Текст книги "Бездна твоих страхов"
Автор книги: Герман Шендеров
Жанр: Ужасы и Мистика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)
– Не переживай, – приговаривал он, – Ты больше не одна. Я о тебе позабочусь. И о ребенке нашем позабочусь. Я теперь всегда буду рядом, милая, и ни за что, никогда не оставлю. Мы ведь любим друг друга, правда?
Коснувшись ее губ своими, на этот раз теплыми, потрескавшимися губами, он блаженно замычал и прошептал на ухо:
– Я люблю тебя.
Пекло
«Диво видел я в Славянской земле на пути своём сюда. Видел бани деревянные, черные, и натопят их сильно, и разденутся и будут наги, и обольются квасом кожевенным, и подымут на себя прутья молодые и бьют себя сами, и до того себя добьют, что едва вылезут, чуть живые, и обольются водою студёною, и только так оживут. И творят это постоянно, сами себя мучат аки в преисподней, и то творят себе не мученье, но омовенье.»
Повесть временных лет. Рассказ Андрея Первозванного варягам о русской бане.
* * *
– Давай, дуреха, залазь!
– Не пойду! – уперлась мелкая. – Там черти живут!
– Черти вон – приехали, над нами куражиться. – с досадой сплюнула Сонька. – Хошь, чтоб тебя в Неметчину согнали? Ну-ка, пошла! Здесь нас никто шукать не будет.
Нинка захлопала ресницами и сделала шаг назад от кряжистой черной избы. Вросшая едва ли не по самую крышу в землю, покосившаяся и покрытая мхом, баня жалась торцом к тенистому подлеску и злобно пялилась на мир единственным прищуренным оконцем. Покинутая и заброшенная, древняя как сам лес, баня эта пользовалась дурной славой – говаривали, что под прогнившими половицами, там, внизу, из родовой грязи да ворожбы темной народилось нечисти, что в Пекле.
– Не пойду! – Нинка сморщила зареванную мордочку, готовая снова зарыдать. Как заревели у околицы мотоциклы – мамка-то дочерей сразу через окошко спровадила. Наказала Соньке строго: «Як хошь, а немцу в руки не давайтесь! Хоть в болотах ховайтесь, хоть у черта за пазухой!»
Звонко шлепнула пощечина. В унисон ей где-то за пригорком застрекотал пулемет. Разнесся по селу отчаянный бабий вой, и вдруг резко умолк, точно кто пластинку с патефона сдернул. Нинка держалась за щеку и обиженно смотрела на старшую сестру.
– Полезай давай, кому говорю, ну!
– Ай, крапива!
Схватив Нинку поперек туловища, Сонька крякнула – подросла девка за годы – да забросила ее в темное оконце.
Нина стукнулась о дощатый пол, ударилась коленкой о каменку, заныла и забилась в дальний угол. Черные стены покрывал толстый слой мха; вытертые сотнями задниц полки обросли поганками. Седыми космами свисала с потолка паутина, громада давно не знавшей огня каменки возвышалась могильным курганом, в нос тут же забился тяжелый погребной дух; Нинка чихнула. Заходила ходуном дверь. Сонька зашипела с той стороны:
– Нинка! Нинка! Иди сюда, кому говорю! Дверь открой!
Нинка, потирая коленку, подошла к двери, подергала. Захныкала:
– Не открывается!
– Тьфу ты, мать твою! Ну погляди, мож ее подперли чем!
– Не могу! – Нинка толкала и тянула изо всех сил. Тьма заброшенной бани дышала над ухом, вглядывалась, насмехалась. На плечо шлепнулся какой-то жук, и девочка с визгом стряхнула многоногое. – Не получается!
– Твою мать!
Рев немецкого мотоцикла раздавался уже совсем близко, сверлил сознание неотвратимостью. Толкнув дверь бани в последний раз, Соня вздохнула – бесполезно: доски на добрые полметра утопали в земле. Будь у нее лопата и хоть минутка времени…
Сонька нырнула в высокую крапиву, обожглась. Подобралась к оконцу размером с печную заслонку. Высоко – не достать. Оглянулась – уже маячили за кустами черные тени. Не обращая внимания на быстро белеющие волдыри, девка отыскала в зарослях жгучего сорняка какую-то доску. Сгодится!
Подставив ее к бревенчатой стене, Сонька оперлась одной ногой на край доски, другую уперла в землю, подтянулась… Есть! Рывком она нырнула всем туловом в затхлую темень бани, тут же собрав русой шевелюрой паутину.
– А-а-а! – запищала Нинка.
– Тихо ты! Это я! Сейчас я…
Но широкие крестьянские бедра никак не желали пролезать в узкое отверстие. Отталкиваясь ногами от бревенчатой стены, девка засуетилась, задела доску и… повисла в окошке бани, окончательно застряв. Ужас сковал легкие спазмом, Сонька задергалась, забилась в плену проклятой лачуги, но все безрезультатно. Наконец, бросив бесплодные попытки выбраться, она бессильно свесилась перевести дух и замерла – там, сзади, раздавался разудалый смех и немецкая речь.
– Ja, schau mal, was haben wir denn da![1]1
Ты погляди, что тут у нас! (здесь и далее – перевод с немецкого)
[Закрыть] – говоривший был совсем рядом, перешел на ломаный русский. – Дефочки! Как тебья зовут, дефочки?
На Сонин зад легла чья-то рука. Плача от бессилия, она лягнула наугад, попала в мягкое. Кто-то охнул, следом раздался хохот.
– Ein wildes Schweinchen, nah, Martin?[2]2
Вот так дикая свинка, да, Мартин?
[Закрыть] Дикий сфинка! – следом кто-то с силой шлепнул ее по заднице, задрал юбку. Кожа мгновенно покрылась мурашками. – Wer hat ein Spieß dabei?[3]3
У кого есть вертел?
[Закрыть]
– Mein Spieß ist immer bei mir![4]4
Мой вертел всегда со мной!
[Закрыть]
Соня не понимала немецкой речи, но прекрасно понимала, о чем говорят оккупанты. Одними губами, глядя плачущей Нинке в глаза, она произнесла:
– Сиди тихо!
Грубые, чужие руки хватали ее за ноги, шлепали по заднице с все большей злостью. Она брыкалась и лягалась изо всех сил, пока ее обе щиколотки не поймали. Их тут же стянул жесткий солдатский ремень.
– So ein wildes Ferkel! Nah, Herr Rottenführer, möchten Sie anfangen?[5]5
Вот так дикий поросенок! Ну, господин ефрейтор, желаете начать первым?
[Закрыть]
– Erstmal ein bisschen Musik![6]6
Сначала музыка!
[Закрыть]
– Jawohl![7]7
Так точно!
[Закрыть]
По подлеску разнеслось до дрожи уютное и успокаивающее шуршание. У Соньки закололо в сердце – точно такое же прокатывалось по вечерней веранде, когда отец собирал всех за мятным чаем и вместе они слушали романсы, провожая закат, а вокруг лампы вилось беспокойное комарье. По щекам скатились две слезинки. Вместо романса в спину ей ударил бравурный, насмешливый и злой марш:
– Jetza![9]9
Так-то!
[Закрыть] – одобрительно крякнул фашист, руки задорно хлопнули по девичьим ягодицам. Послышался звон ременной пряжки. Сонька сжала зубы до хруста – она не доставит им удовольствия своими криками.
Из темного угла Нинка смотрела, как меняется Сонино лицо, как расширяются зрачки и кривятся губы. Как кто-то будто встряхивает ее сзади, и вместе с тем будто бы встряхивает всю баню. Нинка была еще маленькая и не понимала, что происходит там, у сестры за спиной. Может, ее хлещут ремнем, как изредка делал батька, если попасть под горячую руку. А, может, прижигают кочергой. Или режут ножами. Соня прикусила губу, и теперь на прогнившие половицы капала густая слюна вперемешку с кровью. Голубые глаза в обрамлении светлых коровьих ресниц болезненно сверлили взглядом Нинку, и та не выдержала, отвернулась. Спрятав лицо в переднике, она тихонько рыдала, зажав рот – догадывалась, что, когда с сестрой закончат, примутся за нее. От этой мысли все маленькое Нинкино существо сжималось в дрожащий испуганный комочек. Что эти изверги с ней сделают? Как-то раз мама быстро-быстро провела ее мимо болтающегося на веревке тела. Когда Нина спросила маму, кто это такой, мама ответила коротко:
– Партизан.
И больше в тот день не разговаривала. А что если Нина тоже партизан? Ее тоже повесят, и она тоже будет болтаться с вываленным наружу языком, а глаза ей будут клевать вороны? От жалости к себе слезы брызнули из глаз с новой силой. Нинка обхватила себя руками, зашептала – истово и яростно, как учил пузатый батюшка, прежде чем его церковь превратили в амбар, а его самого увезли на севера:
– Отче наш, иже если на небеси, да святится имя твое… – дальше Нина не помнила, – пожалуйста, пусть у меня и моей сестры все будет хорошо. Пусть немец оставит нас в покое и уйдет, пожалуйста. Я буду молиться каждый день, и матушке врать не буду, и варенье не буду таскать, только помоги! Аминь!
– Не аминь! – раздалось скрипучее откуда-то из-под половиц. Дохнуло тошнотворной вонью – будто тухлыми яйцами. Нинка застыла, ни жива, ни мертва, дыхание застряло в глотке. Где-то там, за бревенчатой стеной бани палило яркое летнее солнце, хохотали немцы, стонала заевшая пластинка, а здесь, у каменки, Нинку колотило от пронизывающего мертвящего холода, задувающего из щели в полу. – Не аминь!
– Ты – Бог? – прошептала Нинка туда, вниз, и ужаснулась сама такому предположению. В ответ раздался каркающий смех, рассыпался, размножился, он двоился и сливался с хохотом фашистов за стеной.
– Да, Бог. Для тебя теперь мы и есть Бог. – раздалось в ответ. – Что, хочешь живой из баньки-то выйти?
– Хочу! – закивала Нинка изо всех сил, да так, что шея заболела. – Очень хочу!
– Ишь, какая простая! А ты нам что?
– Что скажете! Хотите – буду вам сюда молоко, сало да яйца носить! Хотите – буду здесь подметать каждый день, да крапиву всю повыдергаю, только спасите, миленькие!
– Эт мы запросто! Да только не нужны нам ни яйца твои, ни крапива! – растекающиеся под половицами голоса заполняли собой все пространство, просачиваясь сквозь щели черным дымом, и не было уже видно ни Сонькиного искаженного гримасой лица, ни каменки, ни даже рук своих Нинка не видела. – Ты нас лучше с собой возьми, в услужение, будем мы тебе на посыльных. Здесь-то под полом скушно сидеть, да темно, а мы-то с ребятушками проголодались, истосковались. Мы недорого возьмем – по душе в век. Ну что, согласна?
– Согласна, согласна! – задыхаясь от слез и лезущей в горло сажи, кивала Нинка.
– Ишь чего! А задаток-то, задаток надо! Век-то только начался, а мы еще несолоно хлебавши.
– Соньку забирайте! – Нинка не сразу поняла, что за слова сорвались с ее губ. Ей просто хотелось выбраться из этой пахнущей могилой избы, хотелось никогда больше не слышать немецкую речь и хотелось навсегда забыть глаза сестры, в которых уже плескалось залитое фашистами безумие. – Только вытащите меня отсюда!
– Уж сделано, хозяйка! – с хохотом ответили голоса. Черная мгла залезла в глаза, ноздри и глотку. Нинка повалилась набок, откашливая сажу, а, когда, наконец, продрала, будто засыпанные углем, веки, перед ней оказалось распаханное гусеницами бронетехники широкое поле. Никакой бани, никаких фашистов и никакой Соньки поблизости не оказалось. Нинка встала и побрела по глубокой танковой колее. Навстречу ей, тяжело переваливаясь в грязи, катил грузовичок на двери которого, заляпанная грязью, алела красная звезда.
* * *
Рита проснулась с великолепным настроением. Дочь на даче у друзей и появится только в воскресенье вечером. Муж с раннего утра уехал в Витебск – смотреть какой-то раритетный мотоцикл, и вернется не раньше вечера. Она долго нежилась в постели, листала ленту Инстаграмма, и лишь, когда солнце бесцеремонно пробилось через жалюзи, заставила себя встать. Ткнула в кнопку на кофе-машине, отправилась умываться. Из-за этого не сразу услышала звонок в дверь. Открыла:
– Доставка. Распишитесь, пожалуйста.
Почтальон оказался на редкость симпатичным – белозубый и голубоглазый, с точено-арийскими чертами, он обладал совершенно африканской, иссиня-темной кожей. Одет он был как почтальон из детских книжек – длинное пальто и фуражка. Не удержавшись, Рита даже игриво покрасовалась перед ним в фривольной пижамке пока расписывалась в получении. Посылкой оказалась обклеенная по кругу скотчем картонная коробка из-под микроволновки. Рита недолго ломала голову над происхождением посылки – в графе «Отправитель» было выведено по-детски печатными буквами: «д. Ерыши, Смоленская обл. Ногтева Нина Петровна»
– Вот так сюрприз! – Рита была озадачена. У бабушки Нины она была два раза: один – в глубоком детстве, и второй – уже с мамой и маленькой Машкой. Воспоминания смазались за годы, слиплись в серый комок, внутри которого покойная нынче мама, будто в припадке, визжала на румяную старушку: «Оставь нас в покое, блядь старая! Когда ж ты сдохнешь уже!» После того визита мама заболела и долго мучилась яичниками, которые, в итоге, пришлось вырезать. Неродившуюся младшую сестренку Риты мама так и не выносила. Вскоре папа запил и ушел из семьи к какой-то пухлогубой кассирше и пропал с горизонта. Рита часто спрашивала у мамы, пока та была жива, за что та так ненавидит бабушку. Мама неизменно отвечала: «Ты с ней не жила!» От бабушки она сбежала, едва ей стукнуло шестнадцать – поступила в Смоленский Педагогический, и домой больше не возвращалась. Про дедушку Рита ничего не знала. Мать горько отмахивалась: «Что был, что не было. Спился». Словом, контакт с родней по маминой линии, казалось, безвозвратно потерян. Тем удивительнее была эта посылка, стоящая теперь в углу прихожей незваным родственником из провинции.
Канцелярский нож одним махом вспорол полоску скотча. Открыв коробку, Рита озадачилась еще больше – внутри, переложенные газеткой, теснились пузатыми боками банки с вареньем. Даже после тщательного осмотра коробки никакого письма или хотя бы записки не обнаружилось. Посмотрела банку на просвет – рубиново-красное варенье аппетитно поблескивало на солнце. Вспомнились воскресные завтраки из детства: когда не надо идти в школу, а мама, еще живая, щедро намазывает горбушку нарезного батона малиновым вареньем. Воспоминание оказалось таким плотным и живым, что Рита даже будто на секунду почувствовала сладость на языке.
Наплевав на диету, она вынула из хлебницы свежий багет, нарезала и шлепнула ложку варенья на хлеб. Пахло умопомрачительно – терпкой листвой, сыростью леса, солнечными лучами, луговой травой и какой-то неизвестной ягодой – то ли калины, то ли брусники. Откусив от бутерброда, Рита будто погрузилась туда, в детство, где мир прост и понятен, мама жива, а лето никогда не кончается.
Незаметно для себя она едва не схомячила всю банку. С удивлением на дне обнаружила какую-то скрутку – гороховые стручки, веточки и будто даже клочок шерсти.
– Приправы, наверное, для вкуса. – успокоила она сама себя. Потом задумалась – а разве в варенье добавляют приправы? Пошла гуглить, перешла по ссылке, другой, а потом и вовсе забыла, зачем открыла браузер.
Выкурив на балконе тонкую палочку «Вог», Рита взяла новое полотенце, упаковку коллагеновых патчей и отправилась в ванную. Дизайнерская дверь с ручками из Италии совершенно по-калиточному заскрипела. Из ванной дохнуло тяжелым горячим паром и гарью. Она закашлялась, глаза тут же заслезились. Из ванной раздавались чьи-то крики и визги, полные не то боли, не то сладострастия. В пламенных отблесках и дыму плясали чьи-то фигуры.
– Что здесь… кха-кха…
Длинная мохнатая рука выпросталась из мглы, схватила Риту за руку и затянула внутрь. Тут же хлестнули по лицу чем-то похожим на веник, в глаза плеснуло чернотой. С хихиканьем и задорным бормотанием по телу побежали бесконечные пальцы. Они прохаживались по бедрам, щипали за соски, щекотали под ребрами, сжимали ягодицы, щупали там… Холодная склизкая ладонь вынырнула из ниоткуда, залезла в рот и будто пересчитала все зубы. Перед лицом мелькали искры; непонятно было, где верх, а где низ. Ненасытные персты червями копошились по телу, оставляя синяки и ожоги.
– Старовата! – проскрипело наконец многоголосо, будто огласило вердикт. Рита всхлипнула от обиды и боли, после чего ее вытолкнуло из ванной. Она шлепнулась на пол в коридоре, ударившись коленом. На бедре наливался багровый синяк в форме пятерни.
* * *
До поздней ночи Рита не решалась выйти из комнаты. Когда, наконец, вернулся муж, она бросилась к нему на шею. Максим же выглядел каким-то отстраненным, левый глаз закрывала медицинская повязка.
– Милый, что…
– Представляешь, сел мотоцикл опробовать, а он камешком – прям сюда. – Максим ткнул себя пальцем в белую нашлепку. – Глаз, вроде, не выбило. А это что за коробка?
– Максим, я… со мной что-то произошло.
– Да неужели? – проследив его взгляд, Рита поняла, что Максим смотрит на синяк. – И? Желаешь чем-то поделиться?
– Я… Со мной… – Рита попыталась хоть что-то из себя выдавить, но из горла полился лишь задушенный сип. Как она ни пыталась сказать хоть слово о портале в ад, открывшемся в ванной, что-то скручивало глотку спазмом.
– Понятно. – мрачно подытожил Максим. Больше он в тот вечер не проронил ни слова, и Рита понимала – произошло нечто непоправимое, только она не понимала, что.
* * *
Утро началось ничуть не лучше. Максим молча куда-то уехал, едва встав с постели. К ванной Рита подходить теперь опасалась – умылась в кухонной раковине. Есть не хотелось. От одного взгляда на банки с вареньем подташнивало – теперь ягодное месиво напоминало прокрученные через мясорубку кишки. Когда Маша, пританцовывая под музыку из наушников, вошла в квартиру, Рита сидела на табуретке и нервно цедила чай.
– Привет, мам. – Маша быстро поняла, что с матерью что-то неладно. – Ты чего?
– Ничего. Как погуляли?
– Да круто все. Прикинь, Верка – ну, ты помнишь, с первой парты – она, оказывается с Зайнуллиным встречается!
– М-м-м… – протянула Рита, думая о своем.
– Ну, Зайнуллин, ты помнишь? У него еще вся рожа в прыщах!
– Да, припоминаю…
Маша закатила глаза, сбросила сумку и отправилась в ванную. Снова раздался тот неуместный, никак не сочетающийся с недавно сделанным ремонтом, скрип.
– Стой! – Рита вскочила с места, опрокинув чашку с чаем, но было уже поздно. Клубы черного дыма вырвались из ванной, поглотили дочь и затянули внутрь. Дверь захлопнулась. Рита бросилась к ванной, принялась крутить ручку, а там, за тонкой деревянной перегородкой шипело, шкворчало, хохотало и в жуткую какофонию вплетался угасающий, чужеродный визг Маши. – Держись, я сейчас!
Рита метнулась на кухню за ножом. Вонзив лезвие в щель между косяком и дверью, она принялась ездить им туда-сюда, надеясь подцепить собачку замка. Неожиданно, дверь распахнулась, и Машу вытолкнуло Рите навстречу, сбило с ног. Нож, к счастью, выпал из руки. Девочка, вся красная, горячая, с налипшим на лицо влажным листком была жива, и сотрясалась от рыданий. Из одежды местами торчали нитки, будто кто-то терзал Машу крючьями. Рита обняла дочь, прижала к себе, и принялась убаюкивать, а ту трясло крупной дрожью. Лишь, когда девочка успокоилась, Рита все же не сдержалась и спросила:
– Они сказали что-нибудь?
Нужды уточнять, кто такие «они» не было, и к ужасу Риты дочь кивнула:
– Сказали… «В самый раз».
* * *
Максим не вернулся ни за полночь, ни после. Рита улеглась с Машей в одной комнате, постелила себе на диване. Теперь девочка отказывалась находиться в какой бы то ни было комнате одна. В туалет пришлось напроситься к соседям. Само собой, дальше так продолжаться не могло.
«Приедет Максим, и мы во всем разберемся» – решила Рита, надеясь, что завтра проблема разрешится сама собой и окажется чем угодно – жестоким розыгрышем, галлюцинацией или какой-нибудь пространственно-временной аномалией. Потому что «старовата» звучало все еще не так страшно, как Машин вердикт.
Дочь уснула не сразу, долго и беспокойно ворочалась, а Рита сидела у изголовья кровати и нежно гладила русые волосы. Спящей Маша выглядела совсем ребенком – и не скажешь, что уже тринадцать. Потихоньку мягкие игрушки вытесняли из комнаты плакаты с слащавыми бойзбендами, а одежда становилась все менее «милой» и все более «развязной», но для Риты дочь все еще оставалась той маленькой девочкой с большими наивными глазами и смешной привычкой закрывать лицо футболкой в моменты смущения.
Наконец, легла и Рита, не дождавшись Максима. Дверь ванной она подперла на всякий случай стулом и не отрывала от нее глаз, пока те не начали слипаться. Стоило уснуть, как из коридора раздался какой-то шум.
– Максим, это ты? – протянула она сонно. Ответа не было. Во тьме квартиры мелькнул высокий силуэт. Тень встала в дверном проеме и сняла с головы фуражку, аккуратно положила на комод. Рита хотела спросить «кто вы?», но сонная нега не отпускала. Тень шагнула вперед, и в свете уличных фонарей блеснула белозубая улыбка давешнего почтальона. Вместо вопроса «Что вы здесь делаете?», Рита выдала лишь какую-то словесную кашу. Почтальон подмигнул лазорево-голубым глазом и поднес палец к губам, после чего сбросил длинное пальто на пол, а под ним… Почтальон был совершенно гол, той антрацитово-черной наготой, как дикари и туземцы в передачах по «Дискавери». Он не стеснялся ее, а наоборот, выставлял напоказ, как что-то предельно естественное. Между ног у него медленно вздымалось нечто громадное, похожее на слоновий хобот.
«Это всего лишь сон.» – облегченно поняла Рита и расслабилась. Если африканец – не настоящий, почему бы немного не поразвлечься?
Почтальон взял Риту грубо, жестко. Она и сама не успела понять, как тот оказался внутри, и вот уже хобот шерудил где-то в утробе. Горячий как кипяток, он изгибался, причиняя болезненное и вместе с тем несравнимое удовольствие. С губ Риты сорвался стон, потом еще и еще. Она уже не думала ни о чем: ни о спящей буквально в двух метрах от нее Маше, ни о Максиме, который все никак не возвращался домой. Все существо, все мысли, все нутро занимал почтальон-мулат, которому Рита царапала спину в зверином экстазе, пока не заметила, что под ногтями остается жирный пепел. Тут же в нос ударил запах гари и жженых волос, точно кто-то палил курицу над конфоркой. Рука, повинуясь неведомому порыву, легла на щеку пыхтящему африканцу и легонько ковырнула. Кожа сошла целым куском, а под ним обнаружилась истерзанная красная плоть. Запекшиеся и теперь белесые, потерявшие всякую голубизну, глаза смотрели с насмешкой. На черном лице расплылась белозубая улыбка, и обгоревшие щеки потрескались, истекая сукровицей и обнажая паленое мясо. Рита попыталась вырваться из хватки лжеафриканца, но тот держал крепко и проникал с каждой секундой все глубже. Казалось, хобот уже давно прорвал какие-то барьеры и теперь шерудил в самых кишках, доставая до сердца. Сорвавшийся было с губ крик вырвался жалким хрипом, пока африканец с силой вколачивал в Риту свою плоть. Как раз в этот момент она и увидела за спиной почтальона Максима, с яростью вперившего в нее единственный здоровый глаз.
– Максик! – сдавленно выдохнула Рита.
– Шлюха! – проревел Максим и врезался всей тушей в Риту. Снес ее, прижал к стене. Африканец куда-то пропал, как будто растворился в воздухе.
Максим саданул сапогом Рите по ребрам, выбив из нее сдавленное хэканье. Еще раз и еще.
– Папа! Что ты делаешь? – Маша проснулась, вскочила, повисла на отцовской шее.
– Ах ты, нагуленыш вонючий! – Максим, примерный семьянин, любящий отец, не чаявший души в дочери, безжалостно ударил ее локтем в лицо. Девочка отлетела в сторону, по лицу бежали кровавые струйки. От этого зрелища Рита, еще не отошедшая от пригрезившейся любовной неги, еще не отдышавшаяся от тяжелых ударов любимого мужа, зарычала, вскочила на ноги. В глубине подсознания проснулись инстинкты разъяренной самки, готовой защищать детеныша до последней капли крови. С диким визгом Рита бросилась на мужа, целясь ногтями в глаз. Ей удалось лишь раз полоснуть Максима по лицу. Тот, зашипев, ответил мощным хуком в челюсть, и Рита снова оказалась на полу. Казалось, Максим взбесился. Его лицо дергалось в болезненных, странных судорогах – точно он одновременно огрызался в ответ сразу десятку собеседников, при этом не издавая ни единого звука, лишь пыхтел напряженно сквозь ноздри и валял супругу ногами по полу. Рита с трудом соображала, глаза заволокло кровавой пеленой, стекающей из разбитой брови. Все, о чем она могла сейчас думать – это как спастись от ярости обезумевшего мужа. Неизвестно как оказавшаяся в спальне банка с вареньем будто сама подвернулась в руку. Сжав пальцы на пузатых боках, Рита из последних сил подняла руку и с силой швырнула банку в голову Максиму. Раздался звон, муж осел на пол к противоположной стене, будто отброшенный в сторону неведомой силой. По лысеющему темени расползались красные пузырящиеся потоки густой жижи, и было не понять – то ли это варенье, то ли мозги вытекают из пробитого черепа.
– Мама! – взвизгнула Маша в шоке и ужасе.
Риту охватила странная, несвойственная ей решимость.
– Помоги мне! Быстро!
Дочь, забившись в угол, с ужасом смотрела на отца – тот мычал, беспорядочно шевелил губами, силясь что-то сказать. Не дождавшись помощи, Рита сама подхватила мужа под мышки и потащила к ванной. За телом тянулся скользкий багровый след. Едва толкнув Максима за порог, Рита выскочила из проклятого помещения. За спиной раздался звонкий удар черепа о кафель. Максим замычал настойчивей, сознание возвращалось к нему. Рита с силой захлопнула дверь за секунду до того, как на косяк легли окровавленные пальцы. Следом проход загородил тяжелый коридорный комод. Стремянка, которую Максим после покраски потолка – у соседей был потоп – так и не отнес в гараж, отлично встала между комодом и противоположной стеной. Теперь дверь ванной изнутри было не открыть – только снять с петель или прорубить, как в фильме «Сияние». Действительно, с той стороны раздались удары. Поначалу сильные, они вскоре ослабли. Максим заговорил:
– Маша, извини… Я не знаю, что на меня нашло, – муж, кажется, всхлипывал, – Мне очень больно. Кажется, ты пробила мне голову. Мне надо к врачу.
Неведомо откуда взявшаяся решимость отхлынула, уступила место страху и отчаянию. Адреналин больше не держал Риту на ногах, и та рухнула на колени перед комодом. Из глаз сами собой полились слезы.
– Милая… Мне плохо. Я думаю, у меня сотрясение. Я ног не чувствую. Прости меня, пожалуйста… Рит, здесь что-то…
Действительно, это «что-то» проявило себя спокойно и ненавязчиво, точно всегда было здесь. Знакомо пахнуло гарью и сажей, из-под двери повалил пар, точно по ту сторону кто-то включил дым-машину.
– Рит, я не знаю… Не знаю, что… Не знаю, что я с тобой сделаю, когда выйду отсюда! – увещевания сменились злобным рыком. – Я вспорю твое блядское брюхо и напихаю туда углей! Я засуну раскаленную кочергу тебе в пизду и проверну сорок четыре раза, слышишь, мразь! Я разорву тебе пасть und werde dich mit meinem Scheiss füttern, bis du ertrinkst, du, dreckige Möse, verfluchte Schlampe, verdammte Hexe![10]10
…я буду кормить тебя своим дерьмом, пока ты не захлебнешься, ты, грязная пизда, проклятая шлюха, ебанная ведьма!
[Закрыть]
Видать, у Макса что-то повредилось в голове от удара, и тот перешел на какое-то харкающее и лающее наречие, смутно знакомое Рите по старым фильмам про Вторую Мировую.
«Откуда Максим знает немецкий?» – изумилась она коротко. Потом взяла себя в руки, вытерла слезы. Муж явно свихнулся окончательно. Оставаться с ним в одной квартире просто-напросто опасно. Рано или поздно, он выберется наружу, а проверять, насколько его угрозы правдивы, Рите не хотелось. Вскочив на ноги, она рванула в комнату дочери.
– Собирайся!
– Куда? – всхлипнула Маша.
– Неважно. Телефон, зарядки, зубную щетку – быстро!
Не дожидаясь ответа, Рита вбежала в спальню, достала из шкафа спортивную сумку – купила для фитнесса, но не ходила в зал уже почти полгода – и безжалостно вытряхнула содержимое. Вещи собирала наспех, почти не глядя – несколько смен белья, пара теплых свитеров, документы, карточки, шкатулка с украшениями. Ее панические метания по спальне сопровождались бессвязными криками и ревом из ванной. Максим окончательно перешел на немецкий, рычал, выкрикивал бессвязные угрозы, и Рита готова была поклясться, что оттуда, из-за двери доносится одобрительный шум толпы, точно Максим выступал на площади перед строем солдат, готовых ринуться в бой. Эта какофония подгоняла, нервировала, все валилось из дрожащих рук, сосредоточиться не получалось. Плюнув, Рита закрыла сумку, надеясь, что взяла все, что нужно. Вбежала в комнату дочери.
– Готова?
Маша кивнула.
– Пойдем отсюда.
Проскочив мимо сотрясающейся под яростным напором конструкции из лестницы и комода, мать и дочь сбежали в ночь.
* * *
На ночном автовокзале было безлюдно. Со скучающим видом играл в телефон патрульный, храпел на лавочке бомжеватого вида мужик. Билеты пришлось покупать за наличные из карманных денег Маши – карточки оказались заблокированы. И когда успел?
Рита сидела, откинувшись на холодную металлическую спинку сиденья. На коленях у нее лежала Маша и мелко подрагивала.
– Мам, почему не остановимся у тети Тани?
– Потому что у меня говно, а не подруги, – бесцветным голосом ответила Рита, – Хоть бы одна сука приютила, так ведь как сговорились…
– Вы с папой разведетесь?
– Не знаю, – соврала Рита. Решение она приняла, едва оказавшись на улице, когда вызвала такси.
– А куда мы пойдем?
– Поедем к бабушке.
– Почему я о ней ничего не знаю? Я была у нее?
– Была. Один раз. Больше не ездили.
В голове сама собой всплыла сцена знакомства с внучкой. Баба Нина взяла трехлетнюю Машу на руки и отнесла в баню. Вскоре оттуда раздался душераздирающий вой – кричала дочь так, будто ее режут. Мать-покойница тут же подбежала к бабке, вырвала Машу у нее из рук, передала Рите и накинулась на старуху с проклятиями. Та же растерянно пучила глаза и все повторяла: «Видит, ви-и-идит!»
– Мам! – Маша ткнула мать пальцами в бок, – ты уснула что ли? Я спрашиваю, почему?
– Потому что бабушка… немного не в себе. Деменция или что-то в этом роде, – отмахнулась Рита. На этот вопрос четкого ответа она не знала сама.
– А зачем мы тогда к ней едем сейчас?
– Потому что больше некуда, – отрезала Рита, и, произнеся это, почувствовала как под сердцем расползлась голодная дыра.
* * *
До Ерышей прямого автобуса не было, пришлось пересаживаться в Ярцево. На оставшиеся деньги купили в супермаркете быстрорастворимой лапши, прокладок и прочей мелочевки. Отжалели сто двадцать рублей на вафельный тортик – не заявляться же к старушке с пустыми руками. Телефон Рита отключать не стала, но звонить с извинениями, уговорами или новыми угрозами Максим не спешил. Автобус в сторону Ерышей отправлялся только в восемь утра, попутку поймать не получалось – в такую глушь никто ехать не собирался. Пришлось дождаться и позавтракать невкусными влажными пирожками из ларька. Наконец, подъехал на посадку старенький дребезжащий «Икарус» – Рита и не думала, что такие еще ездят. Водителю, судя по опухшему лицу, нужно было не за руль, а опохмелиться. Помимо Маши и Риты в автобус село лишь несколько старух со скорбными лицами. С грохотом, хрюканьем и лязгом автобус покатил по раздолбанной трассе. Большинство старух вышли в Жданово, последняя – в Духовщине. Увидев, что в салоне остались только двое, водитель повернулся и с явной неохотой уточнил:
– Шо, до самых Ерышей едем?
Рита кивнула.
– И шо вам там надо? Не живет уж почитай никто. Остались-то Липатовы, Ковальчуки, Ногтева еще… – загибал шофер заскорузлые пальцы.
– Мы к Ногтевой, – прервала его Рита.
– Болеет девка?
Водитель кивнул в сторону Маши, что залипала в телефон и ничего не слышала через наушники.
– Почему?
– Ну як… К Ногтевой зашептать едете… Не за приворотом же! – удивился водитель, и, не дожидаясь ответа, затараторил, – Ох, не ходил бы я к ней. Гиблое это дело. Безбожное. У меня кум как-то ходил живот отшептать – то ли грыжа, то ли еще чего. Болело страшно. Принес подгон, как положено. Бабка на него поглядела одним глазком, да говорит – иди, мол, спать ложись. Он, значит, лег, а не дышится. Глядит – а у него на груди сидит кто-то и прямо лапами в кишках ковыряется. Вынул что-то – и грызть. Кум хотел на помощь звать, а не зовется… Наутро фельдшер приезжал осматривать – сказал, не грыжа у него была, а аппендицит. Все допрашивал – кто оперировал, а кум ни бэ, ни мэ. А вот был еще случай…
