Текст книги "Бездна твоих страхов"

Реактор наполнял помещение тяжелым металлическим жаром. Воздух был словно лава – вдохни и обожжешься. Допотопная громадина переливалась багровым и малиновым, точно гигантское техногенное сердце. Обида, досада, страх, злоба захлестывали парня, наполняли без остатка, торчали комом в горле. Вот она – его карьера, его будущее, его жизнь, сгубленная движением чьего-то неаккуратного локтя, чьей-то безалаберностью, чьим-то «так сойдет».

Пожалуй, именно из-за этих мыслей Андрей, услышав булькающий визг боцмана из коридора, вкупе с испугом ощутил еще и странное чувство удовлетворенности.

– Блядь! – капитан отдернул руку от щитка, после чего сунулся вновь. – Иди проверь!

– Один? – переспросил Андрей.

– Я не могу отпустить шпильку! Перезагрузка мануальная… Да иди уже!

Андрей нерешительно двинулся по коридору, подняв на всякий случай над головой резак. Шлюз был закрыт. Значит, Яна здесь ни при чем. Ком в горле размяк, провалился, осел на сердце тающим сугробом. Стены сжимались, штурман ощущал себя точно в консервной банке, которую сейчас кто-то вскроет острым ногтем, чтобы…

Макса, конечно же, не оказалось ни в галереях, ни в грузовом отделении, ни на камбузе. Обреченно выдохнув, парень направился к мостику.

Сильнейшее дежавю нахлынуло, смыло страх – Андрей уже был готов к тому, что увидит. На этот раз внутренности были еще свежими и дымящимися. Кишки боцмана размазались по ребристой поверхности пола, наполняя воздух вонью сырого мяса и свежего дерьма. Парня вновь затошнило, на этот раз желудок был пуст – жгучая желчь стекла по подбородку, закапала на чужие обнаженные внутренности.

Он долго стоял в каком-то странном терапевтическом трансе, наклонившись над мертвецом, уперев руки в колени, позволяя вязкой тягучей слюне стекать вниз, пока воздух не начал наполняться соблазнительным ароматом жареного мяса. Штурман вдруг вспомнил, что за целый день не брал в рот ничего, кроме утренней овсянки и коньяка. Потихоньку, исподволь, к аромату барбекю примешивалась вонь паленых волос. Уже осознавая, что именно он увидит в машинном отделении, Андрей рванулся на запах. По коридору текло нарастающее аппетитное шкворчание. Лишь на полпути он вспомнил, что оставил резак лежать на полу кабины.

В машинное отделение Яна не пошла – не хотела видеть обугленный труп капитана. Усевшись с ногами на стол в тесном камбузе, она грызла безвкусные галеты прямо из упаковки.

Раздавшийся сигнал открытия шлюза выбил ее из колеи. Пробежав в несколько вдохов расстояние до декомпрессионной камеры, она застыла в изумлении.

За дверями стоял Андрей и приветливо улыбался. Его канареечный комбинезон теперь сменил цвет с желтого на темно-багровый, точно кто-то облил парня вишневым джемом. Никакого джема на камбузе не было – это Яна знала точно, она занималась закупками.

– Что случилось? Почему ты в крови? – кричала она, но четыре слоя бронестекла не пропускали звуков. А следом слоев стало два – Андрей распахнул двери декомпрессионной камеры оригинального «Торсона» и приглашающим жестом ткнул пальцем в терминал на стене – мол, проходи.

Яна не была дурой. Она прекрасно понимала – что-то пошло не так. Почему вдруг ее решили впустить обратно на корабль? Почему Андрей у шлюза один? Почему, в конце концов, он весь в крови? Но все эти вопросы канули в небытие, растворились в простом, естественном желании – вновь оказаться рядом с людьми, свалить, наконец, с этого корабля-доппельгангера.

Рванув рычаг на терминале, девушка дождалась, пока камера выровняет давление между шлюзами, и бросилась вперед. Вот разъехались прозрачные двери, мелькнул под ногами стыковочный порожек, вот и сам Андрей, совсем близко, совсем рядом, можно коснуться рукой…

Нельзя. Последний, незамеченный ею слой стекла отделял Яну от свободы. За спиной с мягким щелчком сошлись дверцы. Лишь сейчас, вблизи, она смогла разглядеть штурмана лучше. Когда-то начисто выбритое, теперь его лицо было покрыто щетиной, волосы, брови и ресницы склеены запекшейся кровавой коркой, а улыбка – лишь гримаса, паралич лицевого нерва, попытка зверя мимикрировать под человека.

– Андрей?

Первым изменением стал неслышный гул. Он не издавал шума, лишь заполнял собой пространство, пролезал в уши, забивал барабанные перепонки. Заболела голова, точно прихваченная стальным обручем. Яна вновь выкрикнула имя штурмана, но уже не услышала себя. Она стучала кулачками по толстому, непроницаемому, неразрушимому стеклу, а по ту сторону скалилось нечто… Нечто, принявшее облик Андрея.

Когда кровь хлынула из глаз, она уже ничего не видела – мир накрыло багровой пеленой. Сердце сжало, диафрагму приколотило к ребрам, которые трещали от неимоверного давления, точно из пустого бесконечного космоса чья-то злая воля загнала ее на морское дно, и теперь толща воды превращает ее тело в…

Яна не успела осознать, как все, чем она была, превратилось в краску для стен. Еще секунду за стеклом была живая, колотящая кулачками по дверям шлюза симпатичная рыжая девушка, а потом – раз! – и кровавая вспышка в глазах кого-то, чьи пальцы нервно поглаживали пульт терминала управления декомпрессионной камерой. У ноги его стоял, прислоненный к стене, покрытый кровавой коркой резак.

* * *

Андрей с ужасом оглядывал эти до боли знакомые кроссовки, тонкие конечности, нервно барабанящие пальцы, свой собственный обросший шишковатый затылок. Издалека можно было подумать, что он смотрит в какое-то странное зеркало, отражающее его со спины. А потом незнакомец обернулся, и Андрея прошиб холодный пот, скопившийся мерзкой каплей, стекшей по позвоночнику в трусы.

Его «близнец» некоторое время скалился напряженно, точно хищный зверь, что готовится к прыжку. Он сорвался с места резко, без предупреждения, без звука, как сольпуга, преследующая жертву. Лишь заячий безотчетный страх позволил Андрею не застыть в ступоре, но броситься бежать, не оглядываясь, не желая узреть свое «кровавое» воплощение.

Поворот по коридору, еще один, еще… Если добраться до мостика, то где-то там, под приборной панелью должен лежать «заклепочник», что так и не помог выжить боцману, но еще может помочь Андрею… Шлепки кроссовок по металлическому полу звучали почти синхронно – даже дыхание у обоих было одинаковое – хриплое, натужное. Все же, основной дисциплиной в универе были не физкультурные нормативы, а черчение и работа со звездными картами. Но в дыхании бегущего слышалось отчаяние, а в дыхании догоняющего – азарт.

Это была даже не идея, не мысль, не выход. Скорее, судьба, предрешенность. Не просто же так он оказался в грузовом отделении. Влетев грудью в один из контейнеров, Андрей с силой рванул упаковочный картон. Тот был уже наполовину вскрыт – не зря Макс всю дорогу ошивался у огромных кубов с пошловатым росчерком «Роксана» на боку: несколько девушек оказались распакованы. Ключ-активатор лежал здесь же, зачем-то украшенный вульгарным черно-розовым бантом. Щелкнула кнопка, и идеальные, выточенные по самым требовательным лекалам и влажным фантазиям корпоративных извращенцев роковые блондинки все, как одна, подняли головы, сверкнули глазными сканерами и проговорили хором:

– Эй, красавчик, познакомимся?

И вторили сами же себе эхом «Познакомимся? Познакомимся?» Андрей спешно натянул край комбинезона на подбородок, чтобы сканеры «Роксан» считали не его напуганную, блестящую от слез и соплей рожу, а окровавленную маску его «близнеца» – тот как раз влетел в дверной проем грузового отсека. Соблазнительно покачивая бедрами, толпа обнаженных дроидов двинулись к своей цели, окружили плотным кольцом из бедер, грудей и пухлых, будто надутых в обиде, губ.

– Прочь, суки, прочь! – метался резак, отделяя конечности несчастным, созданным для любви созданиям. Лже-Андрей прорывался сквозь толпу, готовый кромсать, разрезать и убивать, но теперь у него на пути стояла навязчивая, шумная тонна киберскина и алюминиевых суставов. Он бил, вгрызался в фальшивую плоть, выпускал наружу похожую на прозрачную икру начинку, лилась масляная жидкость, лезвие застревало в волосах и силиконе, путалось в проводках, тупилось о металлические кости дроидов, но убийца непреклонно прорывался вперед, пока Андрей выпускал новые и новые отряды «смертниц» из контейнеров.

Последняя «Роксана» пала, разрубленная пополам. Ее композитный позвоночник переломился надвое, а динамик продолжал твердить:

– Познакомимся, красавчик? О, люблю темпераментных мужчин…

С испуганным любопытством Андрей вглядывался в собственное окровавленное лицо. Хотел понять, как будут выглядеть его глаза, когда настанет его черед принять смерть. Но холодные, пустые, как бесконечный супервойд зрачки не выражали ничего. Кроме, может быть, облегчения.

«Заклепочник», найденный под креслом боцмана оказался тяжелым, и Андрей держал прицел слишком низко: первые два ремонтных костыля раздробили «близнецу» колено. Орудие било очередью, стоило приподнять ствол, как несколько черных железных штырей выросло в груди темного отражения Андрея. Отдача немного отбросила локоть назад, увела прицел вверх. Последние три костыля с хрустом пробили череп, приколотив лже-Андрея к переборке, где он и остался висеть, точно неудачная пародия на Христа.

Тяжелый, полностью разряженный инструмент с грохотом выпал из ослабевших рук Андрея, а следом упал и он сам, улегся на залитый терморегуляционной жидкостью пол, обнял колени и разрыдался. Где-то в недрах шаттла заурчал реакторный движок. Ожила Берта:

– Незапланированное смещение судна. Стыковка автоматически прервана.

Андрей не стал подходить к окну. Он знал, что увидит по ту сторону иллюминатора – как отражение «Торсона» – доппельгангера вновь тонет в бесконечной тьме, возвращаясь туда, откуда появилось. Прижав колени к груди, он орал с зажмуренными глазами, спрашивал у неведомо кого «Зачем?», «Как?» и «Почему я?», а после и вовсе сменил слова на звериный вой.

Штурман не смог бы сказать, сколько он так провалялся – месяц, год, столетие? За пределами иллюминатора не было ни планет, ни звезд, только пустота, первозданная, изначальная, и в ней он был крохотной песчинкой, что тонула теперь, погружаясь в бездонную пустоту. Черная вода – незримая, неосязаемая – заливалась в рот, в ноздри, в уши, а оттуда забиралась напрямую в мозг, вычищая все, что составляло личность Андрея, превращая его в своего безропотного слугу, в часть бесконечного ничто.

Наконец, когда лежать больше не было сил, Андрей поднялся на ноги, дошагал до кабины, где расплывалось гнилостным месивом тело боцмана. Отложенное сообщение от «Маск Джамп Корп.» так и болталось на дисплее приборной панели. Машинально штурман свайпнул его, сообщение развернулось, приятный женский голос объявил:

«Срочное сообщение от „Маск Джамп Корп.“ Внимание! В связи со штормом нейтрино, проходящего через трамплин Галатея ожидаются навигационные аномалии. Маск Джамп рекомендует воздержаться от гиперпрыжков до дальнейшего уведомления. За сохранность судна, совершившего гиперпрыжок в течение шторма „Маск Джамп Корп.“ ответственности не несет! Спасибо за внимание!»

Потрескавшиеся от жажды, искусанные губы разошлись, и по коридорам курьерского шаттла раскатился безумный, хриплый смех, переходящий сначала в неразборчивое бульканье, а следом – в рычание.

Первое время Андрей разводил смеси в кипятке, потом перешел на сухой порошок – сломался нагрев воды. Берта то и дело попискивала, пыталась сообщить о каких-то неполадках, об остановке двигателя. Освещение менялось с будничного тускло-желтого, на аварийное темно-багровое, и мир Андрея окрашивался в цвета человеческих внутренностей. Он то и дело вскрывал все новые и новые контейнеры с Роксанами, но те, видимо, разрядились и отказывались включаться. Вместо похоти идеальные пластиковые тела пробуждали в нем ярость, и он рвал мягкий киберскин зубами, выплевывая «икринки» пузырчатого термоматериала, пока от кукол не оставались одни лишь ошметки. В какой-то момент вся вода на «Торсоне» начала отдавать на вкус мочой, и какой-то остаток человеческого сознания подсказал Андрею – фильтры забились. Зверскую же вонь разлагающихся трупов он замечать почти перестал, хотя вентиляция упорно гоняла все тот же смрад по кругу, и с каждым новым циклом он становился лишь омерзительнее, но все это было неважно. Все было поглощено пустотой. Андрей сам был пустотой, был ее частью. И лишь малый осколок личности – не рассудка, нет, скорее, лимбической системы – заставил его расплыться в улыбке, да так, что сухие губы потрескались и закровили, когда Берта из колонок устало проскрипела:

– Опасное расстояние! Судно типа «Торсон» в девяти километрах!

Кукареку

– Лицом к стене! – вертухай лязгнул дверью камеры, отошёл, скомандовал: – Пошёл!

– Мир вашему дому, арестанты! – Лёха Абзац поздоровался, огляделся. Восемь двухъярусных кроватей, стол, две скамьи, самодельные табуреты. На верёвках, натянутых меж шконками, сушились носки. Пахло несвежим бельём и махоркой, пованивало от дальняка. Зеки смотрели настороженно, оценивали.

– Кто старший?

– И тебе здорово, коль не шутишь! Я старшим буду, за положением смотрю, меня Гена Свёкор звать. – отозвался с дальней шконки тощий дед с куполами во всю впалую грудь. На его плечах висело вафельное полотенце. «Полотенце в клеточку» – вспомнилось правило с малолетки. – У тебя какая беда?

– Сто шестьдесят вторая, часть четвертая. Пятнарик сроку, – бросил Лёха небрежно, точно о погоде рассуждал. Сам тем временем оглядывал сокамерников. В основном, хату населяли обычные мужики, под решкой гнездились приблатнённые – поближе к свежему воздуху, подальше от параши. – За гоп-стоп. Ну и терпилу слегка помяли.

– Погремуха есть?

– Лёха Абзац кличут.

– Ну, Лёха, вон твоя пальма – кидай вату, – кивнул авторитет на ближнюю к параше шконку. «Пальма» – это третий ярус, значит. Лоховское место. Лёха хотел было возмутиться, но откуда ни возьмись в проёме меж шконками возник мелкий, Лехе по локоть, вертлявый паренёк, весь забитый расплывшимися партаками.

– Эу, куда попёр? Жди на вокзале, пока не позвали. Дядь Ген, это мы чё, фраеру прописку не устроим? Слышь, крендель, вилкой в глаз или в жопу раз?

– А у вас чертей бить положено или как-то по-другому? – спросил Абзац, глядя поверх бритой башки на смотрящего. Тот рявкнул беззлобно:

– Саранча, сдрисни! – после обратился к новосёлу: – Не серчай на него, недавно с малолетки поднялся.

Саранча подчинился команде и пропал – растворился за развешанными на манер занавесок простынями. «Козырное место» – отметил про себя Лёха. Не по масти. Запустив руку под «лужи», Абзац вытянул Саранчу за щиколотку. Тот сполз с матраса, стукнулся башкой об край шконки, заверещал:

– Чё за беспредел? Слышь, фраер, ты в край обурел?

Смотрящий молчал – наблюдал за ситуацией. Одобрял, значит.

– Да ты не мороси. У меня, видишь, грудак какой, – Лёха выпятил богатырскую грудь, раскачанную на самодельных штангах до размеров бочки. – Мне воздуха много надо. Да и во мне кило сто двадцать будет. Шконку проломлю, покалечу кого. Зачем оно надо? Давай махнёмся. Ты на пальму, я – сюда. Замазались?

Саранча беспомощно огляделся, посмотрел на авторитета – тот делал вид, что погружен в чтение уголовного кодекса недавно почившей РСФСР. Паренёк, поняв, что помощи ждать неоткуда, принял неизбежное.

– Чего б не махнуться? Урка урке помогать должен. Мы тут в одной лодке. Один за всех…

Саранчу понесло, но Абзац уже не слушал. Стянув матрас бывшего владельца шконки, бросил взамен свою вату, под него – пакет с мыльно-рыльным и прочими пожитками. Вынул заранее заготовленный кулек – чай со слоном, три пачки «Примы», кусок сырокопчёной, завёрнутый в газету – и шлёпнул на стол перед авторитетом.

– На общее, значит.

Гена Свёкор одобрительно крякнул, забирая подгон.

– Вижу, пацан правильный, не первоход, – Абзац кивнул – уж кто-кто, а он точно пацан правильный, с понятием. – Где чалился?

– Алексинская воспитательная. На шальную ходил с инкубаторскими, там и попался.

– Понимаю, на сиротский паёк не разгуляешься. Кидай кости, – Гена кивнул на шконку напротив, другой дюжий зек уважительно подвинулся. – Чифирю с нами хлебни. Саранча! Метнись, добудь кипяток.

Тот, и правда похожий на прыгучее насекомое, схватил со стола кипятильник – самодельный из проволоки и изоленты – и понёсся к розетке.

– Знакомься, – продолжил смотрящий, – Это – Прошмыра, Гагик, Академик, Коммерс, Бура, Поп. С Саранчой ты уже знаком.

Сокамерники по очереди кивали, когда Гена называл их погоняла. В основном, обычные пассажиры – набыченные, настороженные. Из общей массы выделялись только Коммерс – плюгавый дядька в очках с толстыми линзами, Поп – дюжий детина с бородищей до пупа и чёрными непроницаемыми зенками. Отдельного внимания заслуживал и Академик – погремуха явно досталась ему в насмешку: маленькие глазки на широкой жабьей морде, вросшей сразу в плечи, казалось, наблюдали мир, как одну непостижимую загадку. Эдакий шкап жбан проломит и не почешется. Из блатных в камере были только Свёкор, Саранча – шнырь, да Академик – бычара, остальные – как есть «треугольники». Так называли арестантов, не принадлежащих к воровскому ходу и не создающих никакой движухи, а потому весь маршрут их представлял собой треугольник – шконка, параша да «робот» – дверь камеры.

– Опущей в хате нет? – поинтересовался Абзац: законтачиться по незнанке не хотелось.

– Да вот, давненько не было, – отозвался Саранча.

В невинном, на первый взгляд, ответе была зашифрована весьма грубая и опасная подколка. Пропустишь такую разок, и уже не отмоешься. Старшаки в приюте учили: «На киче нужно себя сразу ставить правильно – чтобы никто не думал, что ты терпила. Лучше сходу бей – ШИЗО приятней петушатника!»

Абзац поднялся, подскочил к Саранче – тот прикрылся, ожидая удара.

– Слышь, это чё за заезд? Ты мне за что-то предъявить хочешь?

– Я просто ответил… – оправдывался шнырь.

– Ещё раз вякнешь – абзац тебе! – отрезал Лёха. Надо бы садануть по печени за неуместную борзоту, но Саранча, кажется, и без того понял свое место. «Уважают, значит» – ухмыльнулся Абзац. На хату он заехал правильно.

* * *

Можно сказать, что Лёхина судьба была предопределена ещё до рождения. Мамаша-шалава понесла от залётного уголовника, который вскоре присел по «мокрой» статье. После родов она подсела на хмурый и успела за четыре года сторчаться до полного невменоза – ползала по квартире на карачках полуголая и выла, что отсосёт за дозняк. Жуткие «колодцы» на сгибах локтей казались маленькими голодными ртами, требующими всё новых подношений.

Последнее, что Лёха помнил о матери – как та ковыряет язвы на ногах, а от неё самой воняет дохлой кошкой. Сердобольные соседи вызвали милицию, Лёху забрали в «инкубатор» – сиротский приют – и матери он с тех пор не видел.

Лёха рос крепким парнем. Старшаки в приюте его заметили, нарекли стремягой и окрестили немецким словом «Absatz» – от любимой Лехиной присказки, которой тот заканчивал диалоги и приступал к действию: «Абзац тебе».

Воровали «на шальную» – без плана и подготовки, что и где придется. Трясли мелочь с пионеров у школ, шнифтили с витрин, базаровали на рынке, вертели углы – воровали чемоданы на вокзале, учились ширмачить, но Лехе никогда не хватало ловкости лазить по чужим карманам – куда легче двинуть в дыню, чтоб не барагозил, и обшмонать по-быстрому. Так он и погорел – выловил барыгу пожирнее, подкараулил в переулке. Думал, тот шуметь не будет – у самого рыльце в пуху. Терпила оказался не из простых – ходил с подкреплением. Зажали в угол, а Лёха – не будь дурак – загнал бычаре перо под ребро, но свалить не успел. Так он заехал на зону для несовершеннолетних. Там, в окружении малолетних преступников, он переждал развал Союза и танковый грохот под Белым Домом, откинувшись по Ельцинской амнистии в год своего совершеннолетия.

С малолетки Лёха вышел уже полноценным уголовником – обзавелся вытатуированным перстнем с точкой – меткой сироты; цвиркал через дырку на месте потерянного в драке клыка; заимел сиплый бас после перенесенной пневмонии и вырос в настоящего богатыря, несмотря на скудную пайку. Тонкости и понятия воровского мира были вколочены в мозг увесистыми ударами пахана.

На воле Абзац примкнул к банде себе подобных. Назвались Масловскими, принялись трясти лохов. Началась вольная жизнь. Было лишь вопросом времени, когда состоится следующая ходка на зону, теперь уже на взросляк – это Лёха понимал и сам. Встряли по ерунде – прижали одного коммерса, а тот оказался то ли племянником, то ли зятем местного прокурора. Нашли Лёху быстро, и потом долго таскали на допросы, вызнавая имена кентов. Лёха корешей за собой не потянул. Прокурор плюнул, состоялся суд, и ему впаяли максимальные пятнадцать лет строгача.

* * *

В колонии Лёха Абзац устроился неплохо, что называется, «поймал тишину». С сокамерниками характерами сошёлся, и даже излишне борзый Саранча теперь шестерил перед ним на задних лапах – то папироску подгонит, то карамелек к чайку. С вертухаями Лёха внаглую перешучивался, в тюремном дворике отжимался на брусьях, в хате гонял чифири. Словом, чалился по кайфу.

Нашел среди заключенных кольщика – мутного молчаливого типа по кличке Писарь – и заказал ему набить на плечо кота. Кот – значит «коренной обитатель тюрьмы» – рецидивист то есть. Писарь выполнил заказ без лишних заморочек – в телевизорной. Налепил бинт, закрепил пластырями – сказал поносить пару недель, чтоб зажило.

Через неделю пребывания в крытке Лёху назначили дежурным по камере. По сути, это ничего не означало – дежурный по камере не должен был стирать белье, убирать со стола, или, упаси Бог, драить парашу. Единственной обязанностью было присутствовать при обыске камеры и – по неформальному соглашению зеков – если пупкарь находил запрещёнку, дежурный брал на себя вину за всю камеру. Дабы не встрять по незнанке, Абзац спросил Свекра за нычки.

– Ну, срисовывай. Ничего особенного у нас нет – тут под решкой карты, здесь в матрасе заточка – это Саранчи. Там Поп крестик свой прячет – деньги, ценности по уставу под запретом…

– А он правда поп? – перебил Абзац.

– Кум его знает. Не разговаривает, только молится по ночам.

– Как он молится, если он немой?

– Молча, – отрезал Гена.

Под вечер действительно пришел пупкарь – сегодня дежурил кряжистый, конопатый и злобный Степаныч, похожий на рыжего пса из «Маугли». В хату влетел без приветствий, за ним – два дубаря. Рыкнул:

– Заключенные – на выход. Дежурный – остаться!

Прошмыра, Гагик, Академик, Коммерс, Поп, Бура и Саранча вышли, держа руки за спиной. Следом покинул камеру и Гена, со значением посмотрев на Лёху – мол, не облажайся.

– Заключённый, представьтесь! – рявкнул Степаныч.

– Троицкий Алексей Николаевич, тысяча девятьсот семьдесят четвертого года рождения, сто шестьдесят вторая, часть четвертая. Осуждён на пятнадцать лет строгого режима, – выпалил Лёха на одном дыхании.

Надзиратель кивнул и ринулся хищно перетряхивать вещи зеков. Переворачивал матрасы, заглядывал под шконки, щупал стены, выворачивал висящие на веревке носки и аж покряхтывая от рвения. Нашёл торчащую из ваты Саранчевскую заточку, зарычал от злорадства.

– Колюще-режущее! – торжествующе скалился пупкарь, воздев над головой обломок зубной щётки с вплавленным в нее лезвием «Спутник». – Заключенный, это чьё?

– Моё, – не колеблясь, кивнул Абзац. «Шнырь херов, – думал он, ругая Саранчу, – не мог получше заныкать?»

– Точно? Заключённый Троицкий, вы никого не покрываете?

– Никак нет. Хлеб режем, колбасу. Не руками же рвать…

– Правильный типа, мля? На кентов не стучишь? По понятиям жить, сука, хочешь? – ярился пупкарь. – Пять суток ШИЗО, заключенный. На выход!

– Можно я хоть вату заберу? – Абзац потянулся к своему матрасу.

– Обойдёшься! Пошел!

Выходя из камеры, Лёха почувствовал, как припёртые лицом к стене сокамерники проводили его уважительными взглядами. В груди растеклось приятное чувство – не зря на себя взял, поступил как правильный пацан. Проходя мимо Свёкра, Абзац уловил, как тот едва заметно отклонился назад, будто желая что-то шепнуть напоследок.

«Наверное, похвалит», – подумал Лёха.

Вместо этого смотрящий одними губами шепнул:

– В карцере лясы особенно не точи. Тут у стен уши.

Лёха кивнул на всякий случай, но сам ничего не понял – с кем точить лясы в одиночке?

* * *

ШИЗО – он же штрафной изолятор – находился в подвальном помещении. Вертухаи долго водили Лёху по тёмным и сырым коридорам, на шутки не отвечали и вообще – в присутствии рыжего пупкаря вели себя как цепные псы; то и дело подгоняли Леху дубинками, стоило тому замешкаться. Заскрипела, покрытая глазурью «Кузбасслака», тяжелая железная дверь, и Абзаца втолкнули в узкий – два на полтора – карцер. Под ногами хлюпала натёкшая с потолка водица, зарешёченное окно было заложено кирпичом; с потолка тускло светила забранная же решёткой лампочка – «залупа». На отвисшей под углом наре гнил чёрный от плесени матрас. Вопреки ожиданиям, вместо похабных надписей, рисунков половых органов и криков души вроде: «Мама, я хочу домой» стены покрывала нетронутая штукатурка. Лишь под потолком красовалось выцарапанное: «Для прохода сгодится любое отверстие». Это явно была какая-то пошлая шутка, но Лёха юмора не догнал.

– Слышь, начальник, ты меня в этом пердельнике утопить решил?

– Такой мрази в самый раз! – гавкнул в ответ пупкарь, и дверь захлопнулась. Лёха присел на край нар, и те прогнулись под его весом, просев ещё на пару градусов. Встав, Абзац ткнулся башкой в залупу, почесал затылок, вздохнул – эти пять суток обещали быть очень долгими.

Следить за временем в карцере оказалось непросто. Единственным способом отмерять сутки были приёмы пищи. Баландёр приходил трижды в день и каждый раз приносил одно и то же – полшлёмки хрустевшей на зубах сечки. Спать долго на висящих под наклоном нарах не получалось – если лежать на спине, то рано или поздно скатишься на вечно мокрый пол, а если на животе – задохнешься от затхлой вони гниющего матраса. Очень скоро Лёха потерял счёт времени и теперь считал баланды. Когда ему принесли шестую, он сделал ложкой шесть засечек на стене – до свободы, каковой она может считаться в крытке – оставалось девять баланд.

К седьмой баланде Лёха готов был выть волком и сдать не только Саранчу с его проклятой заточкой, но и всех Масловских кентов – лишь бы вырваться из сырого пердельника, но пацанская честь, впитанная с приютскими пайками и ударами в дышло, настаивала – нужно держаться. От скуки Лёха по-настоящему сходил с ума – отжимался до изнеможения, скользя руками по мокрому полу; боксировал с тенью; вспоминал разные ситуации из жизни; пытался их переиграть, ведя с собой диалоги по ролям. К восьмой баланде ему начало казаться, будто кто-то даже отвечает. Испугавшись, что окончательно поехал крышей, он замолк и принялся напряжённо вслушиваться. И действительно – за стенкой, к которой были прикручены нары, его кто-то звал. Улегшись на матрас, Лёха приник ухом к стене и вздрогнул от неожиданности, когда услышал четкое:

– Эй, ты, оглох что ли?

Поборов нечаянный испуг, Лёха пробасил:

– Ты кто?

– Товарищ по несчастью, – насмешливо ответил голос. – Давно здесь?

– Третьи сутки. А ты?

– Давненько уж, со счета сбился. Что за беда?

– Сто шестьдесят вторая, часть четвёртая. А ты?

– Сто пятьдесят девятая. Два года. Думал, будет условка, а оно вон как…

– Да, бывает…

– Мда…

Собеседники замолчали. Лёха, и без того не слишком говорливый, за эти трое суток и вовсе отвык разговаривать. Тишину нарушил голос из-за стенки.

– Слушай, а давай поиграем, время скоротаем.

– Во что?

– А в загадки. Под интерес.

Лёха задумался. Играть под интерес на зоне могло означать что угодно – на просто так, на деньги или даже на самого себя. Но возможность хоть как-то убить время в карцере перевешивала любые риски. Про напутствие Свёкора он и думать забыл.

– Ну тогда загадывай.

– Что съешь – мыло со стола или хлеб с параши?

Лёха не удержался от смешка – такими загадками изводили первоходов на малолетке. Этакая проверка на вшивость и знание тюремной жизни. Ответы он знал наизусть.

– Стол – не мыльница, параша – не хлебница. Моя очередь. В жопу дашь или мать продашь?

– Жопа не дается, мать не продается, – неведомый собеседник тоже был не промах. – Теперь я. Жили два петуха на зоне. Одного ебали до обеда, другого после. Кому хуже?

– У кого очко уже, тому и хуже.

Так они обменивались загадками до десятой баланды, а, прервавшись на трапезу, продолжили. Разгоревшийся азарт не позволял уступить оппоненту, мозг кипел в попытках выдумать загадку позаковыристей.

– А вот тебе ещё! – вскрикивал Лёха, точно шлёпая козырем по карточному столу. – Едешь ты на Камазе, а к тебе на капот запрыгнул чёрт и ломится в кабину! Что будешь делать?

– Нет у Камаза капота, – ответил собеседник и замолчал. Лёха натужно прислушивался к звукам за стенкой – не уснул ли его товарищ по несчастью?

– Эй! – крикнул он. – Ты живой там?

– Сейчас! – отозвался оппонент. – Придумал. А скажи-ка мне, как говорит петушок?

Лёха задумался. Вопрос явно был с подвохом, как и прочие тюремные загадки, но в этот раз он не знал правильного ответа. Кукарекать, конечно же, нельзя никак – пацаны не кукарекают, тем более, на зоне. Что тогда сказать? Что петух не говорит, пока не разрешат? Чухня полная – обиженные же друг с другом разговаривают. А что тогда?

И тут Лёху осенило. От пришедшей в голову догадки у него даже выступил пот на лбу – как близок он был к тому, чтобы по глупости зашквариться! Ведь что бы он сейчас ни сказал – это и будет фразой «петушка», в том-то и хитрость! Любую его реплику оппонент обернет против него же, и единственным верным ответом на эту загадку будет… молчание. Лёха сжал зубы и самодовольно ухмыльнулся – его на таком фуфле не разведёшь.

– Ну что, не знаешь? – спросил сосед. Лёха не ответил – ждал, пока оппонент признается в подвохе. – Эй! Не знаешь?

Лёха молчал как на допросе – разве что по почкам не били.

– Не знаешь? Тогда ты проиграл, – сосед ненадолго замолчал, а потом так заорал, что стены в карцере затряслись, а Лёха подскочил на месте. – Кукареку! Петушок говорит «кукареку»! Кукареку!

Это «кукареку» металось по пердельнику, отражалось от стен и вновь врезалось в Лёхины барабанные перепонки, заставляя зажать уши. Оно множилось, разбивалось и собиралось вновь, наполняя карцер безумной петушиной радостью.

– Заткнись! Заглохни! Завали пасть! – выл Лёха, но сосед не слушал, продолжая кукарекать на разные лады. Лёха зажимал уши до боли, набивал их гнилой ватой из матраса, но это не помогало, и бесконечное кукареканье все равно проникало в мозг. Носом пошла кровь, на виске забилась жилка и Лёха принялся выть в унисон чертовому кукареканью. Когда, наконец, глотку начало драть будто наждачкой, а жбан раскалывался от собственного воя, Абзац замолчал. За стенкой тоже воцарилась тишина. Измотанный, он уснул, не обращая внимания на затхлую вонь от матраса.