Текст книги "Бездна твоих страхов"

* * *

На этот раз участок без экивоков выпустил семью наружу. Ни руль не превратился в прямую кишку, ни водохранилище не оказалось за воротами. В последний раз Владимир оглянулся на дом своего детства. Из окна кухни валил черный дым. Женя тронула мужа за плечо, и тот утопил гашетку в пол, уезжая прочь.

Лишь через несколько километров проселочной дороги он, будто что-то вспомнив, вынул из кармана длинную, в запекшейся крови, белокурую прядь волос. На кончике пряди явственно болтался кровоточащий кусочек кожи, хотя Владимир точно помнил, что отрезал только волосы. Скривившись от омерзения, он опустил окно и выкинул последнее, что связывало его с Агнией в придорожную пыль.

* * *

Комната для допросов не отличалась приветливостью – щербатые стены, низкий потолок, излишне яркая голая лампочка и полное отсутствие окон. Все, чтобы подавить волю допрашиваемого. В ней Владимир проводил все время – с момента пробуждения и до самой ночи. Иногда ему казалось, что он сидит здесь сутками. В больнице ему распилили сросшиеся зубы, но немалая поверхность осталась без эмали, из-за чего даже дыхание причиняло боль. Жене пришлось не лучше – ее матку разрезали и извлекли по частям из-за многочисленных костных осколков, которые проросли из таза и обломились внутри, причиняя страшную боль. Детей Женя, конечно же, больше иметь не сможет. Впрочем, Владимир подозревал, что такое желание у нее, скорее всего, никогда больше не появится. Артему пришлось извлечь все зубы и часть костной ткани из-за начавшегося некроза. Врачи сказали – еще пара дней, и парень бы погиб от сепсиса. Что случилось с Агнией… Не знал, по большому счету, никто.

Железная дверь скрипнула, на пороге появился следователь – пожилой усатый дядька, почему-то с полковничьими погонами. Он постоял в проходе, пожевал губами, кивнул конвоиру – закрывай, мол, – и тяжело угнездился на стул напротив, грохнув об стол тяжелую пухлую папку.

– Вечер добрый, Владимир Егорыч! Ну что, продолжим?

В ответ Владимир лишь кивнул – лишние слова означали лишнюю боль.

– Что ж, давайте вернемся к тому, на чем мы в прошлый раз остановились.

Рука следователя нырнула в папку и извлекла заляпанный кровью, заламинированный скотчем исписанный «трафаретным» почерком листок в прозрачном пакете.

– Итак, вам неизвестно, о чем идет речь в данном письме, верно? Скажите, вы знаете, кто его написал?

Владимир подбородком указал на подпись внизу листочка, гласившую «Твой Дедушка».

– Значит, вы утверждаете, что письмо написано Карелиным Егором Семеновичем тысяча девятьсот сорок первого года рождения, верно? И вы не имеете ни малейшего понятия, о чем в данном письме идет речь, так?

– Я же уже говорил, – не выдержал Владимир.

– Так-так, это понятно. Не возражаете, я все же еще раз зачитаю? «Моя дорогая Агния!» Почерк у вашего деда, конечно, невероятный! У меня в школе таким стенгазеты писали. По трафарету, правда… Извините… «Моя дорогая Агния! Если ты читаешь это письмо, значит, тебе стукнуло аж десять лет! Это важный возраст, настоящий рубеж, момент, когда каждому из нас предоставляется возможность выбрать свою судьбу. Но тебе предоставляется возможность куда более уникальная – выбрать судьбу для всех нас! Я знаю, ты – добрая, воспитанная, чистая девочка, которая сможет распорядиться дарованной тебе силой так, что все будут счастливы, и никто не уйдет обиженным! Я много раз пытался добиться того же собственными силами, считал, что знаю, что будет лучше для всех, рассчитывал, думал, не спал ночами, но, в итоге, все равно приходил к выводу – я накопил за свою жизнь слишком много, и хорошего, и плохого, а мой разум уже не так свеж как раньше. Я – продукт своей системы и не имею морального права решать за других… И мое „хорошо“ может оказаться чем-то плохим для кого-то другого. И я решил, что лишь чистый разум…» Хм-м-м… – задумался следователь. – Чистый разум? Напомните, Владимир Егорович, а у вашей… дочери был какой-то психиатрический диагноз?

– Подозрение… Да. Подозрение на диссоциальное расстройство личности, но мы попросили не вписывать…

– Нехорошо, Владимир Егорович. А вдруг девчушка навредила бы кому? Кстати, это у нее наследственное?

– Не знаю… Мне теперь сложно судить, – на букве «т» язык особенно болезненно коснулся передних зубов, и Владимир едва не взвыл, прикрывая рот всей ладонью.

– Ну-ну, зачем же вы так? – раздосадованно протянул полковник. – Тут, кстати, Марьян Константинович для вас лично передали… Нитрозепамчик. Спать будете как младенец!

Рука Владимира уже было потянулась к блистеру, но следователь, точно играясь, отнял руку.

– Тю-тю-тю, куда? Пока нельзя, пока допрос… Так, где мы тут остановились? Вы, Владимир, я если что спрашиваю – вы кивайте, я сам уточню, договорились? Вот и чудно. Поехали. Тыры-пыры, «чистый разум…». А, вот! «И я решил, что лишь чистый разум, лишь детское сознание может сделать мир действительно прекрасным – без войн, грязных политических игр, голода и болезней. Лишь устами младенца возглаголит истина. Лишь чистое дитя сможет стать ангелом Господа Нашего. Так что, Агния, девочка моя, расти доброй и сострадательной, мудрой и милосердной, слушайся родителей, но более всего – слушайся своего сердечка, оно подскажет тебе, как правильно поступить. И если вдруг встретишь ты на своем пути грязь, зло и несправедливость – спой песню из этой книжки, и увидишь, как все налаживается. Твой Дедушка.» Что вы об этом думаете, Владимир Егорович? Есть какие-то догадки?

Владимир воспользовался предложением следователя и лишь покачал головой. Тот вздохнул, подобрался, поскучнел, после чего вдруг спросил.

– Владимир Егорович, а вот такой вопрос… Мы общались с вашей женой и… Скажите, а где вы были в ночь с двадцать девятого на тридцатое октября две тысяча десятого года?

– Не помню… Это имеет отношение к делу?

Владимир так удивился вопросу, что даже не заметил, как вновь задел языком зубы.

– Ну, как сказать… Исключительно формальность. Вы ведь – отец Агнии, верно? Ну да, и по документам все так…

– Да в чем дело? Причем здесь две тысяча десятый?

– Нет-нет, ни при чем… Странно, на самом деле, что вы не помните. Вас за ту операцию нам в пример до сих пор ставят. Всего лишь за двое суток в Уфе накрыть схему наркотраффика, которую местные оперативники колупали годами… Это же прямо… Ух!

– Я использовал наработки коллег. По сути, приехал на все готовое, – по привычке соскромничал Владимир. – Так причем тут две тысяча десятый?

– Да, в общем-то ни при чем. Вы ведь вернулись в Москву в ноябре, так?

Кивок.

– И в Москве в тот момент никак быть не могли?

– Получается, так… А что? Почему вы про это спрашиваете? – от боли и недоумения Владимир ненароком перешел на крик.

– Так, знаете, поспокойнее, а то… Ничего кричать! – недовольно осадил его полковник. – Вы мне лучше вот что скажите, вы потом возвращались на место преступления? Видели, что там?

– Слушайте, я здесь уже два месяца, и с тех пор ничегошеньки не изменилось! Нет, я там не был, я не знаю, что там произошло, и уж тем более не знаю, что там осталось.

– Ну… Что же, так как вы от этого дела уже не отмоетесь – глядите. Секретность нам теперь ни к чему.

Фотографии легли на стол ровным шелестящим слоем. Они накладывались, одна на другую, создавая жуткое, кровавое панно. Сгоревшая кухня, мокрое от тушения пожара дерево, пепелище. Открытая духовка и множество обгоревших трупиков – без кистей рук. Те валялись рядом. Один к другому, один к другому, один к…

Неожиданно, Владимир похолодел, и даже зубная боль отступила, уступая место животному ужасу. Трупиков действительно было несколько – даже на одном фото. Один – обгоревший с разрубленной головой и без кистей, два – такие же, но без трещин в черепе и с полным комплектом конечностей. Они были абсолютно идентичны, если не считать нанесенных сначала лопатой, а потом электроножом травм одному из трех. Все трое были трупиками Агнии.

– Что это? – выдохнул он.

– Да мы бы и сами рады знать… Так или иначе, это дело теперь находится в руках куда более компетентных, – следователь со значением ткнул пальцем куда-то наверх, – И вы, и ваша семья, соответственно, тоже… А мне поручено задать вам один последний вопрос, и вы меня больше не увидите.

– И что же это за вопрос?

– Очень простой, Владимир, но ответить на него нужно предельно честно и точно, – в этот момент стало заметно, насколько стар на самом деле следователь. Белый свет лампы высветлил седые усы, осветил и темные круги под глазами, и морщины. – Вы говорили, что срезали у девочки прядь волос на память, но по дороге выкинули ее… В свете последних событий… Владимир, сейчас напрягитесь и вспомните, пожалуйста, это очень важно! Где именно вы выкинули из машины эту прядь?