод начинает перерастать себя, он уже не работает и не может решить эти трудности. Алфавит операций должен строиться из некоторых выделенных и зафиксированных принципов. Каковы будут эти принципы – сейчас нельзя дать ответа. Некоторые из них, возможно, будут выделены в процессе эмпирического движения вниз (процесс – операция). Различие в этих принципах дает возможность строить различные алфавиты, но они будут вполне определенными и законченными совокупностями операций, где не будет вышеуказанных трудностей, а встанут другие вопросы, например, возможность применения данного алфавита. Задача будет стоять в разработке наиболее полного и совершенного алфавита. Но это уже будет решаться на других методологических позициях и, соответственно, потребует иной системы понятий.

Решение второй проблемы (проблемы приема) в докладе намечается сходным путем. Проделав движение вниз (процесс – операция), мы начинаем обратное движение, восстановление исходного процесса из операций. Вся схема предстает в следующем виде:

процесс – операция – прием

Поэтому прием можно определить, с одной стороны, как результат проделанной нами работы, то есть как познанный процесс (разложенный и вновь восстановленный). Но это определение скрадывает дальнейшие задачи, хотя и является в плане всего метода наиболее правильным (об этом ниже). Другое определение: прием – определенная совокупность операций, где задана их внутренняя координация (количество операций, какие это операции, порядок; возможно, нужно будет ввести еще и другие характеристики).

Но это определение уже выводит за рамки предложенного метода. Здесь возникают те же неразрешимые трудности, с которыми мы столкнулись, стремясь упорядочить операции в алфавит. Они являются следствием того, что движение вверх носит тот же самый эмпирический, описательный характер. Количество приемов не ограничено, так же как не ограничен сам объем приема, под него можно подвести и весь способ, и отдельную операцию. Грани стираются. Разрешение этих трудностей возможно только уже на новой основе, которая предполагает упорядочение операций в алфавит, исходя из некоторых зафиксированных принципов. Комбинирование операций в приемы также должно строиться по определенным выделенным принципам, законам. Как видно, такое построение требует уже другой системы понятий, выводящей за пределы предложенного метода. Нужно учитывать, однако, что эти принципы и законы, по крайней мере некоторые из них, будут выявляться именно из разработки предложенного в докладе метода.

Какое же место должен занимать метод, предложенный в докладе? Рассмотрим его в целом и установим определенную субординацию выдвинутых понятий. Центральным понятием, на наш взгляд, является понятие операции, исходным же понятием будет понятие процесса. Действительно, все остальные понятия определяются через процесс, и в этом смысле наиболее правильным будет определять прием как познанный процесс (см. ниже). Это различие центрального понятия (выражающее основную идею через алфавит) и исходного понятия накладывает отпечаток и на сам метод. В связи с тем, что исходное понятие несет описательный, эмпирический характер, сам метод выступает как описательный и эмпирический. С другой стороны, задача, поставленная в центральном понятии и понятии приема, не может быть решена эмпирическим путем и требует для разрешения принципиально иных установок.

В то же время важно отметить, как уже подчеркивалось, что новые принципы вырабатываются в старом методе. Отсюда ясны значение и рамки предложенного метода. Он является необходимым условием для решения постановленных проблем, он дает основания для их решения. Само же решение в полной форме дается уже в новых основах. Но он характерен не только для начала, но будет необходим и в случаях перестройки уже построенных систем. В данный момент большое значение имеет именно его полное развертывание для получения необходимых для дальнейшей работы оснований, так как это еще не проделано. Несомненно, что такая работа приведет к развитию предложенного метода, появлению новых понятий, отражающих определенные моменты, идеи метода. Короче, нужна его развертка.

Нужно отметить, что в дальнейшем понятие операции и приема в связи с новой постановкой вопроса необходимо будет очистить от определений через процесс.

Мамардашвили М.: Доклад Щедровицкого по своему общему замыслу представляет собой, на мой взгляд, попытку учесть в исходных пунктах логического исследования и строящейся на этой основе логической теории проблемы, возникающие при исследовании сложных объективных связей, характеризующих современное научное мышление. Для анализа этих проблем, этого материала и вводятся докладчиком понятия: операция, прием, способ мышления, а также различение между двумя сторонами мышления: мышление как процесс и мышление как знание.

В этой связи мне не совсем понятны расхождения, которые видит Маркуш между своей точкой зрения и точкой зрения докладчика (во всяком случае, если судить по тому, что излагал Маркуш в качестве позитивного решения вопроса). Маркуш различал в науках принципы построения теории и имеющиеся налицо знания, говоря, что на определенном этапе накопление знания приводит к изменению принципов построения теории, затем снова накопляются знания и т. д. По существу, в этой форме проводилась мысль, что мышление исторически развивается, что возникают новые способы познания, новые способы расчленения предмета науки («принципы построения теории»).

Но это как раз и есть тот эмпирический материал, который подлежит объяснению. Докладчик предлагал понятия: операция, прием, способ мышления для объяснения именно этого эмпирического материала. Речь шла о том, что выделение в мышлении связи «операция – прием – способ» ставит своей задачей расчлененно представить изменения в способах познания и сами эти способы познания, выделить в них какие-то вполне закономерные логические связи и зафиксировать их в строго определенной схеме или схемах.

Маркуш упрекал докладчика в формализме, выдвигая в противовес содержательный момент, то есть то, как выступает объект в процессе познания и как он этот процесс определяет. Здесь я опять не вижу расхождения, а только недоразумение.

Ясно, что понятия «содержательной логики» вовсе не означает, что логика как содержательная (а логика марксизма именно такова) включает в себя весь объем знания о всевозможных объектах и толкует об их эмпирических свойствах. Это понятие означает лишь особую связь содержания и формы мышления, означает новый и особый способ анализа мыслительной формы (следовательно, здесь совсем иные понятия «формы» и «содержания» мышления).

А именно: мыслительная форма (связь) только и может быть выявлена и зафиксирована как нечто закономерное в соотнесении со связью объекта (а не с эмпирическими свойствами объектов), которую данный процесс мышления воспроизводит. Как раз такие процессы мышления, которые являются средством, приемом раскрытия определенных объективных связей, нас и интересуют. Например, если дана объективная связь «Т – Т» (товар – товар), которая, если подходить философски и брать связь как обобщенную, типическую, является реальным отношением двух отдельных, в котором проявляется какое-то другое отношение (то есть дана объективная связь: «форма – содержание»), то в процессе ее отражения нас будет интересовать именно та связь логических действий, которая является средством, приемом раскрытия данной объективной связи («форма – содержание»). Именно эта схема мышления, являющаяся средством расчленения такой-то объективной связи и, следовательно, с ней соотносимая и от нее зависящая, обозначается как прием, или форма мышления. Выделив такую мыслительную схему, мы можем сказать, что там, где имеет место такая-то объективная связь (в данном случае отношение как форма проявления другого отношения), применима и данная мыслительная схема.

Все это весьма реальный учет объекта. Упрек в формализме бессмыслен, кроме всего прочего, еще и потому, что данной мыслительной схемы (приема) как таковой вообще не существует вне отношения к объективной связи; вне этого отношения даны просто отдельные элементы мышления. Вот в каком смысле речь идет о приемах.

А понятие «операции» означает лишь, что прием имеет состав, то есть состоит из каких-то простейших мыслительных элементов, связь которых образует структуру приема. Внутри того мыслительного образования, рамки которого очерчены приемом, имеют место различные действия мышления – операции (сравнение, сопоставление и т. п.).

В докладе, на мой взгляд, вовсе не заключалась мысль, что анализировать мышление можно, анализируя простейшие операции вне всякого отношения к объекту, а лишь произвольно их комбинируя. Такая мысль означала бы отказ от анализа мышления вообще. Но тот факт, что некоторыми доклад был воспринят именно так, основывается на некоторых недостатках самого доклада. А именно: докладчик, остановив все свое внимание на общих понятиях логики, не дал расчленения областей конкретно-эмпирического исследования, где встают логические проблемы, требующие применения этих общих понятий (имеются в виду различные способы познания, выступающие в различных областях, в зависимости от различий объектов).

Таким образом, исчезло отношение выделенных общих понятий именно к тому материалу, который они должны расчленять. О том, что это получилось не в силу сознательной концепции автора, говорит тот ряд примеров, который приводился в начале доклада. Автор исходил как раз из определенного материала, но в дальнейшем, при переходе к анализу понятий – операция, прием, способ мышления, – эта связь с материалом была ослаблена. Поскольку при оставлении в стороне реальных областей исследования и их различий (физика, химия, политэкономия и т. п.) выпало отношение к объекту, то и возникла видимость формализма, то есть анализа, комбинации элементов мышления (операций) вне связи с объектом.

С другой стороны, автор, на мой взгляд, слишком увлекся своей идеей «алфавита логики» и идеей анализа мышления в целом путем восхождения. Во-первых, еще рано (пока нет достаточного материала) говорить об «алфавите операций», а во-вторых, раз уже поставив такую задачу, нужно сознавать, что мы будем иметь в результате. Мне кажется, что знание алфавита и всех возможных связей между операциями вовсе не дает нам знания действительных способов познания, точно так же, как анализ свойств чисел в абстрактной теории чисел не дает нам знания той конкретной связи, в которой эти числа выступают в том или ином математическом исчислении. Нарисовав слона, не стоит принимать его за верблюда.

В самом деле, если вычленен прием А, в котором в качестве состава были выявлены операции α, β, γ, δ и вычленен прием В с составом β, ρ, μ, δ, то видно, что в обоих приемах есть общие элементы (операции), стоящие, правда, в различной связи и в различной последовательности. Это говорит лишь о том, что мышление, по существу, едино и самые различные его формы состоят из общих простейших элементов и, конечно, на каком-нибудь этапе логического исследования, когда будет накоплен значительный материал по логике эмпирического исследования, может встать задача выделить эти элементы (операции) из данной конкретной логической связи (приема), отвлечься от того, как они выступают в данном конкретном логическом образовании, и проанализировать их как таковые в особой теоретической связи (и такая задача вполне разумна). Но очевидно, что они не будут обладать всеми теми свойствами, которыми они обладают в конкретной связи приема, и сохранят лишь те свойства, которые им присущи как таковым. Извлеченные при таком анализе логические связи вовсе не будут теми приемами мышления, которые выступают как средства познания в конкретном исследовании объектов. Идея «алфавита» имеет смысл лишь при таком ограничении. А анализ всего этого путем восхождения будет не анализом мышления в целом, а лишь отдельных сторон, свойств мышления.

Грушин Б.: Я целиком согласен с выступлением Мамардашвили, с его оценкой доклада, его критическими замечаниями. Поэтому я буду краток.

Мне еще раз хотелось бы подчеркнуть высказанную Мамардашвили и Маркушем мысль, что совершенно неправомерным у Щедровицкого является выдвижение в качестве краеугольного камня логики категории «операция». По мнению докладчика, вычлененные из весьма разнообразного эмпирического материала (тех или иных реальных процессов мышления) предельно общие, простейшие операции должны составить тот алфавит логики, различные комбинации которого воссоздают логическую картину человеческого мышления. Это мнение представляется ошибочным.

Два момента:

1. Крайняя неясность категории «операция». В качестве единственного ее критерия выдвигается характеристика «простейшее». (На практике предлагаемые операции всегда оказываются разложимыми далее.) Переплетение операции и приема. Относительность этих образований.

2. (И это самое главное!) При выделении и характеристике тех или иных операций опускание тех или иных их конкретных функций в процессе исследования, взятом в целом. Отсюда – ошибки и в анализе, и в синтезе.

Операции, предлагаемые докладчиком и вырываемые им из тех или иных их реальных связей друг с другом, операции, берущиеся вне единого процесса мышления, всегда направленного на достижение строго определенной цели, такие операции оказываются фикциями и, во всяком случае, значительно отличаются от тех реальных операций, от которых они абстрагированы, являются, в отличие от них, другими операциями.

Отсюда же и ошибка в синтезе, приводящая или к невозможности воссоздания мышления как системы, или к его ошибочному воссозданию. Операции, охарактеризованные абстрактно, вне учета процесса исследования в целом, то есть вне учета функциональной определенности, их связи друг с другом должны, по мнению докладчика, комбинироваться теперь друг с другом и таким образом приводить к более сложным мыслительным образованиям (приемам и т. д.), к картине мышления в целом.

Но очевидно, что такая комбинаторика не может иметь места и ничего не даст в действительности. Во-первых, совершенно не понятен принцип, на основании которого осуществляются комбинации. Как комбинировать? – вот вопрос, на который не дается ответа. Во-вторых, этот ответ и невозможен. Дело в том, что операции, действительно объединяемые в процессе мышления, всегда характеризуются функционально, и, как таковые, они не совпадают с вычлененными нами (в процессе анализа) абстрактными операциями – «операциями вообще». Но и наоборот – никакая комбинация «операций вообще» не может воссоздать действительных, реальных приемов исследования, связанных с тем или иным конкретным объектом исследования и направленных на его определенное воспроизведение.

Или реальные операции, охарактеризованные прежде всего в своем функциональном значении, в своих связях друг с другом, и тогда абсолютно отпадает всякая комбинаторика операций и становятся сомнительными в своей надобности операции вообще. Или «операции вообще» и их комбинаторика – и тогда становится невозможным понимание реальных процессов мышления, таких его образований, как приемы, способы.

Правильное понимание операций мышления возможно лишь как их понимание в качестве реальных операций, участвующих в том или ином определенном процессе исследования, в тех или иных определенных его условиях. Иначе говоря, правильное понимание операций предполагает не их самодовлеющее рассмотрение, но рассмотрение в качестве составляющих элементов каких-то более сложных мыслительных образований – именно способов исследования.

Разговор о способах исследования – особый разговор. Но, на наш взгляд, именно способ исследования является той центральной единицей, анализ которой должен составить основное звено в работе современного логика. Современное мышление не представляет собой чего-то однородного. Более того, оно является совокупностью различных, разнородных по своей структуре систем. Такими системами внутри современного мышления являются способы исследования.

Всякий способ исследования задается прежде всего объектом исследования. В качестве такого объекта выступают системы связей. Таким образом, там, где объективно речь идет о воспроизведении сложного целого как системы, там субъективно мы имеем дело со способом исследования. Но одна и та же объективная система (например, буржуазная экономическая система) может быть воспроизведена как система различным образом, в различных своих сторонах и закономерностях. Следовательно, способ исследования задается не только системой связей, но и теми сторонами и закономерностями этой системы, которые делаются непосредственным объектом исследования и которые выступают в процессе исследования в качестве его конечной цели.

Всякий способ исследования представляет собой сложную совокупность многоразличных, органически связанных друг с другом приемов и операций исследования. Различные способы отличаются друг друга как своими составляющими элементами, так и типами связи между ними. Это означает, что при логическом анализе того или иного способа мы сразу же рассматриваем его как органическую систему. Это означает, что все приемы и операции, находимые в системе способа (в качестве его составляющих), обнаруживаются там в связи друг с другом. Это означает, что нелепо ставить вопрос: каким образом отдельные приемы исследования увязываются между собой в способ? Это означает, что задача при исследовании приемов внутри способа состоит, прежде всего, в том, чтобы вычленить связи между этими приемами, их функциональные определенности.

Костеловский В.: Мне кажется, что в докладе излагаются такие принципы исследования мышления и вводятся такие методологические понятия (процесс, операция, прием, способ, понятие и т. п.), которые дают нам возможность оставить в покое общие теории и рассуждения о том, как логика диалектическая соотносится с формальной, как человек вообще познает внешний мир и т. п., – рассуждения бессмысленные и бесполезные, – и поставить на научную почву изучение фактов, характеризующих деятельность мышления. Разумеется, это еще только идеи, принципы, это еще не теория. Здесь еще много неясностей, неопределенностей, но все же это, на мой взгляд, уже некоторое руководство к действию.

Щедровицкий, не ограничиваясь общими правильными положениями марксистской философии по поводу мышления: мышление возникает в процессе эволюции животного мира, с помощью мышления человек отражает внешний мир и т. д., не ограничиваясь только этими положениями марксистской теории познания, дает более конкретное понимание природы мышления. Мышление есть деятельность особо рода. Это есть психическая деятельность, происходящая на основе использования знаков. И поскольку связи знаков есть явление чувственно воспринимаемое, то это дает возможность начать изучение мышления непосредственно с данного аспекта. Предполагая, что все эти связи знаков есть в какой-то мере выражение мышления, можно по ним делать выводы о деятельности мышления.

Но возникает вполне резонный вопрос: как это делать? Как рассмотреть эти связи знаков с логической точки зрения? Правда, здесь могут сказать, что эта логическая точка зрения известна уже, по крайней мере, со времен Аристотеля и заключается в исследовании форм мышления. Под формами же мышления, как известно, понимается то общее, что есть в мышлении. Например, то общее, что есть в различного рода предложениях, называется суждением. Но эта точка зрения на специфику логического исследования (отыскания общего), как известно, малопродуктивна.

Я не собираюсь анализировать недостатки формальной логики и только хочу заметить, что формальная логика анализирует исходный материл внешним образом, она берет только внешнюю форму изложения результатов мышления и не касается самого процесса мышления, точнее, процесса исследования. Вводимые Щедровицким понятия «операция», «прием», «способ», «понятие» и дают возможность вести действительно логическое исследование. Таково, по моему мнению, значение доклада.

Коснусь еще некоторых вопросов, затронутых как в докладе, так и в выступлениях.

Вопрос о символах. Одним из упреков докладчику был упрек в символизме. В докладе, дескать, проповедуется символизм, теория иероглифов.

По-моему, этот упрек основан на недоразумении. Он мог возникнуть только у людей, которые сами не читали доклада, а только слышали, что читали другие, или читали, но не дали себе труда подумать.

Здесь спутаны совершенно различные вопросы. Некоторые говорят: в докладе говорится о символах; Гельмгольц говорил о символах, а это есть символизм, идеализм; следовательно, в докладе проповедуется символизм, идеализм. Но на это можно только пожать плечами, ибо, как известно, Гельмгольц говорил, что ощущения есть символы. Щедровицкий же об ощущениях вообще ничего не говорит и утверждает только, что слово есть знак вещи; оно не имеет ничего общего с той вещью, которую оно обозначает; оно обозначает, оно есть для субъекта заместитель вещи.

Другие же (например, Межуев) говорят, что раз Щедровицкий пытается изображать мышление в символах, то здесь есть символизм. Но здесь опять-таки смешаны два вопроса. Первый: какова природа мышления? В докладе утверждается, что мышление есть деятельность, осуществляющаяся на основе использования знаков. С этим можно соглашаться или не соглашаться, но это не имеет никакого отношения к теориям символизма. Второй: можно ли процесс мышления выразить в символах? В первом случае под словом «символ» понимаются не только математические и иные специальные знаки, но и слова нормального языка, во втором случае под символами понимаются только специальные знаки (например, такие как d – знак дифференциала, H – знак водорода и т. п.). Чтобы в дальнейшем не путать эти два значения, обозначим первое словом «знак», второе – «символ». Тогда проблему можно сформулировать так:

1) есть ли мышление деятельность на основе знаков?

2) можно ли процесс мышления выразить в символах или его можно выразить только в словах?

Теперь ясно, что решение одного вопроса не зависит от решения другого вопроса. Поэтому рассмотрим эти проблемы отдельно.

1. Есть ли мышление деятельность на основе знаков или, может быть, это есть только внешнее выражение (поверхностное) иной деятельности – деятельности с понятиями, которая и есть мышление?

Чтобы ответить на этот вопрос, надо выяснить, что такое слово, какую функцию оно выполняет, что такое понятие.

Слово есть, прежде всего, некоторая материальная чувственно-воспринимаемая единичность (комплекс звуков, графическое изображение) и как таковое оно человека не интересует. Его эта единичность интересует не сама по себе как единичность, а как знак, как сигнал чего-то другого – объекта: его функция – в обозначении, в сигнализации состояния. Благодаря ей человек, в отличие от животного, может ориентироваться в окружающей действительности, не имея перед собой этой действительности. Следовательно, слово есть не что иное, как знак. Но что тогда есть понятие?

Понятие в докладе определяется (и я с этим согласен) как соотнесенность знака с объектом, связь, устанавливаемая нашей головой, а процесс установления этой связи есть важнейшее занятие мышления. То есть связь, устанавливаемая нашей головой между объектом и его заместителем, знаком, и есть то, что обычно называют понятием. Следовательно, понятие, как это ни покажется, на первый взгляд, парадоксальным, есть связь особого рода. Но тогда бессмысленны и обречены заранее на неудачу попытки искать понятия в виде некоего субстрата в человеческой голове или вне нее. Но не противоречит ли такое определение понятия общепризнанному пониманию его как формы мысли, как отражения действительности, как совокупности существенных признаков? По-моему, нет. Прежде чем ответить почему, я вкратце коснусь вопроса о так называемом субъективном и объективном определении понятий.

Есть такие понятия, определения которых можно дать только следующим образом: на вопрос, что такое А, указать на само А или показать действие с ним и сказать, что это и есть А. Иногда А можно определить через указание ситуации. Как бы там ни было, но такие понятия определяются через субъект.

Но есть такие понятия, для определения которых нет надобности прибегать к подобным приемам, их можно определить независимо от субъекта следующим путем: «А есть то-то и то-то».

Так, например, чтобы ответить на вопрос, что такое «красный цвет» (раньше, допустим, лет пятьсот тому назад или теперь в обыденной жизни) указывают на предмет (допустим, кровь) и говорят: «он – красного цвета» (это отражается даже в языке, сравните: «руда» и «рудный»).

Такое определение красного цвета как ощущения, которое возникает у нас при восприятии определенной группы предметов (кровь, морковь), будет очевидно субъективным определением. Поэтому, чтобы отличать красный цвет от других цветов, человеку первоначально кто-то должен показать: вот это красный цвет. Здесь сколько ни читай книжек с описанием красного цвета, не будешь знать, что это такое, пока сам его не воспримешь. Физика говорит, что красный цвет есть свет определенной длины волны, то есть здесь происходит как бы расшифровка нашего первоначального субъективного определения. И это можно назвать объективным определением.

Мне кажется, что и в отношении понятия дело обстоит точно так же. До сих пор ему давалось субъективное определение, то есть фактически слово, понятие выступало как знак тех ощущений, которые возникают при определенного рода деятельности, а именно – при соотнесении знака (слова) с объектом или с другими словами. Поэтому в формальной логике понятие определяли как совокупность существенных признаков, то есть указывали на условия, при которых возникает особого рода ощущение.

Например, изучая астрономию, некто встречается со словом «эклиптика». Оно для него незнакомо, то есть он не знает, с чем соотносится это слово. У него возникает определенное ощущение, которое выражается словами: у меня нет понятия. Но после того, как этот некто узнает, что эклиптика есть воображаемая плоскость, проведенная через орбиту, по которой Земля вращается вокруг Солнца, он уже знает, с чем соотносится это слово, и у него появляется соответствующее ощущение, которое он выражает словами «у меня есть понятие». Следовательно, слово «понятие» обозначает те ощущения, которые возникают у человека в результате соотнесения знака с объектом, то есть ощущение особого рода связи. Расшифровывая это ощущение как соотнесенность знака с объектом, мы с ощущения можем перенести название на то, что само это ощущение вызывает.

Что касается второго вопроса, а именно, можно ли при исследовании мышления пользоваться символами, то вопрос, поставленный в такой форме, является вопросом надуманным. Здесь Витя Финн много и горячо говорил, на мой взгляд, очень убедительно о пользе символики в науке. Поэтому здесь возникает другой вопрос: как и какую символику применять? Но в начале было не слово, как думают идеалисты, а дело. Поживем, поработаем, и тогда можно будет обсудить этот вопрос: о выборе наиболее удобной символики.

Если понятие есть соотнесенность знака с объектом, то возникает вопрос: как образуется эта соотнесенность?

И выяснить это можно с помощью понятий, вводимых в докладе: мыслительный процесс, операция, прием, способ. Эти понятия определяют направление исследования. Мыслительный процесс, или просто процесс, – это то, результатом чего является новое знание, выражаемое в понятиях. Если хотите, сейчас – это своего рода «вещь в себе». Превратить ее в «вещь для нас» – задача логического исследования. Это достигается с помощью понятий.

Операция – простейшее мысленное действие. Могут сказать, что это определение довольно неопределенно. Это верно. Но другого пока нет. Поэтому для лучшего понимания надо привести примеры: измерение, например, включает в себя действие сопоставления измеряемого объекта с эталоном (подробнее об этом будет говорить Никита Алексеев в своем докладе) или приведение к сравнимой форме; это операция, часто встречающаяся в процессе сравнения.

Схематически ее можно обозначить так:

Есть объект А со свойствами а и b; для того чтобы его можно было сравнить с другим объектом, допустим, А₁ со свойствами а₁ и b₁, его надо охарактеризовать одним параметром: то есть в данном случае два параметра выразить через один:

Относительно понятий «прием» и «способ» я мало что могу сказать; мне самому еще мало что здесь понятно.

Щедровицкий Г. П. (заключительное слово): 1. Прежде всего я хочу сказать несколько слов о принципах, в соответствии с которыми, на мой взгляд, должна строиться работа нашего кружка.

Мы собираемся здесь затем, чтобы обменяться мнениями, проверить в борьбе мнений правильность, обоснованность своих взглядов, выяснить, в какой мере они могут претендовать на общность и истину. И поэтому для каждого из нас всякое хорошее, обоснованное возражение, всякое критическое замечание во сто крат полезнее, чем любая похвала. Каждый из нас заинтересован в возражениях. Чем их будет больше, тем лучше.

С другой стороны, именно потому, что мы хотим работать, не хотим попусту терять время, не хотим заниматься болтовней и разговорами вообще, мы должны быть очень требовательны к себе и другим. Мы должны очень требовательно подходить ко всякого рода возражениям. И прежде всего мы должны стремиться к тому, чтобы наши выступления были обоснованы. В этой связи, естественно, встает вопрос о критерии обоснованности: какие соображения можно считать обоснованными, а какие нет? Я думаю, что такой критерий можно указать.

Наша задача состоит в том, чтобы выработать систему понятий, с помощью которой мы могли бы объяснить реальные процессы мышления. Объяснить современную мыслительную практику и указать законы ее дальнейшего развития – в этом наша задача. И, по-видимому, все излагаемые здесь, на кружке, соображения мы должны рассматривать прежде всего с точки зрения этой задачи: объясняют ли вводимые нами понятия имеющийся мыслительный материал, насколько правильно они его объясняют, насколько общий характер носят предложенные понятия, каковы границы и условия их применения. Мы должны постоянно иметь в виду какой-то эмпирический материал, для объяснения которого предназначены наши понятия. И это должно определять всю нашу работу.