Текст книги "Бездна твоих страхов"

Проспал Лёха долго, даже пропустил очередную баланду. Из-за этого освобождение из ШИЗО стало для него приятной неожиданностью – на целую баланду раньше, чем положено по его расчётам. Собеседник за стенкой больше с Лехой не заговаривал. Да оно и к лучшему – кто знает, что ещё могло прийти в бестолковку этому безумному петуху. Выйдя из карцера, Лёха расправил плечи, вдохнул поглубже – после ШИЗО даже темный и сырой коридор казался березовой рощей. Не сдержавшись, он оглянулся туда, где должна была находиться дверь изолятора его шизанутого соседа. Но… двери там не было. Более того – быть ей было совершенно негде: пердельник Лёхи оказался последним в коридоре, а дальше начиналась глухая стенка. А с кем же он тогда перекрикивался? По Лёхиной спине пробежала невольная дрожь.

* * *

Хата встретила Лёху по-королевски – на столе ждали бутеры с докторской, чашка чифиря и несколько конфет. Саранча, потупив взор, вручил пачку «Беломорканала». Гена Свёкор одобрительно хлопнул по плечу. Замученный кукареканьем соседа и невозможностью нормально поспать в карцере, Лёха наскоро перекусил и завалился в койку.

Проснулся он после уже после отбоя. Пахло несвежими носками, кто-то кашлял, скрипели койки, в стройный храп сокамерников то и дело вклинивалось какое-то чмоканье.

Лёха поднял голову и понял, наконец, что его разбудило. В тусклом свете залупы он не сразу разглядел чью-то белобрысую голову в районе паха. Чмоканье и хлюпанье издавала именно она, когда споро и умело заглатывала Лехин член. Тощий зад, красный от света залупы, покачивался над матрасом, тонкие пальцы наминали яички.

Расслабившись, Лёха откинулся на подушку, собираясь насладиться приятным сном. Конечно же, это был сон – откуда взяться бабе в камере? Сквозь ресницы он лениво оглядывал блондинку и с разочарованием отмечал, что бывали у него бабы и посимпатичнее – эта была угловатой, дистрофичной, излишне бледной. Сальные волосы целиком скрывали лицо, но Лёха был уверен, что и там всё весьма средне. Под слишком большим лифчиком виднелась плоская, почти мальчишеская грудь.

Наконец Лёха застонал и тут же прикрыл себе рот – не дай Бог услышат сокамерники. Блондинка поняла намёк, ускорилась, и через несколько секунд Абзац выгнулся, закряхтел и излился в глотку ночной гостьи. Та подняла голову, открыла рот, позволяя молофье стекать на Лёхины треники. Взглянув на блондинку, он судорожно сжал простыню и стиснул зубы, чтобы не закричать: всё её лицо было замотано грязными, окровавленными бинтами. Единственный глаз – левый – припух и был весь залеплен гноем, на месте второго зияла подсохшая мясная дыра. Открытый рот беззастенчиво демонстрировал голые десны, поблескивающие от его, Лёхи, семени.

Абзац инстинктивно подскочил на месте, саданулся о дно койки над собой и снова упал на подушку. Вновь подняв глаза, никакой блондинки он, конечно же, не обнаружил. А вот сперма была – просачивалась сквозь треники; в трусах тоже было мокро. Ну вот! Не хватало ещё прослыть заядлым самолюбом.

Лёха вскочил с кровати, быстро стащил с себя штаны с трусами и понес к ржавому крану над парашей. Тот постоянно протекал, и чтобы не сойти с ума от постоянной капели на него подвешивали всегда какую-нибудь тряпочку. Застирывая одежду, Лёха то и дело оглядывался – не спалился ли? Вроде, все ровно.

«Мокрые сны» у него случались и раньше, но никогда не заканчивались ночными кошмарами. Списав это на нервяк после передержки в карцере, Лёха развесил мокрые вещи на краю шконки и провалился в беспокойный, душный сон.

* * *

На обед в очередной раз давали «рыбное кладбище» – отвратительную похлебку, в которой вперемешку с подгнившей картошкой плавали переваренные кишки, кости и даже головы расчлененных рыбин. Аппетита это варево не вызывало никакого, поэтому Лёха Абзац сидел и тоскливо ковырял обед, надеясь подкрепиться в камере чем-нибудь из недавней Коммерсовской передачки – волоокая женушка каждую неделю присылала ему консервы, бульонные кубики и колбасу, а тот исправно сдавал почти всё на общак.

Сидевший напротив Гена Свёкор тоже не притронулся к «братской могиле» в шлёмке: блатному и вовсе незачем ходить в столовую – общак прокормит. Но здесь можно пересечься с другими зеками, пообщаться, да и вообще прощупать обстановку на киче.

– Слышь, отец, – не выдержал, наконец, Лёха. – А не знаешь, есть тут белобрысые петухи?

– Тебе зачем? На светленьких потянуло?

– Да не… Короче, кажись, я здесь кого-то по своему делу встретил, – соврал Лёха.

– Белобрысые, значит? Я, честно говоря, не в курсе – они же вон, все наголо стриженые. Был тут один чертила – мотню отрастил, чисто как баба. Ну и хапанул от кого-то гнид – белые такие, крупные…

При этих словах у Лёхи резко зачесалось в районе паха.

– Слушай, а где он, этот чушкарь, сейчас?

– А ты зачем интересуешься? – вдруг подозрительно спросил Гена. – Мент что ли? Вопросов много задаешь. Нет его здесь больше, уж года два как.

Лёха кивнул – больше интересоваться не стоило, можно нарваться на неприятности. Встав из-за стола, он направился к контейнеру с отходами – есть эту дрянь было невозможно. Почему-то после слов о вшах лобок у Лёхи будто превратился в муравейник. Чесалось неимоверно. Наплевав на приличия, Лёха встал в проходе меж столами и с наслаждением запустил руку в трусы. Под пальцами что-то лопнуло.

Вдруг кто-то толкнул его под колено. Держа одной рукой тарелку с «рыбным кладбищем», а другую – в причинном месте, Лёха не удержал равновесия и неловко уселся на ближайшую скамью, врезался плечом в сидящего рядом. Выпучив глаза, он со зверским видом оглянулся, но никого поблизости не обнаружил.

– Извиняюсь, – буркнул Лёха машинально случайно задетому зеку, повернул голову и похолодел: рядом с ним сидел женоподобный пухляк с крупными губами, сальным взглядом и пластырем на сломанном носу. Но хуже того – его щеки расцвечивал лихорадочный, неестественный румянец, а глаза были густо подведены.

– Милости прошу к нашему шалашу! – звонко и бойко поприветствовал его Чебурашка, главпетух Димитровоградской ИК, лопоухий пацан с по-женски мягкими чертами лица. Лехин желудок скрутило спазмом, и он едва не струганул в собственную тарелку – по роковой случайности он приземлился за стол «обиженных».

– Сука, ты че вякнул? Абзац тебе! – резко встав со скамьи, будто желая всем продемонстрировать случайность своего приземления, Лёха подскочил к Чебурашке, замахнулся, но в последний момент застыл: обиженных руками трогать нельзя – законтачишься. Вдобавок вертухаи уже поглядывали в их сторону, так что Лёха опустил кулак. Но оставлять такую заяву безнаказанной тоже нельзя. К счастью, подобные вопросы Лёха научился решать ещё в приюте. Он как следует втянул носом соплей и с оттяжкой харкнул в тарелку главпетуху. Ухмыльнулся.

– Приятного аппетиту!

И ушел прочь. В паху продолжало неимоверно чесаться. На счастье, сегодня был не только рыбный, но и банный день.

Зеков построили во дворике – бетонный стакан десять на десять, накрытый сверху решёткой – устроили перекличку и отправили шеренгой в приземистое здание, расположенное во внешнем периметре. В баню Лёха шел с удовольствием – водили туда раз в десять дней, но прошлый он пропустил из-за отсидки в ШИЗО и уже начал пованивать – так и в черти загреметь недолго. К тому же, если он и правда подхватил с матраса мандовошек, как раз можно будет протравить их в парилке.

Банный день вызывал оживление среди всех тюремных мастей – блатные гоняли шнырей за алкоголем и закуской; мужики бегали в поисках мыла; петухи фуфырились, приводили себя в товарный вид – сегодня можно будет как следует заработать. Мылись они отдельно, в своем петушином углу – одной шайкой на десятерых.

Впрочем, и для Лёхи добыть шайку оказалось задачей непростой, ведь ему приходилось таскать все мыльно-рыльные и одежду с собой. Оставишь где – тут же найдется новый владелец. Лавируя между мокрыми пятками, задницами и животами, Лёха вертел головой и выискивал тазик. Найдя, следовало встать в длинную очередь голых мужиков, выстроившихся к единственному гусаку с горячей водой. Кран нехотя плевал тонкими струями, то и дело затихая, так что полную шайку приходилось набирать минуты по три. Очередь росла, а Лёха, оказавшийся в конце колонны, все никак не мог добыть искомое. Не выдержав, он, наконец, подошел к дохловатому на вид первоходу, полоскавшему в тазике размякшую футболку.

– Слушай, одолжи по-братски! – прогремел Лёха у того над ухом; бедняга аж подскочил. Абзац зря времени не терял и просто забрал шайку у незадачливого зека, пока тот хлопал глазами. По дороге выплеснул грязную воду вместе с футболкой.

Кругом полным ходом шла стирка – летели грязные брызги, слышалось довольное кряхтение и сопение; уголовники сосредоточенно приводили себя в порядок. Наконец, подошла очередь Лехи воспользоваться краном – он набуровил себе полную шайку горячей воды, сыпанул купленного в лабазе порошку, снял трусы. На швах и в самом деле обосновались отвратительные белесые гниды. Лёха скривился, швырнул трусы за спину. Парилку, как назло, заняли блатари, и теперь по одному зазывали петухов. Можно, конечно, попросить пупкаря о прожарке, но тогда вся хата узнает, что он хапанул мандовошек, а это удар по авторитету. Лучше держать варежку на замке.

Подняв глаза, Лёха кинул взгляд на петуший угол – разнообразные «Маньки» и «Зойки» дружно прихорашивались под строгим присмотром мамки-Чебурашки. Вдруг среди голых тел мелькнула знакомая блондинистая башка. Мелькнула да скрылась. Показалась чья-то соблазнительно подставленная задница, тонкие пальцы раздвинули ягодицы. С глумливой улыбкой забинтованная ночная гостья повернулась к нему, высунула язык и развратно облизнула пальцы. Вкупе с омерзением в Лехиной душе шевельнулись какие-то инстинкты, внизу живота наметилось напряжение.

– Зырь, братва! Абзац-то как петухов срисовывает! – с повизгиванием призывал Саранча. – Опять у нас после отбоя будет кружок рукоделия.

Лёха прикрыл эрекцию тазиком, воззрился на сокамерников – те зубоскалили. Покатывался с хохоту Саранча, смущенно сдерживал смешок Коммерс, и даже Поп со Геной на пару тихонько похрюкивали. Чтоб не терять лицо, Лёха и сам выдавил ухмылку, ответив:

– Уж больно горячи чертовки!

Этим он добился реакции уже в рядах петухов. Те заулюлюкали, закривлялись, демонстрируя Лехе свои прелести. Никакой блондинки среди них Абзац, само собой, не обнаружил.

* * *

Настроение у Лехи было ни к черту. Все тело зудело несмотря на избавление от заражённого белья. Сокамерники смотрели будто бы с усмешкой – видать, вспоминали случай в бане, или их веселили постоянные Лехины почёсывания. Смурной, он ковырял краюху шибана и отправлял куски в рот. Хлеб был настолько влажный и недопечённый, что из него можно было не то что шахматы – Венеру Милосскую лепить. Вдруг что-то хрустнуло на зубах, крупное, плоское, похожее на кусок пластмассы. Вынув неведомый объект и рассмотрев его как следует, Лёха с отвращением сплюнул остальное на пол. К горлу подкатило.

– Ты в хате-то не плюйся! – усовестил его Гена, но Лёха не слышал – на ладони лежал самый настоящий человеческий ноготь. Жёлтый и обкусанный, он крошился в пальцах и, кажется, даже пованивал. Вскочив, Лёха ринулся к параше, чувствуя, как съеденное рвется наружу, но застыл на месте – за шторкой уже кто-то сидел.

Неизвестный был гол, грязен и тощ; все тело покрывали тёмно-багровые синяки. Блондинистая шевелюра скрывала лицо, зато было отлично видно длинный – с локоть – язычище. Им опущенец старательно вылизывал «геную». Подскользнувшись от неожиданности, Лёха полетел носом вперед – лицом прямо в парашу. Лишь врожденная ловкость позволила ему в последний момент ухватиться за торчащий из стены кран и не зашквариться. Обернувшись, он взглянул на сокамерников. Те застыли, как перед напряженным моментом в футбольном матче: законтачился ты случайно или по незнанке, а статус твой менялся автоматически – из ровных пацанов в обиженные.

– Едва не зафоршмачился, – выдохнул Лёха с облегчением – больше для них, чем для себя. Обернувшись к параше и собираясь дать по рогам чужаку, он обомлел – над генуэзской чашей уже никого не было, однако, обычно грязный, фаянс теперь блестел чистотой.

«Как вылизанный», – мелькнула мысль.

* * *

Жизнь Лёхи на киче переставала быть радужной. От нервов у него во рту вздулись белёсые волдыри, а на голове появились расчёсанные проплешины. Сокамерники его сторонились, вертухаи то и дело норовили садануть татьянкой по почкам. Всё не ладилось, всё валилось из рук. В тюремном дворике Лёха даже сверзился с турника – опять мелькнула в толпе зеков чертова блондинистая башка. А как-то раз Лёха даже проиграл в карты. И кому! Коммерсу! Тот, кажется, был и сам не рад своей победе, ведь понимал, что теперь ему придется как-то стребовать с Лёхи долг, иначе сам прослывет лохом. А Лёха ничего не понимал – ведь чётко видел на руке короля червей, но стоило шлепнуть им по столу, как тот обратился обычной шестеркой. То тут, то там он видел белобрысого бесполого уродца – и каждый раз в ситуации, когда один неверный шаг мог привести к зашквару.

Творилось что-то неладное – это Лёха и сам догонял, хоть и не верил ни в Бога, ни в чёрта, но чувствовал – увязалось за ним что-то дрянное, стрёмное, нагоняло жути, но хуже того – ставило его в положение, в которых Лехин статус правильного пацана мог дать трещину. На зоне ведь как – кругом зашквар: тут в парашу шагнул, там с пола поел – кишкоблуды на этом погорают, или с петухом из одной посуды прополоскался и всё – дрочи булки, получай дырявую ложку.

Дырявую ложку Лёха ой как не хотел. Понимал он: все проблемы от блондинки этой, или блондина – поди разбери. Расспросить бы за эту лушпайку, но кого? Свёкор не слишком разговорчив и на Леху последнее время смотрит косо. Нужен подгон.

Тогда Абзац собрал чего было у него – полпачки чаю, папирос, купил шоколадку в лабазе и пошел на поклон к смотрящему.

– Вот, подгон небольшой. На ход воровской.

– Благодарствую. Откуда такая роскошь? – смотрящий брезгливо осмотрел подачку, кивнул на стол – клади, мол.

– Мне б информацию кой-какую, – Лёха понизил голос – ни к чему сокамерникам знать, что у него за вопросы. – Ты ж давно здесь чалишься?

– Давненько. Тебе зачем?

– Да есть тут… Короче, помнишь, я за белобрысого интересовался?

– Склерозом не страдаю.

– Что с ним стало? Где он сейчас?

– А ты точно не мент? – ухмыльнулся Гена Свёкор, продемонстрировал жёлто-коричневые от чифиря зубы. – Вскрылся он. Третий год уж пошел.

– Вскрылся? – упавшим голосом переспросил Лёха. Надежда на хоть какое-то рациональное объяснение происходящего таяла с каждой секундой. – А че так?

– А я знаю? Записок он не оставлял, – пожал плечами Гена, но, видя отчаяние в глазах Лёхи, сжалился, продолжил: – Короче, заехал к нам пяток лет назад паренек – типичный лох. Имени не знаю – его сразу Люськой окрестили. Сел он по сто пятьдесят девятой – за мошенничество. Была у него какая-то контора астрологическая – гороскопы, хероскопы и прочая херомантия. Шарлатанничал помаленечку, на место Чумака метил. Ну и то ли нагадал кому не то, то ли не поделился с кем – не знаю, так или иначе закрыли плотно. А насолил он, видать, кому-то крепко – на СИЗО сразу в пресс-хату заехал. Он – ломиться, а вертухаям по боку – на лапу получили. Кошмарили его там… люто. Пускали по кругу, хлеборезку проредили – чтоб вафлил и не кусался, левое бельмо потушили. Даже добыли откуда-то бабские шмотки, заставляли так ходить. Короче, устроили ад на земле. И так два с лишним месяца. Потом сюда перевели, а на него уже прогон пришел, а здесь все ещё хуже стало.

Лёха кивнул. Страшных историй про пресс-хаты он наслушался и на малолетке от сокамерников, и от следаков – те любили нагонять жути, угрожали отправить к лютым беспредельщикам, которые ломали даже бывалых воров.

– Опустился бедняга, зарос, кровью харкался, ходил еле-еле. Вот, в один прекрасный день он не выдержал, выпросил у главпетуха мойку. Все думали – сам вскроется, а он вместо этого пописал ссученного, который его больше всех кошмарил. Встал перед ним на колени – и лезвием по брюху со всей дури, аж кишки наружу. Понятное дело, пустили буц-команду. Его потоптали, в лазарете забинтовали на скорую руку и спустили на ночь в ШИЗО – в понедельник кум приедет, разберется. Люська кума дожидаться не стал – разгрыз вены, да там и кончился. Разве что успел на стене такую Мону Лизу оставить, да ещё кровью – аж в тот же день заштукатурили.

Леху передернуло – это что же, он в том же пердельнике получается наказание отбывал?

– Слушай… А ты мне говорил в трюме лясы не точить… Это из-за него?

– А что? – спросил с усмешкой Свёкор. – Нашел собеседника-таки?

– Так ты что-то знаешь? – взъярился Лёха. – А хер ли ты в загадки играл, а?

– Ты рамсы попутал? – с холодной злобой спросил Свекор. – Ты мне предьяву кидаешь?

Леха потупился. Ссориться с смотрящим, да ещё по такому пустяковому поводу – верный способ оказаться на ножах со всей кичей. Он помотал головой.

– Тогда исчезни, перхоть. Не дорос ты ещё на воров тявкать.

Опустив голову, Лёха вернулся на свою шконку. Похоже, шевелить рогом придется ему одному.

* * *

От тюремного непропёченного хлеба пучило неимоверно. На киче кишечник совсем расклеился – бегать к дальняку приходилось по три-четыре раза на дню.

Вот и сегодня, вскоре после обеда, у Лехи так рвануло днище, что тот едва не снес к чертовой матери стол – благо, ножки к полу хаты болтами прикручены. Угнездился в позе орла над генуей, в спешке саданулся затылком об нависающий над парашей гусак и… его задница издала звук, который мог бы сделать честь кремлёвскому салюту. Тут же из-за ширмы раздалось насмешливое:

– Ого, у кого-то манжеты вообще не держат! В этой жопе явно член бывал!

Лёхины глаза налились кровью, даже кишечник будто застремался бунтовать, затих. На киче за такие слова разбивали головы. Предъява такого рода уже не считалась дружеской подколкой; это настоящий наезд, за который с шутника требовалось спросить по всей строгости, иначе – авторитет петуху под хвост. Подтянув треники, Абзац встал, окинул диким взглядом сокамерников. Те занимались своими делами – Коммерс писал очередную маляву руководству колонии, жаловался на тяжелые условия. Поп листал затрепанную Библию, Свёкор смолил папироску. Типа все не при делах. Лёха взревел:

– Кто, сука? Кто это сейчас вякнул?

Под горячую руку попался Саранча – тот как раз обретался поблизости, а на поганой роже блуждала гадкая ухмылочка. Недолго думая, Лёха стащил его с пальмы за ногу, наступил на грудь, придавил. Тот захрипел:

– Ты чего, братан, фляга протекла? Я вообще молчал!

– Пасть раззявил, потом заднюю включаешь? Абзац тебе, вафлёр дырявый!

Лёха бил сильно, с наслаждением, точно мстил Саранче за все дни, проведённые на измене из-за чёртового Люськи. Вминал скулы, долбил по зубам, вколачивал нос в череп и даже не сразу остановился, когда на спину посыпались удары дубинок буц-команды. Наконец, церберы оттащили его от Саранчи, запятили в угол, наподдали тяжелыми лопарями по ребрам и отконвоировали в ШИЗО.

Оказавшись в той же камере, что и в прошлый раз, Лёха едва не завыл от отчаяния. Он метался от угла к углу, матерился, колотил по стенам, не обращая внимания на сбитые в кровь костяшки. Когда он, наконец, без сил обрушился на грязный матрас, на грудь ему шлепнулся кусок штукатурки, следом – ещё один. Подняв голову, Лёха увидел полосы и надписи, проступающие на старом слое. От влажности штукатурка облупилась и лежала неплотно – можно ноготь просунуть. Так Лёха и сделал, а потом ещё раз и ещё – ковырял, пока перед ним, наконец, во всей красе не показалось Люськино художество.

Десятки размашистых бурых линий и потёков – Лёха не сомневался, что это была кровь замученного петуха, – судорожно изгибались, высекая на стене очертания бесполой фигуры. Тощее, скрюченное от невидимой тесноты существо с растрепанными волосами и огромной дырявой ложкой в руке, казалось, было целиком соткано из парализующего, нервозного трепета. Криво приоткрытый рот придавал морде создания выражение озлобленной дебильности, а единственный глаз в центре лба глядел на Леху со странной смесью страсти и свирепости, точно он – муха, которой можно оторвать крылья, или цыпленок, которому хочется отрезать лапку садовым секатором. Глаз был не нарисован, а проковырян в стене – дырка была глубокая, чёрная и чем-то испачканная по краям. Лёха сунул палец – тот погрузился целиком. Абзац покрутил им в разные стороны, но палец ничего не касался, будто сразу под штукатуркой была не бетонная стена, а абсолютная, безбрежная пустота. И в этой пустоте Лёха ощутил, как кожи коснулось чьё-то холодное дыхание. Абзац спешно выдернул палец, отскочил. Потом не выдержал, вгляделся в дырку, но ничего не увидел в чернильной темноте.

Вокруг нарисованной бабы эхом расходился тоннель, состоявший из надписей. К нижнему краю прилип выломанный искрошенный ноготь. Лёху передернуло. Пытаясь прочесть написанное, он вертел головой и так и этак, но ничего не выходило – буквы были не русские, но и не английские, что-то среднее. Вспомнились те редкие уроки математики, которые он посещал в приюте – там были такие же: лямбда, дельта, фи. Получается, греческий. Греческого Лёха не знал. Единственное слово, которое ему с грехом пополам удалось прочесть – «лихо». И это самое лихо, походу, сюда и пригласил Люська – писал икону собственной кровью и молился на нее, а после – проложил твари путь своей смертью. Оставил из мести этакую подляну для ровных пацанов. И теперь эта подляна изводила Лёху ни за что – без суда и следствия.

«Фреска» конкретно стремала. Сначала Лёха пытался соскоблить проклятого бабомужика со стены, но тот не желал уходить. Потом принялся лепить на слюну отковырянную им же штукатурку обратно на рисунок, но и это не принесло результатов. Наконец, Лёха взял за правило не смотреть на грёбаную стенку, но время от времени все же оглядывался, и ему казалось, что грубые контуры становились плавнее, наливались мрачной дымкой так, что Лихо приобретало объем, приосанивалось, становилось ближе – точно делало ещё шаг по коридору из надписей в его сторону. А что будет, когда оно выйдет совсем? И тогда Лёха смотрел, играл с бурым рисунком в гляделки до боли в глазах, пока линии не сливались в бесформенное пятно, а тварь на рисунке не начинала тянуть к нему дырявую ложку, собираясь угостить ничем.

* * *

Из пердельника Лёха вышел тихим и загруженным. На этот раз пришлось отсидеть тридцать баланд. Запаршивел он там окончательно – одежда провоняла, в уголках глаз скопился гной, голова и лобок были расчесаны до кровавых язв, да ещё и зуб разболелся.

Сокамерники встретили холодно: Коммерс прятал глаза, Гена Свёкор игнорил, лишь Саранча злобно зыркал с пальмы – его лицо было похоже на кусок лежалой говяжьей печени.

В тот же день Лёха пробился в тюремную библиотеку. Последний раз он был в библиотеке ещё в приюте – и то, ходил туда не за книгами, а попялиться на грудастую цыпу, заведовавшую читальней – говорили, что та неровно дышит к молодым пацанам. Свистели, конечно.

Здесь же вместо цыпы заведовал пожилой зек с глазами бассетхаунда. Когда Лёха спросил, есть ли чего-нибудь почитать о призраках и проклятиях, тот пожевал губами и молча вручил ему потрепанную книгу «Мифы и легенды народов мира». Приняв пыльный талмуд, Лёха принялся листать до буквы «Л», пока, не наткнулся на картинку с высоченной одноглазой бабищей. Текст гласил:

«Лихо одноглазое – дух несчастий, злой доли и лихой судьбы. Привязывается к людям, мучает их, насылает болезни и безумие, пока не изводит совсем…»

Дочитав до этого места, Лёха нервно сглотнул – изводиться «совсем» ему не хотелось.

«Говорят, Лихо способно направить судьбу человека по самому дурному пути – тому, что хуже смерти. Считается, что Лихо – бывшая богиня судьбы Лахесис, одна из сестёр-грай, сбежавшая с их единственным глазом. С тех пор бродит она по миру, и на кого бы ни упал её суровый взор – тот пожалеет, что родился. Как бы он ни пытался спастись или защититься – его судьба уже предопределена, а любое противодействие лишь приблизит к бесславному финалу. Часто Лихо изображают с дырявой ложкой как символом невзгод и несчастий, ведь такой вдоволь нахлебаться можно лишь горестей».

С тяжёлым сердцем Лёха захлопнул книгу. В другой ситуации дырявая ложка бы его рассмешила, но сейчас было не до шуток. Замученный беспредельщиками, Люська ухватился не за жизнь, а за смерть и, похоже, совершил свой первый и последний настоящий фокус, принеся себя в жертву, чтобы подкинуть подляну любому, кто окажется в злополучном карцере.

* * *

В камеру Лёха вернулся уже под отбой и завалился на койку. Вскоре погасили верхнее освещёние, остался лишь красный свет залупы.

Началась гроза. Отблески молний прорывались через амбразуру, озаряя хату вспышками, будто фотографировали. Уголовники укладывались спать, а Лёха мучительно кубатурил – что же делать?

Ни один из советов с малолетки или из приюта не подходил под ситуацию – ему угрожал не отморозок-беспредельщик или следак-карьерист, а невидимая и неосязаемая тварь старше Римской Империи. На ум лезли разные сцены из фильмов, просмотренных в видеосалонах – вот пастор тычет распятием в прикованную к кровати ранетку и воет гнусавым голосом переводчика: «Отступись, нечестивый!» Не то. Вот рыжуха пятится от серебряного креста в руках Ганнибала Лектера в том фильме с сисястыми вампиршами. И снова не то – Лихо же не вампир. Или как там её? Лахесис? В другом фильме оборотня убивали пулями, отлитыми из нательного крестика. Даже зловредный шкет Омен – и тот боялся смотреть на кресты. Выходит, есть управа на Люськино проклятие. Да только где его взять?

Можно, конечно, заказать через барыгу – лавэ у Лёхи найдется, одна беда – пока запрещёнку протащат через конвои, Лихо уже добьётся своего, и понадобится Абзацу не крестик, а вазелин. Взгляд упал на койку напротив – на ней в свою раскидистую бороду храпел Поп.

«Немой-немой, а храпит как бегемот», – завистливо подумал Лёха. Попа, конечно же, никакие демоны не доставали. Соблазн был велик, но риск… Добрые минут двадцать Лёха взвешивал, раскидывал и так и этак, но по всему выходило, что единственный шанс на спасение находится от него через проход – спрятанный в подушку нательный крестик, единственный на всю камеру, а то и на всю крытку.

Лёха бы ещё долго решался, если бы под шконкой не заскреблось – точно кто-то снизу водил ногтями по матрасу и еле слышно шептал, подсказывая:

– Кукареку!

Ну уж нет!

Вскочив с места, Лёха застыл перед шконкой напротив. На стенах от каждого его движения приплясывали кривые, изломанные тени; спину царапал чей-то взгляд. Лёха обернулся – глазок в двери был черен, поблескивал нетерпеливо. Ударил гром и Абзац решился – запустил руку под наволочку, нащупал цепочку, потянул. Поп тут же проснулся, возмущенно замычал. Лёха заткнул ему рот ладонью и зашипел:

– Глохни, борода, мне нужнее!

Немой глохнуть не желал – он схватил Леху за руку и принялся втягивать к себе на второй ярус. С ужасом Абзац смотрел, как шконки, будто в замедленной съемке, сначала кренятся, а следом за ними волной вздымаются тени, готовые в любую секунду обрушиться на него. Секунда невесомости и – дикий грохот; тени вместе со шконками низверглись на Лёху, чудом не погребя его под своим весом. Бинт, прикрывавший татуировку, сорвался, обнажив расплывшуюся влажную кляксу – оказывается, плечо нагноилось.

Повскакивали с коек сокамерники, принялись оглядываться. С явным неудовольствием со шконки приподнялся Гена. Поп мычал, тыкая пальцем то в свою подушку, то в Леху.

– Что за кипиш? – спросил смотрящий. Мелким бесом из-за спины возник Саранча, принялся тараторить:

– Я всё видел! Он у Попа цепуру собирался рвануть! Крыса он, братва!

– Серьёзная предъява, – покачал головой Свёкор. – Поп, это так?

Бородач истово закивал.

– Да вы чё, братаны? Кого слушаете? – Лёха отступал. Ситуация принимала нешуточный оборот. – Этого юродивого и фраера, который даже слова сказать не может? Да я…

– А это чё за херабора? – с лихорадочной прытью ринулся к нему Саранча и ткнул в плечо.

– Чё? – переспросил Лёха и опустил взгляд. Даже в тусклом свете «залупы» наколотое у него на плече никак не походило на кота. Больше всего это было похоже на птицу. Нелетающую птицу с гребнем и пышным хвостом. Вспышка молнии осветила камеру, давая возможность каждому разглядеть его «чёрную метку». Лёха почувствовал, как что-то внутри лопнуло и оборвалось, под рёбрами разлился склизкий и холодный ужас. – Э, братаны, это Писаря косяк. Абзац ему…

– А, по-моему, тебе этот партак в самый раз, – подвел итог Гена Свёкор, похожий в отблесках молний на судию в царстве Аида. – Академик, упакуй!

Одна из теней со стены метнулась и бросилась Лёхе на лицо, ослепила, оказавшись на поверку грязной наволочкой. Чьи-то сильные руки потянули ткань в стороны, стало нечем дышать. Абзац заметался из стороны в сторону, пытаясь сбросить шестёрку смотрящего, но тут же получил удар в живот, затем ещё и ещё – пока дыхалку не сперло спазмом. Под колено саданули ногой, и Лёха упал на четвереньки. Когда полотенце сняли с головы, кадык недвусмысленно щекотнула заточка. Отчаянно захотелось жить. Академик стащил с Лёхи треники и трусы. Обдало запахом гнилых зубов – он нагнулся к уху, точно собираясь посвятить Абзаца в какую-то жуткую, непостижимую тайну, стирающую границы миров и ставящую под сомнение саму реальность:

– Не дёргайся, а то пораню.

Кругом суетились сокамерники, азартно матерились, сплёвывали – вспоминали, что «полоскались» с Лехой из одной кружки. В этом мельтешении казалось, что народу в камере прибавилось, точно кто-то позвал зрителей для грядущего священнодействия. Тенями из загробного царства, они беззвучно мельтешили, толпились, перетекали друг в друга. Стало тесно. Мелькнула в толпе белобрысая башка.

Саранча сидел напротив на кортах и сверлил Лёху глазами, точно иерофант, отряжённый следить за правильностью свершения ритуала.

Когда Абзац заскреб ногтями по бетонному полу, пытаясь отползти, Академик надавил на заточку, и Лёха сам двинулся навстречу липкому горячему жалу. Детина за спиной горячо зашептал на ухо: «Вот так, вот так». Саранча, щуря глаз, спросил ехидно:

– А скажи-ка мне, как говорит петушок?

Отвращение к себе свело гортань мёртвым спазмом, глаза слезились. Казалось, Саранча размножился, превратился в десяток самоподобных бесов, что прыгали вокруг, глумились и спрашивали на разные лады: «Как говорит петушок? Ну как?»