Текст книги "Бездна твоих страхов"

Похоже, сознание старика вошло в какое-то отчаянное шизофазическое пике. Продолжать «разговор» смысла не имело. Прежде чем уйти набирать воду в ванную, Владимир проверил, застегнуты ли ремни, скривился, нагнувшись к собственному отцу, после – гадливо прошмыгнул в дверь, а вслед ему все неслось:

– …а коты самые сытые, а войны самые мирные, а огонь самый холодный, а космос самый бескрайний, а боги самые милостивые…

* * *

– Милый, когда вернется Татьяна Ильинична? В воскресенье?

Рука Владимира растерянно блуждала по гладкому Жениному бедру, а мысли его витали где-то далеко.

– А?

– Я говорю, может, мы выедем уже завтра? Я беспокоюсь за Агнию. Непохоже, чтобы ей эта поездка была на пользу… Мне кажется, это место на нее влияет не лучшим образом.

– Ерунда, – отрезал мужчина, отдернув руку, – Я здесь все детство провел, и ничего – ни щенков не душил, ни белок.

– Я рада, что ты у нас такой адекватный и психически здоровый. Давай только, пожалуйста теперь серьезней. Вполне возможно, что рецидив вызван именно нашим сюда приездом. Вспомни, мы подарили ей щенка, она была такая… возбужденная. Нездорово возбужденная. Слышал, что говорил Андрей Валерьевич? Серьезные перемены, яркие события и впечатления – все это может вывести ее из равновесия, и тогда…

– А сейчас-то что произошло? Вот так впечатление – на дачу съездили!

– Ты не понимаешь, – раздраженно в который раз протянула Женя, – Теперь для нее это место – прочный якорь на… Помнишь, какими словами на нее орал твой отец? Маньячкой ее называл… Опять-таки, этот дурацкий пожар…

– Он-то тут причем? Животное она замучила с утра, а поджог отец устроил уже ночью.

– Но теперь-то это все слилось воедино, и она… – Женя вдруг замерла и принялась сосредоточенно вслушиваться в ночную тишь, – Ты слышал?

– Нет, что…

– Тш-ш-ш! – приложила она палец к губам. За дверью раздавались шлепки чьих-то босых ног. Агнию она уложила час с лишним назад – та никак не желала засыпать без своей дурацкой книжки для глухонемых и даже потащила ее в постель. Конечно, это мог быть Артем – захотел пить, или в туалет. Но Артем всегда носит тапочки… А эти шлепки, стук пальцев ног о доски пола, старческое пришаркивание явно указывали, что на ночном страннике нет никакой обуви…

– Володя, – сдавленно прошептала Женя, чувствуя, как по позвонкам ласково пробегает кончиками пальцев страх, – Ты отца проверил? Он пристегнут?

– Да, вроде… Там, правда, крепления слабые, но и он уже не мальчик…

– Вова, он там! Слышишь? Это он!

– Да Артемка это бродит… Я бы на его месте тоже не уснул – новое место, вайфая нет, ни фильм посмотреть, ни…

Крик, раздавшийся из соседней комнаты, заставил Владимира соскочить с кровати. Подскользнувшись на лакированных досках, он растянулся на полу, но, не теряя инерции, тут же вскочил на ноги. Едва не высадив дверь он, как был, в семейных трусах, застыл в коридоре. Из дальней двери по коридору лился мягкий свет ночника. И оттуда же раздавался, отражаясь от книжных полок и дрожащих стекол пронзительный девчачий визг. «Агния!» – отчаянно мелькнуло в мозгу.

Агния лежала в своей кроватке, и с ужасом смотрела вверх, перед собой, закрываясь какой-то книжонкой. А над ней, голый, бледный, страшный, возвышался дед. Перед собой он держал какой-то предмет, скрытый от глаз Владимира тощей, с опрелостями, спиной. Через крики дочери можно было слышать, как Егор Семенович издает яростное, слюнявое шипение, точно взбешенный паук.

«Не шипение, а стридуляция!» – сами собой вплыли в мозг слова отца из далекого прошлого, из того времени, когда он еще не измазывал калом книги и не заявлялся голым в комнату собственной внучки, – «У пауков нет голосовых связок, бестолочь!»

Приближаясь к нему со спины, майор МВД, старался ступать осторожно, чтобы не скрипнули доски пола. Шаг за шагом, Владимир подбирался к старику, и уже оказался достаточно близко, чтобы различить в шипении бессвязный набор слов:

– Маньячка… Не ангел… Дьяволица! Чертовка! Ошибся, как же я ошибся!

– Папа! – пискнула Агния, заметив отца. Тут же Егор Семенович резко развернулся на пятках и чем-то болезненно резанул Владимира по голой груди. Отступив на шаг, он схватил с полки первую попавшуюся книгу – ей оказался так любимый Агнией «Волшебник Изумрудного города» – и закрылся ей от второго удара разящих портняцких ножниц. Раздвоенные лезвия вошли почти на всю глубину в книгу, пропороли бумагу насквозь и остановились в каких-то миллиметрах от глаз. Владимир попытался увести свой импровизированный щит на сторону, но, проснувшаяся в старике какая-то психопатическая сила удерживала ножницы на месте. Его брызжущее слюнями шипение стало едва разборчивым, сливалось в бессмысленный булькающий шепот:

– Чудовищ-щ-ще… Ты воспитал чудовищ-щ-ще… Я исправлю ош-ш-шибку…

Осознав, что несет в очередном бреду Карелин-старший, Владимир внутренне похолодел. Так вот, к чему был тот проклятый пожар – первая попытка избавить мир от юной маньячки.

– Агния, беги к маме! – взревел он, пытаясь удержать на расстоянии от себя смертоносные лезвия, – Сейчас же!

Девочка с готовностью, не выпуская из рук книги, вскочила с кровати, шмыгнула в дальний угол комнаты. Поколебавшись немного, видимо, перебарывая страх, она рванулась в сторону двери. Ей не хватило одного шага, чтобы обойти по дуге своего жуткого деда. Тот бросил краткий взгляд безумных, будто стеклянных, глаз влево, после чего одним сильным и метким ударом ноги саданул девочку в живот. Та с хеканьем напоролась на желтую заскорузлую пятку, отлетела к батарее под окном и закашлялась.

Владимир знал это состояние. Ловил его пару раз во время оперативной работы, а разок и в молодости. Тогда он чуть было не уехал «валить лес». Заступился за девчонку, которую какой-то хмырь прижал в подворотне. Потом на суде Владимир удивлялся – совсем мальчишка же. К счастью, его откачали, поэтому обвиняли Владимира не в убийстве, а в причинении умышленного тяжкого вреда здоровью. К тому же девушка, которую ублюдок пытался изнасиловать, выступила на процессе в качестве свидетеля, из-за чего судья приняла сторону обвиняемого, и назначила ему лишь исправительные работы. Пострадавший же на суде мог только кивать или качать головой – челюсть у него к тому моменту еще не восстановилась. Заплывшим глазом он то и дело с ужасом косился на Владимира – тогда еще четырнадцатилетнего подростка из интеллигентной семьи – и что-то возмущенно мычал.

То же самое произошло и сейчас. «АЗУ упало», как говорили частенько в органах. Зарычав, Карелин-младший рванулся на собственного отца, не обращая внимания на впившиеся в плечо ножницы. Перед собой он теперь видел не больного родителя, но злейшего врага, вошь, падаль, тварь, что подняла руку на его маленькую принцессу, и теперь жаждал возмездия.

Старик грохнулся спиной совсем рядом с Агнией, точно дед присел поболтать с внучкой. Затылок его с глухим стуком ткнулся о подоконник, но это, похоже, лишь прибавило ему злости. Карелин-старший всегда обладал недюжинной мощью для человека такой интеллигентной профессии как историк, и даже сейчас, скорбный разумом, он не потерял ни моторных навыков, ни выносливости, вопреки прогрессирующей деменции.

Его стопа взлетела с пола и саданула Владимира снизу в пах, отчего у того тут же потемнело в глазах. Сжав артритные пальцы на рукоятке ножниц, он щелкнул ими, выщипнув у сына из плеча кусок плоти, после чего с силой выдернул их из «Волшебника изумрудного города», намереваясь всадить в кровь от крови своей. Видя приближающийся к лицу блестящий металл, Владимир был уже неспособен думать. В пустой черепной коробке плескался гремучий коктейль из боли и ярости. Отключив сознание, он просто позволил рукам действовать.

Правая мягко, но настойчиво, точно танцевальный инструктор, обхватила запястье Егора Семеновича, притягивая его к Владимиру как любовника. Старик завалился вперед, потерял равновесие. Привычным движением, отточенным на занятиях по самообороне, Владимир изогнул кисть собственного отца, возвращая лезвие. Движения были плавны и лишены агрессии, все, чтобы не погасить инерцию, позволяя совершить одно-единственное па.

С чавканьем сомкнутые ножницы врезались в яремную вену на морщинистой черепашьей шее. Кровь фонтаном брызнула во все стороны, заливая детскую – мелкие капли рубиновым бисером осели на книгах, на руках Владимира, на оконном стекле и на испуганном личике Агнии. В глазах старика плеснулся ужас и осознание происходящего, отразившись в глазах сына.

Поняв, что только что произошло, он кинулся зажимать рану на шее Карелина-старшего, но, кажется, безрезультатно – кровь бежала неистощимым веселым ручейком по бледной коже, а ножницы, кажется, вошли до самого позвоночника. В ушах звенело, комнату наполнял какой-то странный звук, точно многократно помноженный комариный писк. Ноги старика елозили по полу, стекленеющие глаза безумно вращались, а на беспрестанно шевелящихся губах пузырилась кровавая пена. На секунду Владимиру даже показалось, что он разбирает слова. Вернее, одно повторяющееся слово:

– Сожги…сожги…сожги…

Лишь, когда отец затих, Владимир понял, откуда взялся этот звук – точно звон в ушах после контузии от взрыва. Это визжала Агния.

* * *

Прибежавшего на крики Артема Женя заперла в комнате. Тот что-то орал из-за двери, но Владимир рявкнул на него как следует, и тот замолк, поняв, что случилось что-то из ряда вон.

Дрожащую Агнию Женя схватила на руки, и отвела в ванную, где долго смывала кровавые пятна с личика и шеи. Пижаму сняла и закинула в стирку, запоздало подумав, что лучше ее выбросить или сжечь. Девочка никак не желала выпускать из рук желтую книжицу. При попытках отобрать она начинала тоненько и печально скулить, поэтому пришлось оставить ту в покое.

Маленькая, голая, точно новорожденный птенчик, она выглядела такой уязвимой и беззащитной, что Женя сама едва не срывалась на рыдания, глядя на дочь. Уложив ее в родительскую постель, она было приготовилась увещевать и успокаивать малышку, но та уснула, едва коснувшись головой подушки – похоже, произошедшее ее страшно вымотало.

Женя и сама бы хотела остаться в темной, уютной комнате, на еще помнящем тепло их тел, матрасе, но теперь помощь требовалась мужу. В этом понимании не было никакой жертвенности, никакого апломба «декабристской жены», лишь простое осознание – когда любимому человеку плохо, нужно быть рядом, чтобы поддержать его.

Владимир не терял времени даром. Рану на плече он туго затянул бинтами, с толстым ватным компрессом. После, стащив простыню с кровати дочери, он основательно завернул тело собственного отца, так что снаружи торчали только стопы с желтыми пятками и растопыренными пальцами ног. Ткань, разумеется, тут же пропиталась кровью, которая теперь растекалась по доскам пола, проникая в стыки и впитываясь в дерево.

Зажав рот, чтобы сдержать рвущиеся наружу слезы, Женя почти бесшумно облокотилась о дверной косяк, но муж услышал – болезненно резко, нервно обернулся, точно ожидая удара, и выдохнул, увидев в дверях любимую жену.

– Жень, я…

– Не надо ничего объяснять, – отмахнулась та, – Если ты это сделал, значит, другого выхода не было.

– Он хотел… Агнию… Ножницы… Я только успел…

– Милый. Ты защищал нашу дочь. Мне не нужны никакие оправдания. Ты все сделал правильно.

– Я отца убил…

Лицо Владимира некрасиво скривилось, сморщилось. Блеск в глазах обрел объем, набух на краях век и скатился по щекам двумя одинаковыми каплями-близнецами.

– Ну же, дорогой, ну что же ты…

Женя приблизилась было к мужу, собираясь обнять его, как он отступил в суеверном ужасе.

– Не подходи! Стой, где стоишь?

– Что? Слушай, я отношусь к тебе также, как и ран…

– Нет, я не об этом, – посерьезнев, Владимир кивнул подбородком на пол перед собой, – Здесь повсюду следы, да и я тоже… Короче, не подходи. Растопчешь по дому, перепачкаешься, следакам работы добавишь… Будем потом доказывать, что ты тут ни при чем. Пойдем по сто пятой, часть вторая, убийство группой лиц по предварительному сговору… Нас обоих на кичу, а детей – в приют. Вот так съездили на дачу…

– И что нам делать? – когда казалось, что опасность отступила, новый Дамоклов меч завис над их семьей. Лишь сейчас Женя поняла, что проблемы только начинаются, – Если тебя посадят, я не выдержу…

– Не истери! – взяв себя в руки, Владимир принялся лихорадочно анализировать ситуацию, – Смотри, здесь у нас превышение допустимых пределов самообороны плюс убийство по неосторожности. Если добазариться – два условно. Ну и карьере, само собой, пизда.

В ответ Женя лишь всхлипнула – в горле застрял тугой ком рыданий – ни туда, ни обратно.

– Не реви, кому говорю! Наши спят все, если участковому звонить, этот ушлый хер столичного майора за милую душу примет. Еще придумает, что мы его по предварительному сговору грохнули, чтобы на лекарства не тратиться, – мужчина напряженно потирал виски, оставляя на коротко стриженой голове кровавые разводы, – Так! Слушай мою команду! Принеси мне все чистящие средства, какие есть, воду и тряпки! Папу… Тело я отнесу в подвал. Завтра с утреца позвоню полкану, кинусь в ноги…

– Марьяну Константиновичу? А если он не согласится?

– Куда он денется? Я столько его дерьма под ковер замел, уж разок можно и меня уважить…

Женя растирала безостановочно текущие по лицу слезы. Страх, улегшийся было, теперь наполнял ее с новой силой, в глазах все двоилось, плыло и мутнело, и через эту пелену будущее казалось мрачным, туманным и безнадежным.

– Евгения! – окликнул ее муж, – Тряпки, средства! Я жду!

– Сейчас-сейчас…

Взяв себя в руки, Женя кинулась в ванную и включила воду. Поставив ведро наполняться, сама сгребла все, что нашла под раковиной – порошок «Комет», средство для очистки труб, какую-то дурно пахнущую хлорную дрянь и два флакона «Силита», пару щеток. Тряпка оказалась всего одна, так что в дело пошла испачканная пижама Агнии.

– Вот, Володь, что нашла.

– Хорошо. Спасибо, – уже совершенно спокойный, он внимательно осматривал книжную полку в детской. Те книги, на которые попала кровь, он беспощадно сбрасывал на пол, – Иди спать.

– Володь, я могу помочь! Сейчас я, вот…

– Иди! Спать! – почти со злобой отчеканил он, – Ты и так наследила больше нужного… И вообще – не надо тебе этого касаться…

Не в силах сопротивляться, Женя лишь кивнула и неровной походкой отправилась в спальню. У самого порога ее затошнило, и она поспешила вернуться в ванную, где долго и мучительно блевала желчью в раковину. За спиной вновь раздались крики Артема:

– Да что у вас там случилось-то? Хрена ли вы меня заперли как собаку? Опять дед хату поджег?

Женя уже собиралась пойти к сыну, объяснить ситуацию или бессмысленно, истерично наорать – она сама была не уверена, на что сейчас способна, когда щелкнула дверная ручка и послышался твердый, густой бас Владимира:

– Артем, послушай внимательно. Отец пытался убить Агнию. Я его остановил. Сейчас мне нужно прибраться дома, и я хочу, чтобы ты сидел в своей комнате и не мешал мне. Думаю, для нас обоих будет лучше, если ты просто пойдешь в свою кровать, ляжешь спать и до завтрашнего дня никуда не выйдешь. Мы договорились?

Ответа Женя не услышала, но дверь в комнату сына закрылась. Щелкнул внешний замок, и вновь воцарилась тишина. Руки тряслись, зубы стучали, ужасно хотелось курить. Кощунственно, она даже на секунду подумала – не выскользнуть ли на улицу, чтобы выкурить сигарету? А, впрочем, учитывая исключительные обстоятельства, нужно ли ей от кого-то скрываться?

«Да» – ответила совесть, – «Нужно!» Если в поле зрения Владимира сейчас появится сигарета, он сорвется, и не бросит уже никогда. А ведь он так мучился с этими пластырями и таблетками, пытаясь избавиться от пагубной привычки. Нет уж, она не сделает эту ночь еще хуже.

Агния лежала на самом краешке кровати, свернувшись в клубок. Чертов песенник для глухонемых она так и не выпустила из рук. Пусть! Из косметички Женя извлекла блистер Мелаксина, выдавила пару таблеток. Подумав, добавила еще две. Проглотила, запила водой из бутылки и легла на кровать. Обняв дочь и прижав ее к себе, Женя лежала в темноте, уверенная, что все равно не сможет уснуть. В ночной тиши из дальней комнаты раздались резкие «вжих-вжих» – Владимир начал чистить пол каким-нибудь «Кометом». Эти звуки заставляли ее дрожать и вслушиваться, как ее муж заметает следы собственного преступления. «Вжих-вжих» – ножницами по горлу. «Вжих-вжих» – вся жизнь наперекосяк. «Вжих-вжих» – поводок на шее щенка. «Вжих-вжих» – летят на сверхсветовой скорости кометы по бесконечному космосу, приземляясь на окровавленном полу. Женя и сама не заметила, как провалилась в тягучее, черное забытье без сновидений.

* * *

С большей частью комнаты было покончено. Тело лежало в углу на подстеленной клеенке и дожидалось своего часа. Владимир не испытывал иллюзий относительно своих способностей к сокрытию убийства: максимум, на что он может рассчитывать – упростить работу Марьяну Константиновичу и его «зондеркоманде». Все будет хорошо. Завтра он позвонит начальнику, честно расскажет, как и что было, будет просить, умолять, увещевать, льстить и сулить золотые горы – все, лишь бы не оставить Женьку с детьми одних. Зона его не пугала, а вот то, что будет после… Из органов погонят ссаными тряпками, еще и уволят задним числом. Придется устроиться в какой-нибудь ЧОП, продавать имущество. Скорее всего, придется продать и этот дом.

«Интересно» – задумался он, – «А много здесь антикварных книг, которые можно было бы продать? Хватит на от трех до пяти лет с правом на УДО?»

Наконец, с комнатой было покончено. На вид все выглядело так же, как и раньше, даже чище. Разве что теперь на книжной полке поприбавилось пустых мест – испорченные книги придется сжечь, отмыть их не получится.

Самую большую проблему Владимир отложил напоследок. Теперь, когда все тряпки и книги были сброшены в большой мусорный пакет вместе с пустыми упаковками от чистящих средств, ведро вымыто и поставлено под раковину, а комната блестела чистотой, объект в углу комнаты на клеенке выглядел нарочито неуместным, лишним. Слова «отец» Владимир теперь избегал даже мысленно.

Что делать с телом, он так решить и не смог. Можно привязать аккумулятор к шее и сбросить в водохранилище. Впрочем, труп все равно найдут, как ни прячь. Закопать на участке? И всю жизнь трястись, что правда может вылезти наружу при любых садовых работах. Земля – ненадежный хранитель секретов. Ее только спроси лопатой или экскаватором – выдаст сразу, это тебе не Зоя Космодемьянская. Нет…

Решения не было, а в окне над лесополосой уже брезжил багровый рассвет. Нужно было действовать.

Тело оказалось неожиданно легким. Тут же вползла в мозг мысль о том, как в последние годы ослаб… Нет-нет-нет, не отец. Это кто-то другой, укутанный белой тканью безжизненно свисает на руках, пока Владимир боком пробирается по лестнице. Это чье-то чужое, незнакомое тело с ножницами в глотке. Это какой-то иной, неважный, ненужный предмет, который нужно отнести в погреб, чтобы тот не мешался.

Люк самого погреба Владимир нашел не сразу – он туда не спускался с тех пор, как переехал в Москву.

Со своей первой женой, Мариной, он успел пожить в этом доме. Недолго. Трудно сказать, почему его первый брак развалился. Жили мирно, спокойно, без скандалов, хотя и щенячьей, безумной любви не было. Первая трещина пробежала между ними, когда выяснилось, что Марина бесплодна. Сам Владимир не сильно расстраивался по этому поводу – у молодого выпускника Высшей Школы Милиции карьера быстро шла в гору, ему уже предлагали должность в местном управлении, так что, на самом деле, домашние заботы за отпрысками пришлись бы весьма некстати.

Но каждый вечер по приходу с работы его встречал отец. Егор Семенович – жесткий человек старой закалки, едва ли не проповедовавший домострой – был раздосадован выбором Владимира. Сразу после семейного ужина, где он сидел и нахваливал стряпню Марины, Карелин-старший звал сына к водохранилищу «на покурить». С горечью оглядывая водную гладь, он изо дня в день выплевывал грубые слова: «пустоцвет», «бесколосница».

– Ты пойми, – говорил он с нажимом, наклоняясь к Владимиру, подавляя его своим безграничным авторитетом, выпестованным в сердце сына, – Я ж хочу, чтобы ты счастлив был. А баба без ребенка – это так, не баба, просто человек с пиздой. Нет у тебя жены, и семьи нет. Так, сожительница. Я все понять не могу, зачем ты ее вообще трахаешь? Толку-то никакого. Я тебе вот, что скажу. По-настоящему счастлив… Нет, не так… Настоящую любовь я ощутил один раз в жизни – когда мамка тебя мне на руки передала. Такой ты был махонький, смешной, несмышленный. Я в тот момент понял – в моих руках твоя жизнь. Ты – продолжение меня. Продолжение всего, что я делал и буду делать в своей жизни. Ты – часть меня, кровь от крови. Лишь с рождением ребенка ты поймешь, что такое настоящая любовь. Что такое – быть по-настоящему счастливым. А то, что у тебя сейчас – это так… Любовница со штампом.

Разошлись с Мариной по-тихому, без скандала. Все само как-то сошло на спад. Она замечала, как Владимир изменил свое к ней отношение под влиянием отца, видела, что ей не рады в этом доме, поэтому однажды летом просто собрала вещи и сказала, что уезжает. Останавливать ее никто не стал. Развелись по обоюдному согласию через год, посидели после ЗАГСа в дешевой забегаловке за кофе, обменялись новостями и больше никогда в жизни не виделись.

Все это Владимир вспоминал, пока расчищал пространство на дне погреба, чтобы разместить тело – расставлял банки, закрутки и консервы по углам, отодвигал в углы коробки с вездесущими книгами. Закончив, осторожно, чтобы не ссыпаться по крутой лестнице, спустил завернутого в простыню, точно в саван, вниз, положил на холодный бетонный пол, как в могилу. Взглянув вниз, он скрипнул зубами, после чего обрушил тяжелую крышку. Сверху бросил плетеный коврик – как было.

Поднявшись на второй этаж, Владимир зашел в ванную, включил горячую воду, разделся и залез под душ. Он скоблил мочалкой до красноты коротко стриженую голову, руки, плечи, лицо и ноги, смывая с себя следы отцеубийства. Розовая пена уходила в слив, медленно становясь белой, очищаясь. Хотелось засунуть мочалку себе в глотку, пробить небо и вычистить, вымарать из мозга воспоминания о сегодняшней ночи. Лишь сейчас он действительно осознавал, что совершил. Ноги подкосились, и Владимир рухнул на дно старой, чугунной ванны и горько зарыдал. Рукой он зажимал рот, чтобы ни Женя, ни Агния, ни Артем не слышали его.

Сколько раз он приезжал сюда, на дачу с тяжелым сердцем, ожидая со дня на день, что это последняя поездка. Что он распрощается с Татьяной Ильиничной, выпьет с ней чаю с коньяком для успокоения, а после они увидятся лишь на похоронах… Он был так уверен, что готов к этому неизбежному событию, но…

Но все случилось не как он себе представлял. Он не стоял у смертного одра отца, не держал его за руку, не слышал последнего напутствия… Нет, голый безумный старик явился убить его дочь, его маленькую принцессу, и все, что оставалось сделать – перерезать тому глотку.

В голове крутились воспоминания их прошлого – как папа водил его по утрам рыбачить, и они подолгу сидели у воды, в этом понимающем, теплом молчании, когда двум людям не нужны слова, чтобы проводить время вместе. Слезы душили, в ушах пульсировало слово «предатель». Хотелось так и остаться здесь, на дне ванной, в теплой воде, пока кожа не сморщится, не начнется процесс мацерации, не слезет мясо с костей, и даже тогда он себя не простит…

Взяв себя в руки, Владимир поднялся на ноги, выключил воду, вытерся, перебинтовал рану, тщательно поддерживая это хрупкое ощущение нормальности происходящего, ведь иначе можно просто сойти с ума и рухнуть в пучину собственного покалеченного сознания, уподобиться своему отцу, который теперь лежит там, в холодном погребе, и построенный его руками дом стал ему же могилой…

Нет-нет-нет, не думать об этом! Курить хотелось до дрожи в руках. Пожалуй, за сигарету Владимир был бы готов еще раз отчистить детскую от крови и лимфы. Мелькнула малодушная мысль – не съездить ли в ближайший город, поискать круглосуточную палатку? Да и бинтов купить не мешало бы…

Рванувшись вниз, к холодильнику, Владимир открыл дверцу и схватил початую бутылку водки. Ту чаще использовали для медицинских целей, чем по прямому назначению, но, похоже, в эту безумную ночь многое оказалось не на своем месте – дочь в кровати родителей, водка – в желудке, а труп его отца – в погребе.

Выпив залпом добрые сто с лишним грамм, мужчина сморщился, засопел, борясь с текущим по пищеводу огнем. После чего убрал бутылку на место и вернулся на второй этаж. Подобравшись к спящей жене, он прижался грудью и лицом к ее спине, обнял огромными ручищами, захватив заодно и дочь и, изможденный морально и физически, почти мгновенно уснул. В комнату неторопливо вползало слегка туманное, прохладное летнее утро.

Казалось, он лишь на секунду сомкнул глаза, а лучи солнца уже вовсю били через оконное стекло, заставляя щуриться от яркого света. Шевелилась, просыпаясь, Женя, недовольно оторвала голову от подушки Агния. Что-то всех их разбудило. Только что же?

Словно в ответ на его вопрос, снаружи вновь раздался рев клаксона. Кто-то с настойчивостью идиота сигналил где-то совсем поблизости, как будто у самых ворот… Но зачем, и кто?

– Владимир Егорович! – раздался знакомый голос с улицы, заставляя спину Владимира покрыться холодным потом, а по стенкам черепа тревожно заскребли коготки пробуждающейся паники, – Владимир Егорович! Это Татьяна Ильинична! Владимир Егорович, я наличные с собой не взяла, с таксистом расплатиться… Владимир Егорович!

Напряженно он с Женей вслушивался в происходящее на улице.

– Что будем делать? – прошептала та, – Если она увидит, что твоего отца нет…

– Тихо! Сделаем вид, что уехали… Может, отстанет.

– Ага, уехали! А машина-то стоит в гараже!

– Тьфу! За грибами ушли! Помолчи!

С улицы послышались какие-то голоса – приглушенный мужской и знакомый женский. Хлопнула дверь машины, и до сознания Владимира долетели какие-то слова. Они никак не желали обретать смысл, не хотели складываться в предложение. Почему-то хотелось интерпретировать это как какой-нибудь детский лепет, бессвязные звуки, пустой звон, лай бродячей собаки. Но вот, поборов первый импульс, сознание все же принялось медленно, неохотно собирать из разрозненных шумов человеческую речь:

– Знаете, может, они спят еще, я сейчас схожу… Там сумка… У меня свои ключи есть…

* * *

– Володя! Она сейчас войдет!

Сорвавшись с кровати, Владимир испытал дежавю – точно так же он вскочил вчера ночью, когда…

Агния проснулась мгновенно. Женя не успела удержать девчушку, и та уже топала по ступеням, нагоняемая отцом, все еще натягивающим треники. На улицу они высыпали почти одновременно.

– Утро доброе, Татьяна Ильинична! – мужчина попытался выглядеть «нормально», но поджилки дрожали. Агния стояла рядом, сонно потирая глазки и позевывая.

– Ой, здрасьте, Владимир Егорович! Привет, Агнеш, я тетя Таня, нянечка дедушкина… – женщина явно растерялась. Она уже достала ключ из сумки и шла к двери. – Я вас разбудила? Вы простите, ради Бога, представляете, сумку с кошельком у вас оставила, а мне шоферу заплатить…

Агния на приветствие никак не отреагировала и букой смотрела на чужую, едва знакомую тетку.

– Здрасьте, Татьяна Ильинична! – раздалось из-за спины Владимира. Обернувшись, он увидел Женю, запахивающую халат. – Я сейчас принесу.

– Ой, да что вы, я сама…

– Нет-нет, не утруждайтесь! – твердо заявил Владимир, перегораживая путь. – Женя сейчас сбегает. Вон и водитель нервничает.

Киргиз, сидевший за рулем потрепанного «Хундая» действительно судорожно потирал руль, вертел головой, то и дело бросая недовольный взгляд раскосых глаз на пожилую сиделку.

Через некоторое время Женя выскочила, вынесла потрепанную черную сумку из кожзама. Татьяна Ильинична достала из нее кошелек, вынула пару сторублевых бумажек и, выйдя за кованые ворота, отдала их киргизу. Тот небрежно принял деньги, резко завелся и дал обратный ход. Развернувшись, укатил, оставляя за собой сизое облачко выхлопных газов.

Все это время семейство Карелиных стояло едва ли не по стойке «смирно», напряженные, слегка ёжащиеся от утреннего холодка. Лишь вернувшись на участок, Татьяна Ильинична заметила их странное состояние и так же застыла, забыв закрыть калитку. Пожевала губами, ожидая чего-то, решилась:

– Владимир Егорович, что-то случилось? Вы…

– Да! – выкрикнул тот в ответ и затараторил, точно его прорвало. – Тут такое дело, Татьяна Ильинична, отцу вчера ночью совсем худо стало, мы его срочно в больницу отвезли, да… Так что зря вы таксиста отпустили. Хотите я вас до станции довезу? Оденусь только…

– Как же… – всхлипнула женщина. – Я ведь, когда уезжала, все в порядке было… Что с ним?

– Да, знаете, – начала выдумывать Женя на ходу, – После вечерней кормежки захрипел, за грудь хватался, что-то с сердцем. Мы сразу его в машину с вещами, и в Сухаревскую на всех парах…

– А анамнез-то?

– Не волнуйтесь, все с собой взяли, и анамнез тоже, – заверила Женя.

– Да как же взяли-то? – растерянно протянула сиделка, показывая краешек серой картонной папки, торчащий из сумки. – Вот же медкарта его-то… Как же взяли…

В воздухе повисло напряжение. Тяжелое и густое, точно кисель, оно заставляло двигаться медленно и осторожно, а каждое слово становилось тяжеловесным, монументальным. И над каждым стоило как следует подумать.

– Женечка, скажите, могу я видеть Егора Семеновича? С ним что-то случилось, да?

Девушка не знала, что ответить. Взглянув на мужа, она побелела – тот стоял, не шелохнувшись, точно восковая фигура и, казалось, сейчас потечет, беззащитный под лучами летнего солнца. Плана у него явно не было. Когда Женя открыла рот, Владимир тоже заговорил, и звучало это как бессмысленная мямлящая какофония. В нее вплетался точно аккомпанемент какой-то до боли знакомый гул, похожий на пчелиное жужжание, разносившийся, будто со всех сторон, но сосредоточенный где-то совсем рядом.

– В общем, такое дело… Татьяна Ильинична… С дедушкой случилась… Мы недосмотрели…

– С дедушкой все хорошо! – вдруг чистым и ясным голоском оповестила Агния, после чего подмигнула отцу, – Он сейчас выйдет!

– Принцесса, ты забыла, наверное, – поспешил вмешаться Владимир, – Мы же вчера…

Грохот, раздавшийся откуда-то из дома, прервал его. Это был мощный, сокрушительный удар, да такой, что доски крыльца под ногами Жени завибрировали.

– Артем? – позвала она себе за спину, но ответ раздался откуда-то сверху.