Текст книги "Бездна твоих страхов"

– Какую? Какую душу-то? – взмолилась баба Нина.

– Родную, вестимо. Нешто думала чужой расплатиться? – от жара чернолицего все личинки в сестриной спине сварились и налипли неаппетитными комьями на ребрах и голом позвоночнике. Баба Нина отвела взгляд. – А чего не глядишь? Гадко? Так ты морду не вороти, твое нутро такое ж гнилое. Это они у тебя в нутре сидят. Накорми родную душу своим гнилым нутром, да и отправляйся в пекло чистая. А не накормишь…

Сестра неестественно вывернула голову, так, что подбородок оказался над самой лопаткой. Кивнула за лес. Баба Нина подняла взгляд и отчего-то стало ей настолько плохо, мерзко и муторно, что хотелось выть дурниной, кататься по земле, выцарапать себе глаза, лишь бы не видеть того, что медленно шло сквозь рощу, раскачивая верхушки деревьев и будто неся вперед себя шум человеческого роя.

Не выдержав, ринулась баба Нина в избу, захлопнула за собой дверцу, упала на доски и свернулась калачиком, а Софья продолжала завывать:

– До сороковин времени у тебя! До сороковин!

* * *

Плакала баба Нина долго, металась по хате, разнося все на своем пути. Рыдала без слез – глаза быстро высохли и теперь закрыть их получалось только пальцами. Сердце повисло тяжким мертвым камнем в груди. Раздувались от трупных газов внутренности и казалось, будто внутри робко нарождалась чья-то новая чужеродная жизнь. Приезжала фельдшерица, стучалась, справлялась о здоровье, но баба Нина так на нее рявкнула, что ту будто ветром сдуло, а на пол-пути в Духовщину и вовсе разбило инсультом. Так и не доехала. Неча. Ведьма – она и мертвая ведьма, покуда дар не передаст.

Наконец, когда баба Нина успокоилась, она вышла на улицу – за горизонтом исчезало кроваво-красное закатное солнце. Вздохнула по привычке – без воздуха, а так, мышцами одними – и принялась за дело. Вскрыла острым ножом свое вспухшее брюхо, выпустив наружу посеревшие от потери кровотока внутренности, поплакала для порядку, хотела было перекреститься – да рука вновь не послушалась. Наконец, сложила собственную требуху в кастрюлю, насыпала сахару пощедрее и поставила вариться. Снимала пену, помешивала, попутно добавляла то лимонный сок, то травы для аромату, набрала свежих ягод и тоже добавила внутрь. Калина, черника, мята, малина и черви из ее собственных внутренностей – все превращалось в единую склизкую массу. Сварив, принялась закатывать в банки. В каждую отправлялось по хитрой ведьмовской скрутке – куриная кость – на тоску по крови родной, болотная осока – на ссору с подругами, гороховый стручок – на измену мужу, собачья шерсть – на ярость звериную, да жимолости пучок – на финансовые неурядицы.

После взяла коробку попрочнее, химический карандаш, и, высунув серый высохший язык, принялась выводить неровными печатными буквами: «Маргарите Панфиловой, г. Смоленск…»

* * *

– Вот так, дочка, постигаешь? Никак мне нельзя к ним, понимаешь, никак! – шептала бабка, не ослабляя хватки. – Я ж тогда совсем дите была, не ведала, с кем повязалась! Банька-то – самое место грязное, тут жеж бабы на мужиков ворожили, с ними же здесь и грешили, а опосля – плод скидывали. Кажная срезанная бородавка, кажный шматок грязи тут, под половицами осел. Такое народилось, что хоть святых выноси. Ты чего думаешь, в баню-то без креста ходят, да молиться не велят? Нечистые тут хозяева. Они здесь свой ад устроили, свое пекло – жарче да страшнее. Их только позвать надо было, только приказать, а я, дура и позвала… Думала, Машке передам, да не приняла она, отбрыкнулася. Сама не знает, от чего отбрыкнулася. Уж я ее и увещевала, и пытала – все едино. Так и не поняла, дурочка, от чего отмахалась. А ведь ты им только прикажи. Хошь – телевизор цветной принесут, хошь – каменья самоцветные. Ты им только прикажи. А что родню изводят – ну такса у них такая…

Рита, обхваченная окоченевшими старческими конечностями, едва соображала от жары и вида собственной дочери, чья кожа уже начала отслаиваться крупными шматами. Местами плоть надувалась пузырями, подобно турецким лепешкам, и лопалась, разбрызгивая кипящую на лету кровь.

– Не можно мне к ним. Никак не можно. Смертушки простой человеческой хочу, в землице лежать, да Страшного Суда ждать, а эти… О, эти не выпустят. Всю душу сожрут, покудова ничего не останется. Я сестрицу-то видала, Соньку, они знатно с ней потешились, а нынче мой черед пришел. Я-то дура старая думала – соскочу, один смертный грех на другой сменю, да приговор себе смягчу. Ан-нет, не отпускают за просто так – им души человечьи подавай. А работают-то они как – загляденье. Любого мужика охмурят, любую хворь излечат. Опухоль раковую зубами выгрызают. Что хошь могут…

Мысли, осклизлые и ленивые, как пережравшие опарыши едва перекатывались в мозгу. Все поглощал смог из удушливого пара и сажи. Слезящиеся глаза Риты видели лишь Машу – обнаженное мясо обугливалось, на волосах заплясали язычки пламени. Ошпаренные губы едва слушались, но Рита все же нашла в себе силы спросить:

– Что хочешь сделают?

– Что хошь, как есть – любой каприз! – горячо зашептала мертвая старуха. – Хошь – шубу норковую, хошь – мужа-президента, хай недолго проживет. Старые черти, сильные, Христа старше, давно здесь сидят, под половицами да под каменкой – рты раскрыли, только и ждут, покуда снова человечьи души-то в глотки потекут.

– Тогда мне передай. Я возьму, – кивнула Рита обреченно.

– Возьмешь? Ты? Да ты ж мое золотце, ох спасибо, спасла дуру старую. Сколько смогу, покуда губы в порошок не сотру – за тебя молиться буду, за душеньку твою, хорошая моя, Ритуля…

– Давай уже, тварь! Дав…

Визг Риты прервало что-то холодное и будто резиновое на ощупь, прижавшееся к ее губам. Спустя секунду, она осознала – это баба Нина. Рита было отдернулась, но окоченевшие лапы держали крепко, не давая ей оторваться от поцелуя, а в глотку текло что-то кислое и прогорклое, похожее на ожившие макароны. Неведомо как, старуха продолжала говорить:

– Вот так, дочка, вот так. До самого дна, до последнего грешка. Все твои, все твое! Да ты не кочевряжься, ты их итак с вареньицем наелась, то так – остатки сладки. А как ты думала? Черти, они ж через грехи к нам приходят, на грехах жируют, ими живут, в них и обитают. Долго я жила, много грешила, таперича потерпеть придется. Оно, конечно, ведьме-то путь в рай заказан, да мы всеж попробуем, как-нибудь через щелочку, через дверцу потайную. Господь же всех прощать велел, глядишь, и для меня прощение найдется… Ну все-все, не дергайся, всего ничего осталось…

Когда последний глоток дряни осел кашлем на горле, хватка ослабла, и Рита оттолкнула старуху. Та свалилась безжизненным кулем, и Рита смогла ее, наконец, разглядеть. На полу лежала нагая и совершенно обыкновенная бабка с обвисшими грудями и благостным умиротворением на застывшем лице. Разве что огромный разрез через весь живот и выпотрошенное нутро напоминали о том, что посреди бани лежит мертвая ведьма, теперь упокоившаяся окончательно.

На то, чтобы прийти в себя ей потребовалась секунда. Уже мгновение спустя, Рита бросилась к дочери, подхватила на руки, невзирая на обжигающий жар, идущий от тела, рванулась наружу. Вышибла плечом дверь, споткнулась о порог и шлепнулась в распаханную грязь, распугав сбежавших на двор кур. На удачу совсем рядом оказалась птичья поилка с застоявшейся и закисшей водой. Рита перевернула ее над дочерью, от тела Маши повалил пар. Рассеявшись, он обнажил плоть, прогоревшую едва ли не до кости; лопнувшие глаза, скрюченные конечности, судорожный, как у мертвеца оскал.

Припав к телу дочери, Рита завыла навзрыд, приникла щекою к парящему мясу, повторяя:

– Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста!

– А пожалуйста! – раздалось за спиной. Понять, говорит один, трое или целая толпа было невозможно. Да это было и неважно, ведь непроизнесенное желание начало исполняться – плоть дочери на на глазах принялась нарастать неровными комьями, стремясь скрыть кости, а поверх, подобно жидкой резине, лилась кожа, застывая розовой и неповрежденной тканью. Отросли волосы – черные, короткие, лишенные розовой прядки. Откуда-то из под надбровных дуг стекли веки, ощетинились ресницами и скрыли лопнувшие глаза. Наконец, раздался сиплый кашель, прогоняя остатки дыма в легких. Маша была жива, а Рита чувствовала, как чужие грехи устраиваются в ней, ворочаются чужеродным комом где-то под легкими, там, где, наверное, была душа. Обосновываются, протягивают свои склизкие щупальца через тело и разум, связывая Риту навек с банными чертями. Грехи тянули к земле, гнули спину, и она чувствовала как этот ком, подобно магниту жаждет накапливаться, расти, становиться больше, сильнее и крупнее, чтобы вновь и вновь запускать порочный круговорот, отравляя души.

– Я знал, что ты согласишься! – интимно прошептал над ухом знакомый голос Африкана. Горячее дыхание коснулось шеи. – Приказывай, моя госпожа.

И Рита недолго думала над следующим своим желанием:

– Верните эту старую блядоту туда, где ей самое место…

* * *

…из темного угла Нина смотрела, как меняется Сонино лицо, как расширяются зрачки и кривятся губы. Как кто-то встряхивает ее сзади, и вместе с тем будто бы встряхивает всю баню. Нина была еще маленькая и не понимала, что происходит там, у сестры за спиной. Может, ее хлещут ремнем, как изредка делал батька, если попасть под горячую руку. А, может, прижигают кочергой. Или режут ножами. Соня прикусила губу, и теперь на прогнившие половицы капала густая слюна вперемешку с кровью. Голубые глаза в обрамлении коровьих светлых ресниц болезненно сверлили Нинку взглядом, и та не выдержала, отвернулась. Спрятав лицо в переднике, она тихонько рыдала, зажав рот – знала, что, когда с сестрой закончат, примутся за нее. От этой мысли все маленькое Нинино существо сжималось в дрожащий испуганный комочек. Что эти изверги с ней сделают? От жалости к себе слезы брызнули из глаз с новой силой. Нина обхватила себя руками, зашептала – яростно и истово, как учил пузатый батюшка, прежде чем его церковь превратили в амбар, а его самого увезли на севера:

– Отче наш, иже если на небеси, да святится имя твое… – дальше Нина не помнила. – Пожалуйста, пусть у меня и моей сестры все будет хорошо. Пусть немец оставит нас в покое и уйдет, пожалуйста. Я буду молиться каждый день, и матушке врать не буду, и варенье не буду таскать, только помоги! Ам…

Слово «аминь» застряло в глотке. Нина подняла голову, огляделась. Странное чувство пронзило все ее существо – она была здесь раньше. Ну, конечно! Эта проклятая баня; Сонька, застрявшая в окне и немцы, которые по очереди насиловали ее. Все это уже было! В голове Нины пронеслись все прожитые ей годы – мертворожденные дети, погибшие мужья, проклятия и порчи. Все это теперь казалось сном, горячечным бредом, фантазией воспаленного разума, что не в силах принять окружающую реальность.

Стоило ей так подумать, как снаружи все затихло, будто шутники поняли, что их каверза разгадана, их театр разоблачен, и больше никакого смысла скрываться нет. Взгляд Соньки, торчавшей в окошке вдруг стал болезненно-осмысленным и каким-то насмешливым. Она наклонила голову, высунула язык, бросила с горечью:

– Ну что, Нинка, допрыгалась? От своих-то грехов не убежишь, что так, что этак нагонят. Пострадала я за тебя, помучилась, а теперь твой черед пришел. Слышь, как дрожит земля да деревья скрипят? За тобой идут!

Пока Сонька произносила эти слова, бесчисленные личинки объели ее лицо до белой кости и на слове «идут» о доски пола стукнулся глухой буквой «т» голый череп.

Действительно, вся баня задрожала, точно какой-то кошмарный великан собирался выкорчевать избенку из земли и поднять на всю высоту своего гигантского роста. Нинка забилась в дальний угол и принялась молиться, но предложения не складывались, буквы терялись, а все слова и вовсе позабылись. Наконец, тряска прекратилась, а следом дверь бани разлетелась в щепки, и через порог шагнул…

– Изыди! Изыди, нечистый! – вопила истошно Нинка, закрывая глаза руками и отползая под полок, пока начищенные до блеска сапоги топтали дощатый пол бани. Расстегнутая ширинка выпускала на свет не человеческий орган, но саму суть боли, ужаса и душегубства. Испещренный раскаленными лезвиями, истекающий кислотной смазкой, дрожащий от собственного жара в мареве перегретого воздуха, он будто корабельный киль разрезал пространство на пути безраздельного властителя Нинкиного ада. Под прямоугольными усами щеточкой расползлась неестественно-добрая, почти отеческая улыбка.

– Nah, du, kleine Ferkel, weißt du, wie mein alte Freund immer sagt? Jedem das seine![14]14
  Ну, маленький поросенок, знаешь ли ты, как любит говорить мой старый друг? Каждому – свое!


[Закрыть]

Нинка не знала немецкого, но уловила суть, и последние остатки разума покинули ее вместе с истошным визгом, оставляя наедине с мучительной вечностью.

Агния 1

«Вот наследие от Господа: дети; награда от Него – плод чрева»

(Пс.126:3)

Путь в дачный поселок занимал в будние дни не больше полутора часов, но раньше, чем в пятничный вечер Владимиру выехать не удалось, поэтому теперь его «Хонда Универсал» использовала лишь сотую долю своего потенциала, плетясь в крайнем правом ряду по метру в минуту. За окном медленно, грязно-серым глистом ползла полоса отбойника. В какой-то момент у водительского окна появился молодой гастарбайтер с большой фольгированной сумкой через плечо.

– Морозное! Кому морозное!

– А кому морозное! – громко рявкнул в салон Владимир, но тут же осекся на полуслове и договорил последнее слово почти шепотом – Женьку сморила жара и долгая дорога. Она спала, прислонившись головой к окну, разбросав шикарные золотистого света волосы по стеклу. Рука Владимира сама потянулась к гладким стройным ногам, но он себя одернул.

– Я не хочу, – угрюмо буркнул Артем, водя пальцем по планшету с таким остервенением, будто оттирал пятно, – И вообще, бать, нехер поддерживать нелегальный бизнес. Пусть в свой чуркистан валит и там продает хоть насвай, хоть хмурый!

– За метлой следи! – грозно посмотрел Владимир на пасынка, впрочем, не злясь на него особенно – для переходного возраста Артем вел себя еще сравнительно адекватно, – Агнию спроси! Агния! Агния, детка, ты хочешь мороженого?

– А? – потешно тряхнув золотистыми локонами – точь-в-точь как у матери – девочка оторвалась от чтения и осоловело посмотрела на отца, явно еще не вернувшись из «Изумрудного Города».

– Я говорю, мороженое будешь, библиотекарша?

– Ой, буду-буду! – девочка тут же захлопнула книгу, не забыв однако положить меж страниц закладку. Владимира всегда забавлял этот переход – как из серьезной, задумчивой второклассницы – вылитая пионерская староста – Агния за секунду превращалась в пятилетнюю девочку. Таких обычно рисуют на ретрооткрытках, с воздушными шариками, плюшевым мишкой и вечной улыбкой на лице, – Можно мне клубничное! – спохватилась, добавила, – Пожалуйста!

– Молодой человек, – Владимир опустил стекло, – Будьте добры, клубничное, эскимо и фруктовый лед! Нет, два!

Отсчитав три сторублевки, Владимир тут же содрал фольгу с эскимо и сунул его себе в рот. По нёбу, а следом и по всему лицу раскатилось прохладное, приятное онемение.

– Разбирайте!

Маленькие ручки Агнии безошибочно выцепили клубничный рожок, в ту же секунду с заднего сиденья раздалось молниеносное, сопровождаемое шелестом упаковки:

– Спасибо!

– Я же не просил, – раненым медведем пробасил Артем – голос у него менялся препотешно – но мороженое все же взял. В руке у Владимира осталась последняя, холодная, будто только что из резервуара с жидким азотом, палочка фруктового льда. Показав всем жестом сохранять молчание, он осторожно, стараясь не шуметь, развернул мороженое и, хитро улыбаясь, ткнул разноцветным жезлом прямо в гладкое Женькино бедро.

– А-а-а-а! – разлился ультразвук по салону машины, вспыхнули секундным гневом и замешательством пронзительно-бирюзовые глаза, после чего голая пятка принялась пихать смеющегося через эскимо главу семьи в бок, – Ах ты… редиска! Я уж думала инфаркт схвачу! Я вообще-то старая, больная… Что тут у нас? Фруктовый лед! Откуда ты его… Ладно, считай, что прощен.

Жена приняла угощение, чмокнув Владимира в небритую щеку. Задержалась и слизнула белую каплю подтаявшего эскимо у него с подбородка, отчего у Владимира в ушах зашумело, а в джинсах стало теснее.

– Фу-у-у, мам, мне вообще-то еще восемнадцати даже нет! – тут же застонал Артем.

– А Вконтактике написано, что есть, – парировала та, – И на всяких других сайтах ты тоже подтверждаешь, что ты – совершеннолетний…

– Теперь хрен тебе, а не мой планшет на поработать! – обиженно ответил подросток, его щеки вспыхнули пунцовым.

– Я-то что! – рассмеялась Женя, – Хистори чистить надо!

– Не меня, так мелкую пожалейте! – настаивал на своем Артем. «Мелкая» увлеченно откусывала от рожка, пытаясь одной рукой открыть книгу.

– Мелкая? Тебя пожалеть? Мелкая? – позвал Владимир, но не дождавшись ответа, рявкнул, – Агния!

– А! – в зеленых, с лазурным оттенком, глазах читалось совершеннейшее безразличие ко всему белому свету – сейчас в мире Агнии существовали только клубничное мороженое и приключения Элли и Тотошки.

– Ничего-ничего, кушай, солнышко! – с усмешкой ответил глава семейства, после чего обратился к пасынку, – Видишь, Артемка, красота – она в глазах смотрящего!

* * *

Ворота пришлось открывать самому вручную – механизм сломался некоторое время назад, а починить руки никак не доходили. На пороге дома их уже встречала немолодая полная женщина с некрасивым, но очень добрым лицом.

– Владимир Егорович, здравствуйте! Как добрались?

– Ой, Татьяна Ильинична, не спрашивайте! – Владимир, кряхтя, отжимал засов створки, – На Дмитровке часа три простояли, не меньше!

– Ну, конечно, кто ж в пятницу-то за город едет! – всплеснула та руками, – Умаялись, поди? Там в холодильнике квас и окрошка стоят, я приготовила. Хотела дыню купить, да боялась, не донесу.

– Святая вы женщина, Татьяна Ильинична! – засов, наконец, поддался, и створка ворот со скрипом поползла в сторону. «Смазать надо!» – подумал Владимир.

– Ну а что ж я, не понимаю разве, вы с дороги, дети, небось, голодные, усталые… Как Женя?

– Да считай всю дорогу продрыхла как сурок! Вы мне лучше скажите, как папа себя чувствует?

– Ой, – женщина перешла на какой-то невнятный бормотание-шепот, – Сегодня вроде получше стало, я его даже поесть заставила, сейчас отдыхает. Но вообще, боюсь, Егор Семенович очень плох. Вчера…

Голос Татьяны Ильиничны стал совсем неразборчивым, и Владимиру пришлось бросить ворота и подойти поближе, чтобы услышать:

– Вчера совсем тяжко было. Он, как узнал, что вы всей семьей едете – заблажил, заплакал. Потом вскочил посреди ночи, убежал в дом на чердак и давай там шерудить. Я захожу, а он книги из коробок достает и измазывает… каловыми массами.

Владимир горько расхохотался, хотя было ему не до смеха. Было в этом что-то ироничное: отцовская гордость – гигантская библиотека, занявшая весь первый этаж, коридор второго, детскую и чердак – теперь использовалась своим хозяином максимально неблагородным образом. Отсмеявшись, Владимир взял себя в руки, вежливо улыбнулся и спросил:

– А что за книги-то, Татьяна Ильинична?

– Дюма, собрание сочинений, – смущенно отозвалась та.

– Мда, Дюма поел дерьма, – задумчиво ответствовал Владимир. Женщина легонько вздрогнула от такой грубости, после чего принялась увещевать:

– Вы, Владимир Егорович, извините, что вмешиваюсь… Не надо бы вам детей сюда привозить и жену молодую… Зачем им это? И вам зачем? Есть же специализированные учреждения, где будет предоставлен необходимый уход… Ну нельзя же…

– Нет, нельзя, – твердо перебил Владимир, – Вы же знаете, мой отец этот дом по камушку, по кирпичику сам собирал. Ему участок еще от деда достался, он после войны сюда пришел и решил – здесь, мол, жить буду. Он знаете с какими людьми за эту землю грызся? И я отцу обещал – здесь он жил, здесь и помрет. Так что, вы уж извините, Татьяна Ильинична, но…

– Ой, ну как знаете! – махнула та рукой, – Вы меня потом до электрички подбросите?

– А как же! Так и собирался! – бодро соврал Владимир. На самом деле, от одной мысли о том, чтобы снова сесть сегодня за руль его тошнило.

– Ну хорошо. Вы пока располагайтесь, я вам потом покажу, что куда, какие лекарства…

– Здравствуйте! – Женьке надоело сидеть в машине, и теперь она лениво потягивалась. Футболка задралась, обнажая упругий животик, а длинные стройные ноги в коротких джинсовых шортах ласково лизали лучи закатного солнца, и Владимир невольно залюбовался этой картиной, – Вылезай, сына-корзина, ты вдохни, воздух-то какой! Лепота!

– Я просил меня так не называть! – буркнул подросток, поднимая глаза от планшета и щурясь недовольно на солнце, – Бать! А какой здесь пароль от вай-фая?

– А он незапароленный! – весело тряхнул головой Владимир, – Сколько поймаешь – весь твой!

– Здесь нет вай-фая? – с ужасом выдохнул подросток.

– Зато книг завались – за всю жизнь не перечитаешь! Пошли, я вам все покажу! Сейчас только машину припаркую…

– Ой, а мы уже приехали? – осоловело подняла голову от книги Агния, оглядываясь вокруг, пока Владимир загонял Хонду в непомерно широкий – хоть трактор паркуй – гараж.

– Да, дедушку навестим… Помнишь, ты здесь совсем маленькая…

Владимир осекся, по лицу его пробежала тень. Как назло, на глаза попался злосчастный поводок – тот с тех пор так и висел на крючке в гараже, будто гадкое напоминание.

Заглушив двигатель, Владимир взял дочку на руки – к восьми годам та заметно потяжелела и уже не умещалась фарфоровой куколкой на сгибе локтя, но он, будучи примерным офицером, всегда сдавал общую физическую подготовку на «отлично», так что Агния показалась ему едва тяжелее пушинки. И явно легче табельного «Макарова» с дополнительными обоймами в портупее.

– Ну что, принцесса, пойдем осматривать твое королевство!

– Изумрудный город! – радостно воскликнула девочка. Черепица на всех трех зданиях – бане, гараже и основном доме была нежно-зеленой и удачно гармонировала с когда-то ухоженным английским газоном.

Участок Карелиных и правда выглядел почти сказочно – последний в линии, он примыкал к водохранилищу. За густым малинником начинался небольшой лесочек, спускающийся к самой воде. В прошлый свой приезд Владимир подрядил местных таджиков установить вдоль воды невысокий – по пояс – металлический заборчик с калиткой, на всякий случай. Агния, конечно, уже была не маленькая, но ее все еще приходилось одергивать при переходе через дорогу – задумавшись, она вполне могла шагнуть и в озеро, и под многотонный грузовик.

– Комаров, наверное, дохрена! – пробасил Артем недовольно.

– Выраженьица, молодой человек! – одернул его отчим, поудобнее перехватывая сидящую на руках Агнию – та вовсю вертела головой, осматривая пространство для новых игр, – Весной обычно много, сейчас они уже поутихли. А хошь, мы с тобой тут порыбачим, а! Посидим, как отец с сыном! Ловушка для комаров у меня есть.

– Нет, спасибо. Я против насилия над животными!

– Да какое ж то животное, это ж рыба! – со смешком возразил Владимир, – Ты, мать, что за кисейную барышню воспитала, а?

– Не хочет – не надо, Володь, – неожиданно серьезно отозвалась Женя, щурясь на закат.

– Я в дом пойду, – буркнул Артем и затопал по широкой лестнице прочь от импровизированной набережной.

– Ну, хозяин – барин, – пожал плечами Владимир и вдруг замер. Наклонившись к уху дочери, он едва слышно прошептал, – Осторожно, Агния, не спугни! Вон там, за тобой – только резко не оборачивайся.

Девочка послушно кивнула и медленно повернула голову туда, куда указывал пальцем Владимир. На деревянном постаменте, приколоченном к дереву в окружении ореховой шелухи сидела, деловито перебирая лапками очередную арахисовую скорлупку пронзительно-рыжая белочка.

– Жень, смотри!

– Володь, может, не…

– Да все нормально будет, не волнуйся!

Запустив руку в карман дачной олимпийки, Владимир обнаружил на удачу упаковку семечек. Зачерпнув горсть, он по миллиметру, чтобы не спугнуть зверька, принялся осторожно приближаться к кормушке. За ним след в след кралась Женя, Агния же зажимала себе рот, так как не могла перестать подхихикивать от переизбытка эмоций.

– Смотри, не дергайся только – а то убежит, – с этими словами Владимир по миллиметру тянул свою лопатообразную ладонь с горсткой семечек к кормушке. Зверек, давно его заметивший, настороженно шевелил ушами, нервно дергал хвостом гораздо больше его самого – явно не белка, бельчонок. Черный носик потешно дергался, а глазки-бусинки внимательно следили за приближением не то лапищи Владимира, не то лакомства. Когда рука оказалась совсем близко, бельчонок решился, совершил ловкий прыжок на большой палец мужчины и принялся с остервенением грызть тут же схваченную семечку. Агния на руках пищала от восторга, и сердце действующего майора МВД таяло от нежности. Удивительно, как эта развитая не по годам девчушка, проглатывающая больше книг за год, чем Владимир прочел за всю свою жизнь, отличница, умница искренне радуется таким простым мелочам.

– Возьми, вот, покорми ее.

Агния аккуратно приняла новую горсть семечек и медленно протянула открытую ладошку бельчонку. Зверек недоверчиво обнюхал новый источник лакомства, после чего ловко перемахнул девочке на руку. Та взвизнгула, не удержавшись от восторга, и проказник рыжей молнией перемахнул обратно на кормушку, после чего, спустя секунду, скрылся в ветвях.

– Пап, а можно он будет жить с нами? – задыхаясь от восхищения пропищала девочка, – Пожалуйста-пожалуйста, я буду его кормить, ухаживать за ним…

– Детка, но он и так живет с нами, – осторожно заметила Женя, кратко поморщившись.

– Тогда мы его будем звать… Рыжик! Можно?

– Можно-можно, – усмехнулся Владимир, аккуратно опуская дочь на землю – годы все же брали свое, – Мы здесь на целое лето, успеете подружиться.

На самом деле Владимир не знал, на сколько им в действительности придется здесь задержаться. В глубине души он молился, чтобы этот вынужденная вылазка за город поскорее закончилась. К этому циничному пожеланию неизменно примешивалось чувство вины.

– Ну что, дорогая, покорми пока детей, а я пойду, повидаюсь…

– Ты точно не хочешь, чтобы я пошла с тобой? – заботливо спросила Женя.

– Нет, ни к чему… Не уверен, что он узнает меня, да и… Не нужно тебе это видеть.

* * *

С тяжелым сердцем Владимир стоял на террасе бывшей бани. Отец, перебравшись к пенсии окончательно за город, всерьез взялся за строительство. Пока ему хватало сил, пожилой историк вовсю облагораживал заросший участок, доставшийся ему от отца-ветерана. Возвел забор, вырубил сорняки и кустарники, надстроил к дому дополнительный этаж, остеклил летнюю кухню, прорубил камин, а баню превратил в уютный гостевой домик на две спальных комнаты. Провел канализацию, водопровод и электричество, преобразив заброшенную дачу в самый настоящий загородный дом, как в американских фильмах, и даже вытащил на террасу бывшей бани кресло-качалку. Именно в него уселся Владимир, нервно щелкая залежавшиеся в кармане олимпийки семечки. Зверски хотелось курить, хотя был уверен, что избавился от этой привычки еще до рождения дочери. Отца он не навещал больше полугода. Татьяна Ильинична – сиделка – стала его семье уже почти как родная, и всю заботу за отцом он поручил ей. Было невыносимо смотреть, как человек несгибаемой воли, автор десятков монографий, методичек и исторических исследований по теме истории религий, крепкий как кремень мужчина превратился в жалкое подобие себя самого. Беспомощную тень с повышенным интересом к собственному калу, то и дело впадающую в состояния неконтролируемой агрессии. Егор Семенович Карелин страдал от тяжелейшей формы Альцгеймера на фоне старческой деменции. Недавно врачи диагностировали наступление предфинальной стадии, что, в свою очередь означало, что речь идет исключительно о паллиативной терапии, пока…

– К черту! – собрав всю волю в кулак, Владимир вскочил с неловко закачавшегося плетеного кресла и резко открыл деревянную дверь. В нос тут же ударил тяжелый химический дух разнообразных лекарств, перемешанный с приглушенным смрадом застарелого пота и нечистот. На стене напротив входа красовалось многократно замытое, но не исчезнувшее до конца бурое пятно. Через мутное стекло в двери комнаты раздавались приглушенные монотонные голоса – по просьбе отца у него круглые сутки вещал канал «Культура».

Ни на одной из дверей внутри гостевого дома по всему коридору не осталось дверных ручек. Грубые, с торчащими щепками дырки появились в прошлом году – пока отец был в силах, почувствовав приближение своего заболевания, он сам повыкручивал ручки, чтобы усложнить себе перемещение по дому. На краях дверей можно было заметить неглубокие бороздки – уже окончательно потеряв разум, отец научился открывать двери ногтями, так что Татьяне Ильиничне приходилось состригать их под корень. Ветряные колокольчики свисали с потолка через каждый метр на уровне лица – тоже его идея, чтобы сиделка вовремя узнавала о его передвижениях.

Скрепя сердце и набрав воздуха, будто перед прыжком в воду, он вошел.

– Ну привет, пап.

Человек в кровати напоминал ощипанного орла-гарпию – такого Владимир видел в детском орнитологическом атласе у Агнии. Большая голова на вытянутой до предела тощей шее внимательно ловила каждое слово реликтового профессора в твидовом пиджачке, что нес какую-то околесицу о зашифрованном подтексте «Василия Теркина». Руки отца лежали на простыне бессильными плетьми, голая, покрытая старческими пятнами грудь еле вздымалась, и лишь голова не переставала наклоняться то в одну, то в другую сторону, как некий болезненный маятник.

– Папа?

Стеклянные глаза метнули взгляд на Владимира, быстро идентифицировали его как что-то совершенно никчемное и незначительное, после чего вновь вернулись к экрану. В комнате, как и во всех остальных помещениях полки и антресоли ломились от книг, но вместо обычного сухого хрустящего запаха пыли и старой бумаги в воздухе витал нездоровый душок замытого хлоркой кала.

– Папа? Я здесь. Это я, Вовка. Ты узнаешь меня?

– Узнал-узнал, – невнятно, будто кашу жуя, ответил старик, – Не мешай.

– Пап, мы приехали… С Женькой. И внучка здесь. И Артем. Помнишь Артемку? – с надеждой спрашивал Владимир, но отец никак не реагировал, лишь болезненно морщился, когда голос сына заглушал телевизор. Проследив за его взглядом, Владимир выключил телевизор из розетки – искать пульт никакого желания не было. Запоздало он его заметил под пузатым кинескопом. Старик тут же недовольно загудел, будто трансформатор, порывался встать, но вновь падал на подушки, остановленный ремнями, крест-накрест опоясывавшими грудь.

– Смотреть, – с просьбой посмотрел Карелин-старший куда-то в пустоту – куда угодно, лишь бы не в глаза собственному сыну, – Мне интересно. Пусть говорит. Смотреть. А я покажу, где грибы растут.