Текст книги "Бездна твоих страхов"

– Мам? – подросток высунулся из окна, растрепанный и заспанный – явно только что из постели. – Ты это слышала?

– А это не ты?

– Нет. И не вы?

– Здравствуй, Артем, – помахала рукой Татьяна Ильинична и прищурилась с хитрецой – обычно с таким лицом учителя ловят проштрафившихся младшеклассников на невыполненной домашней работе и произносят уже почти каноничное «Воспаление хитрости, значит?». – Артем, спустишься к нам, пожалуйста?

Новый удар сотряс дом, да так, что зазвенели стекла. Послышался какой-то треск и скрип, точно кто-то своротил люк подвала.

– Что у вас там происходит, мм? – пожилая сиделка явно вознамерилась поиграть сегодня если не в Шерлока Холмса, то хотя бы в миссис Марпл.

– Володь, что это? Мне страшно! – со слезой в голосе спросила Женя, но муж не успел ответить.

Дверь на крыльцо распахнулась резко, с силой, да такой, что снесла стоппер и врезалась в стену, выбив из нее облачко пыли. Уже видя расширившиеся глаза Татьяны Ильиничны, слыша, как тоскливо и напугано подвывает Женя, Владимир знал, что увидит за своей спиной. Перед глазами уже выстроилась картинка. Неужели он не добил отца, и тот, пролежав целую ночь и истекая кровью в погребе, все же выжил и теперь… Теперь его посадят. Не успеет приехать и «разрулить» Марьян Константинович. Женьку, Артема и его принцессу будут таскать на допросы, а самого его уволят задним числом и посадят на обычную «черную» зону. Хорошо еще, если без строгача. Одно радовало – он все же не убийца.

Но уже обернувшись, Владимир понял, что ошибся. Похожая на привидение фигура торчала в дверном проеме, покачиваясь из стороны в сторону. Замотанный в окровавленную простыню Егор Семенович конвульсивно подергивался, то и дело резко напрягая и выпрямляя какую-нибудь конечность, точно разминаясь на физкультуре.

Рука сама потянулась вперед, сознание отрезало эти ненужные, неважные всхлипывания Жени, оханья Татьяны Ильиничны и попискивание Агнии: «Живой, смотрите, вот дедушка, живой!» Схватившись за ткань, он резко сдернул простыню с отца. Та зацепилась за что-то, пришлось потянуть сильнее. Что-то больно резануло по ноге и со стуком упало на доски крыльца – ножницы, покрытые бурой кровавой ржавчиной. За спиной раздался вой, синхронный вой двух женщин, лицезревших самое настоящее темное чудо воскресения. Бледная кожа, трупные пятна на плечах и дряблых бедрах – там, где простыня была натянута особенно сильно, точно «синяки» на яблоке. Распахнутая пасть источала зловоние – обычный запах старческих гниющих зубов. Все можно было списать на ночь в подвале, на старость, на что угодно. Все, кроме явственных пятен Лярше, деливших глаза надвое черной полоской.

– Живой! Живой! – попискивала Агния, и тело старика принялось выполнять какие-то невероятные кульбиты – локти с хрустом за голову, ноги выкручивались, с тяжелым мертвым стуком выбивая пыль из досок пола. «Трупное окоченение» – холодно подумал Владимир. – «Ему тяжело двигаться». А мертвец тем временем неловко, потряхивая головой в седых космах, приближался к его принцессе. Он кинулся наперерез ходячему трупу, но тот с легкостью отбросил мужчину в сторону, точно штурмовой таран. В ребрах болезненно хрустнуло. Приплясывая, точно марионетка в руках неопытного кукловода, кадавр приближался к Агнии.

Первой не выдержала Татьяна Ильинична. Издав краткий визг, она вышла из ступора, схватила Агнию, прижала ту к полной груди и рванула прочь через калитку. Пожилая женщина часто перебирала ногами по гравию и что-то кричала пылящему вдали «Хундаю», но, похоже, таксист был уже далеко и не слышал ее. В ее руках билась и вырывалась его принцесса. Присев, точно спринтер перед рывком, Владимир сорвался с места – не убежать от ходячего трупа, призрака возмездия, но догнать свою дочь. Если сиделке удастся добраться до людей – конец всему. Ее заберут – то ли в сумасшедший дом, то ли в приют. А он, Владимир, сядет в тюрьму вместе с Женькой… А что будет с Артемом?

Артем тем временем что-то неразборчиво кричал из своего окна. Женька прижалась спиной к стене гаража и тихонько выла. «Свихнулась» – спокойно подумал Владимир. А кто из них не свихнулся? Иначе как объяснить бледный дергающийся труп, неровно вышагивающий в сторону калитки? Неважно. Сейчас нужно отбить Агнию.

Старушка оказалась шустрой. Морщась от боли в ребрах – наверняка сломаны – Владимир задыхался на бегу, а сиделка вовсю семенила прочь, зовя на помощь. Что будет, если проснутся соседи? Еще больше свидетелей, еще больше проблем.

– Папа! Папа! Я не хочу! Пустите! Папа! – кричала Агния, вырываясь из рук Татьяны Ильиничны – из-за покатой старушечьей спины было видно, как девочка лягается и машет ладошками.

– Сейчас, принцесса, сейчас.

Босые ноги утопали в гравии, мелкие камешки кололи стопы, при каждом вдохе грудь взрывалась болью. Фигурка Татьяны Ильиничны неумолимо удалялась, приближаясь к повороту, а от заборов резонировало гудящее «Папа!»

Вдруг сиделка остановилась. Застыла посреди дороги, будто в нерешительности. «Устала? Или передумала?» – в надежде спросил себя Владимир. То, что произошло дальше, разрушило его догадку, разделив жизнь на «до» и «после».

Сначала на спине Татьяны Ильиничны вспух горб. Сперва маленький и незаметный, он увеличивался с каждой секундой, разросшись до размеров детской головы. А следом, взорвавшись кровавым фонтаном и осколками костей, он лопнул, обнажая окровавленное личико Агнии, похожей на маленького ксеноморфа.

– Папа! – кричала она, отплевываясь от крови. Работая плечами, она выбиралась из плоти пожилой женщины, освободила одну руку, другую, уперлась ими в спину и вылезла наружу целиком, точно из детского домика. Ловко спрыгнула на землю, вся мокрая от крови и желчи.

«Пижамку теперь не отстирать» – подумалось Владимиру невпопад.

Стоило Агнии оказаться на земле, как тело Татьяны Ильиничны рухнуло наземь, точно игрушечный робот, у которого кончился завод.

– Папа! – размазывая слезы и кровь по щекам, Агния бежала к отцу, и ему ничего не оставалось, кроме как обнять собственное чадо, прижать ее к себе. Мокрая от крови одежда тут же пропитала футболку и штаны Владимира. Обнимая дочь, он расширившимися глазами смотрел над ее плечом на продырявленный труп сиделки. В голове пульсировало отцовское «Маньячка! Дьяволица! Чертовка!»

– Пойдем, детка, домой? – спросил он, точно ничего не случилось, точно она лишь потерялась в торговом центре или поцарапала коленку, а не пробралась сквозь грудную клетку пожилой женщины, подобно инопланетному чудовищу из фильма. Взяв дочь на руки, он развернулся и зашагал к дому, оставляя кровавый след на гравии.

Подходя к забору, он уже мог видеть, как смотрит на них Артем из окна. Его открытый рот и выпученные глаза были красноречивее любых слов – он видел все. Женя все так же сидела, закрывая лицо, а над ней, согбенный, нависал мертвый старик.

– Дедушка! Не пугай маму! – громко скомандовала Агния. Тут же кадавр выпрямился и застыл, подергиваясь, по стойке «смирно». – Иди обратно в чулан и ложись спать!

Бледный мертвец по-солдатски развернулся на одной пятке и, широко разбрасывая ноги, зашагал в дом. Грохнула, становясь на место, крышка погреба – старик ушел на свое «место», точно послушная собака.

На крыльцо, в одних лишь трусах, ссыпался Артем. Такой же бледный, как его названный дед, он открывал и закрывал рот, не в силах что-то сказать. Наконец, он выдавил:

– Чудовище! Мелкая, ты чё натворила? Бать, брось ее! Брось!

Под сердцем у Владимира что-то ёкнуло. Кто чудовище? Его принцесса? Нет, не может быть. Это досадная случайность, какое-то невероятное стечение обстоятельств, не может же восьмилетняя девочка… И восставший мертвец… Ответ напрашивался сам собой – ему все это снится. И медленно, будто во сне, головка Агнии оторвалась от отцовской груди и повернулась к брату.

– Не надо меня так называть! – сказала она с нажимом и легкой дрожью в голосе, какая бывает в жаркий день на горизонте. – И папа меня ни за что не бросит! Правда, папа?

– Правда, милая, правда! – машинально согласился Владимир, кивая. Скорей бы уже этот кошмарный сон кончился. А что, если и прошлая ночь была сном? Завтра он проснется, зайдет в баню, накормит отца с ложки, и все будет как раньше. Впрочем, убитый бельчонок был вчера. Был ли это тоже сон? Или все же кошмарная реальность? Он чувствовал, что сходит с ума…

– Бать, ты не одупляешь? Что ты стоишь? Это не Агния, это какая-то неведомая ебаная…

Раздался какой-то странный гул, от которого у Владимира заныли зубы. А следом Артем замолчал. Подбородок его задрожал, лицо побледнело еще больше, став совсем пепельным. Схватившись за челюсть, Артем упал на крыльцо, как подрубленный и завыл, почему-то зажимая себе рот.

– Вот тебе! – с детской назидательностью сказала Агния. – Будешь знать.

Спустившись с папиных рук, она с достоинством проследовала в дом, слегка ткнув в плечо старшего брата, и тот рухнул на доски, расцарапывая себе щеки до крови.

* * *

За столом царила напряженная, густая, наэлектризованная тишина. Казалось, стукни вилкой о тарелку чуть громче, чем положено, и все взорвется.

Поглощая яичницу, Владимир старался не думать о том, что произошло за последний час, иначе можно было сойти с ума. Перво-наперво Агния «откомандировала» тело Татьяны Ильиничны в погреб – к Егору Семеновичу, пусть, мол, там за ним присматривает. Из комнаты наверху до сих пор раздавался вой Артема. Попытки с десятой он согласился дать Жене посмотреть, что произошло. Та лишь ахнула, заглянув сыну в рот – все его зубы теперь напоминали уродливые чашечки. Открытые каналы кровоточили, внутри бились раздраженные набухающие нервы. Каким-то непостижимым образом Агния наказала брата, стащив с его зубов всю эмаль и обнажив пульповые камеры, так что теперь даже собственное дыхание и слюноотделение причиняло бедняге невыносимую боль.

Однако при попытке отвезти его к врачу Агния разозлилась. Гудеж наполнил участок, точно кто-то выпустил целый рой злющих шершней. Мир вокруг замироточил какой-то болезненной неправильностью, от которой болели глаза и вставали дыбом волосы. Барабанные перепонки будто прокалывали длинной острой спицей, а зрение подводило. Объекты – здание гаража, ворота, скамейка на крыльце – плыли, искажались, и пугала сама мысль, что, возможно, дело вовсе не в зрении, а ползет по швам, плющится и искривляется сама реальность.

Агния не хотела никуда ехать. Она хотела блинчики, поэтому теперь Женя стояла у плиты и машинально, будто автоматон, жарила один лист теста за другим и вздрагивала от страдальческого воя со второго этажа, пока ее дочь уплетала лакомство за обе щеки, болтая ногами.

– Детка, – осторожно обратилась к Агнии Женя, – Тебе правда совсем не жалко брата?

– Жалко у пчелки! – весело ответила девочка чьей-то фразой, после чего продолжила плаксиво. – А нечего было обзываться! Какое я чудовище? Я же не чудовище, пап?

– Нет, принцесса.

Как вести себя и что делать в этой ситуации, Владимир не знал. Все это было похоже на какую-то фантасмагорию, кошмарный сон, который почему-то все никак не заканчивался. Раз от раза он тыкал себя вилкой в колено, но боль почему-то не отрезвляла, не заканчивала жуткую иллюзию, где его пасынок катается по полу от жуткой боли, дочь разрывает людей надвое, а под ногами в погребе лежат ожившие мертвецы. И каждый такой тычок все больше примирял его вопящее в ужасе сознание с тем фактом, что все это – объективная реальность.

– Может, мы все-таки отвезем Артема к стоматологу? – осторожно спросила Женя, поджаривая очередной, уже черт знает какой по счету блинчик. Застыла, вслушиваясь. Возмущенное сопение раздалось за спиной, раздвоилось, загудело. – Папа мог бы съездить с ним, а мы бы пока почитали…

– Я. Сказала. Мы. Остаемся. Здесь! – с нажимом ответила Агния, чеканя слова. Голос ее размножился, звеня многоголосым эхо, и Женя машинально провела языком по задним зубам – на месте ли все. Бросив взгляд на сковороду перед собой, она едва успела заметить, как свежее, еще влажное тесто со шкворчанием превращается в угольный нагар. Сырая масса в миске рядом вздыбилась, запузырилась, забурлила, вышла за берега и осыпалась на пол глазными яблоками и влажной, еще трепещущей плотью, трансформируясь на ходу.

Крик застрял в горле, ужас сменился шоком, когда из кухонной раковины полезла какая-то черно-белесая дрянь, похожая на щупальце. Вертя чем-то вроде змеиной головы, она будто готовилась к броску, сжалась, подобно пружине…

Гул прекратился, и дрянь рассыпалась обычным канализационным мусором – застывшим жиром, остатками еды и волосами. Вместо превратившихся в глазные яблоки пузырей под ногами оказались шлепки обычного теста.

– Не надо злить меня… – прошипела девочка чьим-то чужим, нечеловеческим голосом.

* * *

Так прошли еще сутки. Артем сходил с ума от боли и лез на стенку. Питаться он почти не мог – любая попытка поесть причиняла невыносимые страдания. Бедняга осунулся, побледнел. Дерганый и воспаленный, точно его собственные оголенные нервы, он то и дело таскался к холодильнику – высыпал кубики из ледницы себе в рот и снова наполнял ее водой. Никакие обезболивающие не спасали от непрерывной пульсирующей агонии, раскалывающей череп надвое. Ни мать, ни отчим ничем не могли ему помочь, а сестра, похоже, не хотела, так что спал он урывками, по часу-полтора, когда падал на кровать от переутомления.

Теперь все проводили время так, как того хотела Агния – ходили на речку, жарили блинчики, суп готовили по ее же рецепту – без лука и моркови, читали вслух, играли в прятки, догонялки, придумывали фанты и игры ее собственного изобретения. Почти все время папа носил ее на шее, то и дело пошатываясь – девочка беспрестанно ерзала. Маму же она воспринимала исключительно как обслуживающий персонал, заставляя ее делать то и это – сбегать за книгой, приготовить поесть, прибраться, если грязно. А когда Агния оставалась с отцом наедине – сверлила его совершенно недетским влюбленным взглядом.

На любые попытки как-то воспротивиться приказам Агния отвечала мрачным обиженным гудением, от которого дрожали стекла, ныли зубы и оплывала сама реальность, выпуская наружу сюрреалистичные кошмары – по небу плыли странные черные завитки, срезанные сучки на досках пола оборачивались моргающими человеческими глазами, начинали выть от боли помидоры в салатнице, обложки книг оборачивались липкой паутиной или кровоточащей кожей, а гадкая желтая тетрадка, воняющая собачьим кормом, принималась перелистывать страницы сама по себе и, казалось, издавала тот же звук. Из погреба слышалась странная возня, крышка принималась подпрыгивать, тыкались слепо бледные пальцы со следами подсохшей крови в щель. Представление заканчивалось лишь стоило родителям смиренно извиниться и начать выполнять требования дочери, которая никогда, даже во сне, не выпускала проклятый песенник для глухонемых. Или же книга была чем-то другим?

* * *

Спать Агния ложилась лишь когда окончательно уставала от бесконечных игрищ с родителями. Подобно королеве она, не оборачиваясь, вставала с дивана или кресла и шла в свою кровать, зная, что Женя проследует за ней. В ванной мама чистила ей зубы, помогала принять ванную и относила на руках в кровать. Прижимая к себе желтую книжку, Агния забиралась под одеяло, так, что наружу торчал лишь носик-пуговка, хитро поглядывая блестящими глазками.

– Сказку? – устало произнесла Женя в очередную, пятую ночь их пребывания на даче.

– Нет, – помотала головой девочка, – Расскажи лучше, как ты познакомилась с папой.

– Это долгая история… Уже поздно, принцесса.

– Расскажи! – требовательно повысила тон Агния.

– Ладно, но потом ты уснешь, хорошо? – Женя поморщилась, услышав очередной стон Артема из-за стенки. В последнее время к стонам прибавились звуки ударов – бедняга бился головой о деревянную стенку, и его лоб представлял собой незаживающую мокрую ссадину.

– Посмотрим. Рассказывай.

– Ну… Даже не знаю, с чего начать. Когда-то, давным давно я полюбила одного красивого юношу…

– Это был папа?

– Нет! Не перебивай! – нервно ответила девушка, после чего, спохватившись, тут же смягчила тон. – Извини, я просто сбиваюсь. Так вот, полюбила я одного красивого юношу. Он был из очень хорошей богатой семьи. Его родители были не в восторге от меня – смазливая сиротка из приюта, без гроша за душой… Но когда я забеременела, они развели руками, быстренько сыграв пышную свадьбу, подарили нам квартиру и смирились с моим появлением в их семье. Через несколько месяцев у нас появился твой старший брат…

Точно услышав свое имя, Артем издал особенно горестный стон и саданулся головой об стену. Женя скрипнула зубами, но продолжила рассказ – на любое воспоминание о брате Агния теперь реагировала вспышками ярости и долго не успокаивалась, а девушке очень хотелось немного покоя, хотя бы ночью. Хотя бы такой ценой.

– Так вот, папа Артема нигде не работал, родители устраивали его то туда, то сюда, к знакомым и родственникам, но надолго он не задерживался. Дело в том, что папа Артема был…

– Алкоголиком? – подсказала Агния.

– Наркоманом. И часто сидел со своими друзьями, такими же наркоманами, у нас в гостиной. Они играли в приставку, смотрели фильмы, пили пиво, курили и… употребляли наркотики. Обо мне и Артеме будто забыли. Впрочем, так было лучше…

Женя повела плечами. До сих пор при этих воспоминаниях начинало гудеть в ушах, а внизу живота что-то противно ворочалось, в ушах оживал почти позабытый многоголосый хор ублюдочных мажоров.

– Они начали издеваться над нами. Надо мной издевались, обращались как с собакой, не выпускали из квартиры… Однажды они принялись тушить окурки о твоего годовалого братика… – произнося это, Женя внимательно смотрела в глаза своей дочери, стремясь найти хоть каплю жалости или сочувствия, но в зеленых озерах плескался лишь неподдельный интерес. – Помнишь, почему он не любил ходить в бассейн? Это из-за шрамов на животе… И тогда я поняла, что если не остановлю их – Артема убьют. Я схватила кухонный нож и бросилась на защиту сына.

Девушка выпустила воздух через ноздри. Кровь по всей кухне, кричащий от боли и страха малыш, дружки Кирилла с изрезанными руками, жмущиеся к стенкам от ярости разъяренной самки, вставшей на защиту детеныша.

– Они справились, заперли меня в ванной. Мой муж… бывший… позвонил в милицию. Сказал, что жена сошла с ума и бросается с ножом на него и его друзей. Сказал, что это я издевалась над Артемом. Когда приехала милиция, я вся была в их крови, а на кухне валялся нож с моими отпечатками пальцев. Тогда я думала, что попаду в тюрьму… Но когда дверь в ванную открылась, передо мной оказался молодой широкоплечий высокий красавец – лейтенант МВД.

– Папа! – радостно пискнула Агния.

– Да, папа. Он взял меня на руки и вынес из этой квартиры. Отца Артема и всех его дружков повязали. Они грозились меня убить, обещали, что подкупят всех и вся, что и дня не пробудут в тюрьме, что родители их вытащат… Но твой папа оказался неподкупен. Он поверил моим словам, собрал факты, провел проверку, выяснил, что мой бывший муж уже дважды лечился от наркозависимости в Швейцарии, настоял на психологической экспертизе… Их всех посадили в тюрьму. Надолго. Родители моего бывшего мужа были в ярости. Они дали мне ровно день, чтобы покинуть квартиру. Так я оказалась на улице с годовалым малышом. А твой папа, он приютил меня здесь, на этой даче. Тогда дедушка еще был в своем уме. Они приняли меня как родную, не отказывали ни в чем ни мне, ни Артему… Так я влюбилась в твоего папу, а вскоре появилась и ты.

– Папа прямо герой! – восхищенно выдохнула девочка. – А расскажи, как я появилась на свет?

– Ну… Папа с мамой по-настоящему любили друг друга, целовались, обнимались… Папина клеточка проникла в маму, и так родилась ты. Поэтому у тебя зеленые глаза – как у папы и дедушки, и мой курносый нос.

– А ты познала папу плотско? – девочка зевнула, произнося последнее слово, и за это, как за спасительную ниточку ухватилась Женя.

– Ну все, ты уже зеваешь. Пора спать, – девочка казалась умиротворенной, и Женя закинула пробную удочку. – Слушай, у нас закончилось молоко для блинчиков. Может, мы с папой завтра съездим в город за продуктами? Как ты смотришь на это?

– Глазками, – хитро улыбнулась Агния, и Женю передернуло – весь ее рот был наполнен глазными яблоками разных размеров с уродливыми горизонтальными зрачками, точно у козы. Сглотнув, девушка поспешила закрыть за собой дверь.

Объятия сна никак не желали выпускать Владимира. Морфей нежно качал его на своих волнах, омывая все тело приятной теплотой. Как будто со всех сторон к тебе прижимается большая пушистая кошка. Вот она что-то нежно, еле слышно мурлычет, вот игриво царапает коготками грудь, жарко дышит на ухо. Горячий, влажный язык лизнул покрытый волосами сосок. Еще раз и еще.

– Женя… Женя, перестань… – попытался отмахнуться он, чувствуя однако, что его мужское начало начинает набухать, – Я не хочу, отстань…

– Ну же, милый, любимый, родной…

Шепот раздавался со всех сторон одновременно, сливался в гудящий, многоголосый хор, обволакивал, приглашал отдаться этим волнам, подчиниться этому порыву.

– Жень, не надо…

– Ты не любишь меня, папочка?

– Не надо меня так наз…

Владимир вскочил, будто ужаленный, раскрыл глаза так резко и широко, что закололо в черепе. Перед ним в темноте кто-то, прячущийся под одеялом подобрался, привстал, задел ненароком его эрегированный член, застыл в нерешительности.

– Агния… – он осип от удивления и ужаса, перед тем, что едва не случилось, – Что ты здесь делаешь?

– Познай меня, папочка! Познай меня, как пчела познает цветок, как клинок познает плоть, познай меня папочка!

– Прочь! – Владимир едва удержался, чтобы не столкнуть это гадкое, порочное создание, назвавшееся именем его принцессы. Глаза попривыкли в темноте и он увидел ее в лунном свете, а, когда рассмотрел, отвернулся в смущении.

– Чего ты орешь… Что у вас… Агния!

Проснувшись, Жене захотелось помотать головой, в надежде, что все, что она сейчас видит – лишь кошмарный сон, морок, видение, ужасный выверт подсознания… Но ее голая дочь, сидящая у отца на бедре была абсолютно реальной. В дрожащей от вездесущего возмущенного гула темноте Агния казалась почти взрослой – губки надуты, блестят от слюны, рот приоткрыт, плечи сведены к корпусу, отчего даже стали видны едва начавшие формироваться грудки, а волосы на ноге Владимира примыкают к лобку, так, что можно подумать, будто за ними скрывается настоящее, уже взрослое женское начало. Со странным чувством стыда и ревности она отметила, что внутренняя часть бедер дочери влажно поблескивает.

* * *

– Познай меня плотско, папа! – прошептала девочка с придыханием, и Женя, не дожидаясь реакции мужа, спрыгнула с кровати, схватила Агнию поперек туловища и понесла в ее комнату. Бросив ее лицом вниз на кровать, впервые в жизни шлепнула ее по голой попе. Несильно, совершенно формально, как бы закрепляя неправильность ее поступка, а, может, просто вымещая злость. И лишь спустя секунду поняла, что натворила.

Девочка лежала лицом в подушку, поэтому ее обиженный, гневный плач звучал приглушенно, но гудение, что вливалось в этот звук, распространялось по комнате, отражалось от стен и вгрызалось в позвоночник, поднимая волоски на шее, давало ясно понять – Агния в бешенстве. Поплыли стены, подобно свечному воску, пузырясь глазными яблоками и блестящими от слизи свищами. Тени деревьев с улицы отделились от поверхностей, обросли черной влажной плотью, хищно потянулись к Жене со всех сторон стремительно отрастающими ложноножками. С влажным хрустом голова Агнии повернулась на сто восемьдесят градусов, выпученные глаза уставились на мать.

– Это мой папа! Я делаю с ним, что хочу!

Из ее рта с каждым словом вырывались какие-то черные нити. Встречаясь с одеялом, наволочкой и стеной, они прорастали гадкими вздутыми капиллярами, и все, чего они касались, оживало, принималось шевелиться на манер морских анемонов; пол чавкал от жующей и сосущей массы, стекшей со стен, ожившие тени больно кололи Женю острыми краями в голые плечи, но она была непреклонна.

– Нет, Агния. Это папа. С папой спит мама, – хаотично плавающие в черной слизи зубы меланхолично покусывали ее щиколотки, а потолок деревянными каплями шлепался на голову и плечи, оставляя болезненные занозы, но материнский гнев выместил страх за свою жизнь, и Женя продолжила воспитательный процесс, – А ты вырастешь, и у тебя будет свой муж.

– «И вошла старшая дочь Лота и спала с отцом своим», – процитировала Агния, и рты, выросшие на книжной полке вторили ей.

– Ты не дочь Лота. И папа – не Лот. А теперь – спать. Ты наказана!

– Нет! – раздался нервный визг со всех сторон, и окно лопнуло вихрем осколков прямо в лицо Жене, но та оставалась непреклонной.

– Да. Доброй ночи!

С трудом вырывая стопы из вязкой массы темного дерева, Женя нарочито уверенно потопала к двери. Та не желала открываться – упиралась в текучую дрянь, наполнявшую комнату. Полная первобытной женской ярости, она дернула ручку двери со всей силы, и та оттолкнула чмокающую массу, волна черной слизи набежала на стену, измарала ее, да так и засохла.

Лишь захлопнув дверь за собой и прошмыгнув в ванную, Женя позволила себе расплакаться.

* * *

– Володь… Нужно что-то делать. Это невозможно.

Шепот был едва слышным. Владимиру приходилось напрягать слух изо всех сил, чтобы понять, что говорит Женя. Серые лучи грядущего рассвета лениво ползли по комнате, отмеряя оставшееся для сна время.

– Что ты предлагаешь?

– Артему надо в больницу. Если зубы не закрыть – они загноятся. Твой сын умрет от гангрены прямо здесь, на наших глазах. Если не сойдет с ума раньше.

– Ты же понимаешь, что она не отпустит нас? Агния… То, чем она стала… Она контролирует каждый наш шаг. Вчера я отпросился у нее в туалет и попытался завести машину… Руль превратился в человеческую прямую кишку. Из-за того, что я сжимал его, дерьмо вылилось мне на штаны.

– И что, – яростно зашептала девушка, – мы так и будем играть в ее игры, пока Артем подыхает там через стенку?

Крики не прекращались ни днем, ни ночью. Засыпала чета Карелиных со снотворным.

– Я не знаю! Что ты хочешь, чтобы я сделал? Начнем возникать – она нас просто убьет.

– Не убьет. Я знаю. Она все еще наша дочь. Все еще маленькая девочка. Я не знаю, что с ней произошло, но… Она не изменилась внутри. Осталась такой же. Она все еще любит сказки, блинчики, прятки… и тебя.

– Знаешь, – перед глазами Владимира пронеслись картинки, одна другой жутче – задушенный щенок, размозженный молотком бельчонок, огромная дыра в спине Татьяны Ильиничны, – Это меня и пугает.

* * *

Владимир проснулся от непонятной тревоги. Что-то в доме было не так. Он усмехнулся этой мысли – «не так» было все. Постоянное гудение, наполнявшее стены, уже, кажется, независимое от Агнии. Артем, бьющийся головой о стену в своей комнате в тщетных попытках заглушить боль. Два оживших мертвеца в погребе…

Вот оно! Стук. Тихий, еле заметный. Точно кто-то долбит ножкой стола по мягкому ковру. Ковру, прикрывающему люк, за которым лежит с пробитой сонной артерией труп его отца, а рядом – сиделка с огромной дырой в груди.

Осторожно, стараясь не разбудить Женю – даже под воздействием снотворного ее сон оставался некрепким, хрупким – он слез с кровати, опустил сначала одну, потом другую стопу на доски пола. Осторожно шагая по скрипучему паркету, Владимир приблизился к ступенькам. Выдохнув, он все же решился и сбежал одной короткой дробью в самый низ, застыл, прислушался – не разбудил ли кого? Вроде нет. Слышно было лишь тонкое подвывание Артема и стук ножки стола об ковер.

Осторожно отодвинув тяжелую мебель и приподняв ковер, он, поколебавшись, приоткрыл крышку люка. Хорошо, что не успел снять цепь, удерживающую квадрат деревянного полотна – из щели тут же высунулась рука. Бледная, подвижная, как разбуженный паук, она принялась обыскивать пространство вокруг люка. Бессмысленно пометалась, подергалась и принялась трясти кусок цепи, обернутый вокруг дужки.

– Папа? – проронил Владимир еле слышно, ничуть не надеясь на ответ.

– Да. Это мы, – прошелестело из подпола. – Ты слышишь нас?

– Да. Слышу. Слышу, папа! Ты…

– Мы мертвы. Этого уже не исправить. Но кое-что еще можно. Она коснулась крови своего отца?

– Агния? Ты о ней?

– Да. Она коснулась…

– Нет. Нет, она нас не трогала, – с каким-то внутренним содроганием произнес Владимир, после чего добавил. – Пока.

– Ладно. Стоит попытаться. Сожги здесь все, сынок. Я был слишком любопытен, слишком благороден и поплатился… Исправь мои ошибки, сынок. Избавь нас!

Лишь теперь Владимир заметил, что мертвецы отвечали ему одновременно – удивительно стройным двухголосьем, точно разум у них был тоже один на двоих.

– Избавь нас от… этого. Сожги здесь все… Сожги ее!

– Что сжечь, папа? Что? – ответ он уже знал. Все дело было в той чертовой книжонке. «Весело погудим!» – в его взрослом сознании название книги бы больше подошло сборнику алкогольных рецептов или застольных анекдотов.

– Сожги ее! Сожги! Сожги! – уже в истерике бились трупы. Стучала беспорядочно костяшками по доскам пола бледная рука, выворачивалась, гнулась под немыслимыми углами, трещали кости. У Владимира невыносимо загудело в ушах, голова раскалывалась от нездешнего, чужеродного звука, который, казалось, обладал вкусом телевизионной статики, ее запахом и даже цветом – нагретого железа, чем-то средним между фиолетовым и серым, но при этом одновременно. А когда эта пелена заполнила все, набила ноздри тяжелым духом остывающего металла, исколола язык тоненькими иголочками, через бесконечный гул пробилось еле слышное: «Медкарту не забудьте, Владимир Егорович, медкарту!»

Бледная, истончающаяся с каждой секундой ручонка взмахнула в последний раз и уползла обратно в щель меж люком и полом, точно пугливый моллюск в раковину. Следом под ногами Владимира раздался громкий хлопок, который сопроводило какое-то влажное чавканье. Подняв глаза, он увидел перед собой Агнию. Она стояла на ступеньках, как всегда со своей проклятой книгой под мышкой. Без сна в глазах, она стояла маленькая и грозная в своей ночнушке, напоминая не то языческое божество, не то мстительного призрака из японского фильма. Впечатление только усиливали выпяченные губки и грозно сжатый кулачок. Вдруг ее лицо изменилось, потеплело, кулачок разжался, а где-то в погребе нечто тяжело грохнулось на пол.

– Дедушка болтливый! – с досадой мотнула она головой. – Но больше нет.

– Ты уже проснулась, принцесса! – в притворной улыбке расплылся Владимир. – Я схожу, разбужу маму, она приготовит нам завтрак…