Читать книгу "Отсчёт пошёл!"

Игорь

Лагерь многообещающе укрыла дождевая туча. В отдалении уже грохотало, будто некий противник тишины бил по листовому железу, а воздух был влажен и свеж. Дети, кто не захотел коротать вечер в своих комнатах, собрались в игровой, разбившись на группы по интересам. Здесь были ребята из разных отрядов, разных возрастов, но девушка-вожатая, с бейджиком «Туяна», с особым интересом следила за ребятами, сидящими в углу на стульчиках, расставленных тесным кругом. Они не рисовали, не возились с машинками или куклами, не дрались из-за настольного футбола. Просто сидели и беседовали. Даже так – они что-то обсуждали.

Для Туяны этот сезон был уже вторым. И никогда, ни при каких обстоятельствах, она не видела беседующих детей. Ребенок, рассказывающий другому о путешествии на море, из которого он половину приврет, это нормально. Семь детей, сидящих кругом без инициативы взрослого, даже без заводилы, такого она еще не встречала.

– Подожди немного, – сказала она мальчику, беззаветно в нее влюбленному, выискивающему любую возможность побыть с ней.

Туяна подошла к играющим в куклы девочкам, потом оценила рисунки готовящихся к конкурсу, и выглянула в окно, находясь в двух метрах от интересующих ее ребят. Внезапно группа замолчала, поглядывая на вожатую, как на нарушителя их территории.

«Они меня вычислили», – первое, что пришло в голову. Тем интереснее и загадочнее становилась ситуация. Будто не прерывая своего осмотра, она подошла к ним и улыбнулась:

– А вы чем заняты?

Дети недоуменно переглянулись:

– Ну мы, вообще-то, разговариваем.

– Как здорово! – оценила вожатая. – А о чем?

– Вы нам мешаете, – так просто и спокойно сказала девочка, будто следуя принципу «женщина всегда поймет женщину».

Туяна возмутилась, но даже не нашлась, что сказать в ответ. Было бы проще, если бы во фразе прозвучала грубость. Нет. Только уважение, и недвусмысленность. Мешаете и все тут. Слабо улыбнувшись, она отошла к другой вожатой, увлеченной перепиской по сотовому. К ней тут же подбежал ее «кавалер» и встал рядом.

– Видишь тех, в углу? – спросила Туяна.

– Вижу, – отозвалась вожатая, не отрываясь от телефона.

– Твои там есть?

Вожатая бросила взгляд на детей.

– С бантиком и в красной футболке – мои.

– Что скажешь про них?

– А что тебя заинтересовало?

– Да так. Ведут себя, как партизаны на допросе.

Любвеобильный мальчик посмотрел на «партизан», недовольно нахмурился, при этом продолжая внимательно слушать взрослых.

– А, есть в них такое, – согласилась девушка, – будто затевают что-то нехорошее, да? Но дисциплину не нарушают.

– Хорошо, что не нарушают. Надо будет остальных спросить.

– Ухажера своего спроси, – предложила, улыбнувшись, вожатая.

– Какого ухажера? – нахмурилась Туяна.

– Вот этого, – и указала на мальчика, – подрались вчера вон с тем, рыжим.

– Серьезно? Игорек, что случилось?

Глаза Игорька заметались, как звери, пойманные в сети.

– Он первый начал.

– А вот этого не надо, – опровергла вожатая, – он тебе ничего не сделал, это ты устроил драку. Причем напал со спины, что для мужчины очень некрасиво.

Превратившись из нежного воздыхателя в агрессора, притом, лживого агрессора, Игорек выпалил:

– Ну и ладно! – и выбежал из игровой под проливной ливень.

– Видала, что творится? – покачала головой вожатая, – Маленькие детки, маленькие бедки.

– Не случилось бы чего, – забеспокоилась Туяна.

– Ой, да ладно! Поистерит и успокоится. Считай, вырвала тебя из рук домашнего тирана.

Смех смехом, если бы только знать, что замаячило впереди. Знать, какое будущее приближается.

Следующим вечером, когда лагерь уже засыпал, Игорек повстречал своего рыжего неприятеля возле столовой.

– Че, думаешь, все так просто? – начал он без прелюдии.

Они столкнулись на узкой аллее под фонарем. Круг света, в котором стояли мальчики, будто обозначал место поединка.

Его соперник, помнящий, что на него возложено и нашедший в лагере единомышленников, спокойно ответил:

– Я тебя не знаю, и не желаю знать. Иди своей дорогой.

– Плохо, что не знаешь, – довольно улыбнулся Игорек, – а надо бы.

– Ну, намекни.

– Намекну. Я тот, кто ждет окончательного потопа, как точку в истории человечества.

Из тени под свет фонаря вышли мальчик и девочка, и встали рядом с Игорьком.

– Стоит ли говорить, кто мы?

Среди детей уже ходили страшные слухи, в итоге оказавшиеся правдой.

– Легион, – прошептал рыжий, отступая назад.

– Ибо нас много, – кивнул Игорек, – а теперь, когда мы познакомились…

Он указал на него пальцем и задорно крикнул:

– … фас!

Но как только маленькие исчадья сделали первые шаги, из темноты послышалось:

– Что тут происходит? Ну-ка, марш по своим отрядам!

Плохие дети исчезли в темноте, топот ног поглотила тишина. На свет вышла вожатая, уже «спасшая» Туяну, и не только ее, от Игорька.

– Тихо-тихо, – она погладила дрожащего мальчика по голове, – не бойся. Самое трудное – не бояться, а с остальным вы справитесь.

Мальчик смотрел на вожатую, еще не понимая произошедшего, но уже о чем-то догадывающийся.

– Кто ты?

– Тот, кто пойдет впереди вас.

– Значит… ты..?

– Думаешь, Бог отправит детей в крестовый поход одних, без поддержки? – ласково улыбнулась вожатая. – На другой стороне тоже не дремлют.

– Нет? – заплакал мальчик от облегчения, – Не одних?

А они-то думали!

Вожатая стала серьезной:

– Не одних, но это не значит, что тебе можно гулять в позднее время. Мы отвечаем за вас не только перед Богом, но и перед родителями. Мы вам помогаем, вы – нам, договорились?

Мальчик обнял Ангела и плакал, плакал, плакал…

Платон

– А сейчас Платон Высоковский прочтет стих для наших мам! – объявила Антонина Ивановна.

Родители захлопали. Мама Платона прослезилась.

Мальчик вышел на середину актового зала, сцепил пальцы рук в замок, прижал их к губам и застыл.

– Наши дорогие мамы! – громко зашептала воспитательница.

Платон не шевелился, но в его в позе чувствовалось нечто величественное, возвышенное.

– Наши дорогие мамы…!

И тут он встрепенулся, опустил руки, посмотрел на родителей и начал:

Луна над нами, будто откровенье,

Того, что завтра ожидает мир,

Свеча уж не горит, а только тлеет,

Распространяя призрачный эфир

И отдаваясь ночи тайной власти

С тобою любовью связанный в одно,

Я, обезумев и горя от страсти,

В твою чернильницу макал свое перо.

И мы писали сказочную повесть

Я в ней с тобой всю жизнь прожить хотел…

А ветер, прорываясь через окна

Над нами занавеской шелестел.

Когда он закончил, послышались неуверенные аплодисменты. Половина родителей была в шоке от услышанного, другие попросту не поняли, как данное стихотворение поздравляет мам с праздником. Воспитательница в ужасе переводила глаза с Платона на его маму и обратно. Мама с возмущением смотрела на воспитательницу. Та, кое-как взяв себя в руки и выдавив улыбку, объявила:

– А теперь дети подарят своим мамам поздравительные открытки.

Ребятишки неорганизованной группой, толкая друг друга, с рисунками в руках, подбежали к родителям. Платон, не услышав восторженных оваций, растерянно стоял в центе зала.

Леся с Витей увели Платона в дальний угол зала, держась на расстоянии от остальных детей.

– С ума сошел? – поинтересовалась Леся. – Ты что творишь?

– Они не поняли, – грустно сказал Платон, смотря в сторону, – надо было как-то намекнуть, что свеча, это благовоние. И там еще… Плохой стих. Я поспешил. А им не понравилось.

– Кому? – с насмешкой спросила Леся. – Взрослым? Да им ничего не нравится, кроме… Как называется, когда деньги приходят на карту?

– Пополнение баланса, – подсказал Витя.

– Вот-вот! Пополнение! Все! Им не нужны твои стихи! И ты им не нужен!

– Ты что говоришь такое? – возмутился Витя. – Как это, не нужен?

– Взрослые, это зло! – продолжала кипятиться Леся. – Они все уничтожают и даже не признаются в этом!

Она обернулась в поисках опасности, и не найдя такой, прошептала:

– А тебя, поэт, отправят в психушку.

– Не отправят, – безразлично сказал Платон, – хотя, все равно.

– Ну не может ребенок сочинять такие стихи и держать их в голове. Ты даже писать не умеешь! Ты выбиваешься из их системы. Они считают, – Леся развела руки, – это нормальным. А ты… и такие, как ты – ненормальные. Будем выделяться, нас всех повяжут.

На Платона было жалко смотреть. Стремиться сделать этот мир хоть чуточку лучше и наткнутся на холодную стену непонимания, это…

– Им не понравилось.

…очень тяжело.

– Мне понравилось, – сказал Витя и слегка стукнул Платона кулаком в плечо, – правда, немного коряво получилось.

– Одна рифма не удалась, и слог хромает.

– Ага, слог. Но ты же не собираешься в пять лет обскакать Пушкина?

Платон чуть улыбнулся:

– Пойду в школу, научусь писать, и обскачу. В уме трудно сочинять.

– Вот и жди школы, – миролюбиво сказала Леся, – но не сейчас, прошу тебя!

– Но я не могу все держать в себе! Это сильнее меня!

Леся тихо сказала:

– Перед Богом будешь объясняться, когда облажаешься.

– Он надеется на нас, – поддержал Витя.

– Проклятье, – простонал Платон и схватился за голову.

В это время в кабинете заведующей шел спор.

– Это кто же надоумил вас заставлять детей учить такие стихи? – язвительно спросила мама Платона. – Самая настоящая пошлятина!

– Меня? – удивленно спросила Антонина Ивановна. – Если вы заметили, все дети, кроме Платона, читали детские стихи. Это вас надо спросить, где он такого понахватался.

– У нас он вообще стихи не учит.

– И вы этим гордитесь?

– Хватит, – оборвала их заведующая и обратилась к маме, – хочу вас заверить, что в садике учат исключительно детские стихи.

– Но мы тоже…

– И вас я тоже не могу обвинить в обратном. Тогда возникает вопрос, кто помог вашему сыну выучить этот стих. И самое главное, зачем?

– Ну рассказал другой стих, – развела руками воспитательница, – подумаешь! Мальчик захотел выделится. В его возрасте это нормально.

– Если бы он выступал первым, то нарушил бы порядок проведения утренника.

– У него есть друзья в группе? – спросила мать.

– Ну Витя Семаков, он недавно перевелся к нам, и Олеся Дранко. Они постоянно общаются между собой, – воспитательница задумалась, – только между собой.

– Надо спросить с их родителей, – предложила мать.

– Никто ни с кого спрашивать не будет, – отрезала заведующая, – иначе тут такой скандал начнется. Сложно представить, что кто-то будет специально учить своего ребенка такому.

– Ну может братья или сестры? – не унималась мать.

– А с соседскими ребятами Платон не дружит? – спросила воспитательница. – По-моему, самая благоприятная среда для дурного влияния.

– У нас, между прочим, хорошие соседи, – озлобилась мать.

– Тогда почему Платон постоянно ходит с синяками? Если соседи такие хорошие?

Мать замялась, и это не ускользнуло от внимания воспитательницы.

– Ну… бывает… подерутся из-за игрушки… Но пошлости его никто не учит!

– В садике дети играют и общаются под взрослым контролем. Им просто некогда заучивать взрослые и длинные стихи!

– Антонина Ивановна, – устало сказала заведующая, – вы можете понаблюдать за этой тройкой?

– Могу, – кивнула воспитательница, – мне самой интересно, как это могло произойти.

– Вот и хорошо. Да, и возможно, что это просто шутка или недоразумение какое-то.

– Ничего себе, недоразумение, – проворчала мать.

Дома заведующая открыла Интернет, просмотрела запись с утренника, и в поисковой строке набрала первую строчку продекларированного Платоном стихотворения. Потом вторую. И задумалась. В открывшихся сайтах было что угодно, только не поэзия. Значит, стих принадлежит какому-нибудь доморощенному поэту. Надо будет самой поговорить с Платоном после праздника.

Ветер прорывался через окна… Тут как-то… Если только окна чуть приоткрытые, то вполне возможно.

Вообще, поэзия, это достаточно сложная вещь. Заведующая сама убедилась в этом в студенческие годы.

Кстати, достаточно неплохой стих, отметила она про себя. Для взрослых, но неординарный. Только слог хромает. И рифма «повесть-окна» ну уж очень неуклюжая. Но лучше, чем «любовь-кровь».

Она вспомнила свою молодость, первые стихи и того юношу, которому эти стихи посвящались, и улыбнулась.

– Кто тебе рассказал эту гадость? – спросила мать уже дома.

– Никто, – тихо ответил Платон.

– Можешь громче говорить?

– Никто!

Мать повесила плащ на вешалку.

– Сколько раз говорить, не обманывай меня!

– Я не обманываю.

– Врешь!

– Это мой стих!

Мать врезала Платону пощечину, мальчика отшвырнуло к двери. В зале телевизор стал громче вещать. Отец, трусливый и бесполезный, никогда не вмешивается.

– Ты меня опозорил перед всеми родителями. Поешь и становись в угол. Гулять сегодня не пойдешь. И завтра тоже. Все выходные будешь дома. Ты наказан.

Что значит для поэта отсутствие свободы, постоянное унижение, непризнание и необоснованное обвинение во лжи? Любой пишущий человек ответит – это страшное мучение.

Этой же ночью Платона не стало. Не стало и его восемнадцати стихотворений.

Больше не хочу говорить об этом.

Иван

Мы договорились с ней встретиться на углу двора возле нашего дома. Вечером она должна была выйти и вдвоем мы хотели направиться наугад в любую страну.

– И ты можешь по-разному говорить? – спросила Лида сразу после знакомства.

– Hoàn toàn, không có ngoại lệ (Абсолютно, без исключений), – ответил я.

– Это по-какому?

– Вьетнамский.

– А еще что-нибудь?

– Νεκρές γλώσσες ανήκουν στην τελειότητα (Мертвыми языками владею в совершенстве). Это греческий.

Она радостно засмеялась. И хотя смех был милым и искренним, от меня не ускользнула ее дерганость. Она была чересчур резкой, когда говорила, и даже просто двигалась. Будто ее что-то мучило.

– Все-все-все знаешь?

Я просто кивнул в ответ.

– А я могу умножать в уме четырехзначные числа. Вот.

– Здорово.

Я, конечно, удивился такой способности. Сам-то даже складывать могу только по пальцам, и тут же подумал, а зачем ей это надо? С другой стороны, зачем мне все языки мира, я же Басё в подлиннике могу прочесть? Думаю, для жизни хватило бы… ну четырех, и то, выше крыши. Куда же больше? Но там решили не мелочиться. Все, значит, все. Главное, чтоб потопа не было.

В наших разговорах мы старались не затрагивать эту тему, больно далека она от сегодняшнего дня и слишком много уже возложено на нас. Дескать, мир на грани ядерной и экологической катастроф, а взрослые даже не думают что-либо предпринимать. Так что, дети, вам и карты в руки. Дерзайте!

Я-то дерзну, меня это даже прикалывает, спасать мир. Но Лида… Она слабая и хрупкая, ей надо больше быть в тишине и одиночестве, заниматься своей математикой. Но когда ты третий ребенок из четырех, шум, гам и круглосуточно работают то телевизор, то компьютер, тут особо не уединишься.

Однажды она спросила меня как бы между прочим:

– Если ты попадешь в другую страну, ты, наверно, сможешь общаться с тамошними жителями?

– Смогу, – кивнул я, – но знать местный язык, это мало. Надо понимать культуру, привычки этих людей. Даже жестикуляцию. Я больше полезен, как переводчик.

– Понятно, – сказала она якобы беззаботно, – значит, будешь переводчиком, а я математиком.

И она всегда что-то вычисляла – чертила свои формулы на земле, царапала гвоздем по скамейке, а иногда получалось стянуть у старших братьев тетрадь и ручку. В такие моменты она уходила в свой мир и до нее не достучаться.

– Знаешь, что тут написано? – спросила она, показывая исписанные листки.

– Нет, – честно ответил я.

– Эх ты, не можешь перевести с математического на человеческий! – улыбнулась она.

Она редко смеялась, очень редко, но тут же превращалась из нервного озлобленного существа в маленькую симпатичную девочку, у которой нет повода для грусти. Если бы так было всегда.

– А хочешь, я объясню тебе формулу Филиппа Штерна так, что ты ее поймешь?

– Не хочу.

– Ее понимают только пять процентов математиков, а в соотношении ко всем людям, еще меньше. Почти никто. Ты можешь стать одним из счастливчиков.

Как-то она поинтересовалась:

– Когда ты родился, родители были тебе рады?

– Я приемный, – поведал я секрет, не очень-то меня тяготивший, – поэтому не могу сказать.

– Приемный, – обрадовалась она, будто это что-то меняло.

– Ну да.

Я катал машинку по воображаемой дороге, и даже думать не хотел ни о каких странах, как вдруг услышал:

– А я хочу убежать.

– Куда? – спросил я растерянно, чувствуя, что понемногу попадаю в переплет.

– Хоть куда. Мне абсолютно все равно. Давай, вместе убежим!

– Я не хочу убегать, – возразил я, – мне-то зачем?

– Ну, твои приемные родители… они тебя любят?

– Конечно, любят! Еще как!

Это было для нее легким шоком. Обычно приемные дети ущемляются во всем. Их бьют, над ними издеваются, они не доедают и обязательно выполняют грязную работу. Приемный ребенок, это или забитый раб, или несломленный бунтарь, убегающий из дома. Но в реальной жизни все несколько иначе. Если бы сейчас объявились настоящие родители, желая заполучить меня обратно, я бы и секунды не раздумывая, послал их, даже если у них в глазах стояли бы слезы раскаянья.

– А, ну тогда конечно, – разочарованно сказала, почти прошептала, она, – тебе убегать нельзя.

Мне нельзя, а вот ей можно, и она дважды убегала из дома. Первый раз ее поймали на вокзале, когда она пыталась взобраться на крышу вагона. Желание убежать было настолько сильным, что проводник, пытавшийся воспрепятствовать ей в этом, получил каблуком туфли по лицу. Потом были слезы, ругань. Но первый звоночек до родителей не дошел.

Второй раз ее подобрали уже на обочине федеральной трассы. Два дня она шла вдоль дороги, скрываясь от машин в лесу. А на третий в изнеможении легла возле дорожного знака, готовая умереть, но не возвращаться. На этот раз родители обратились к специалисту. И вроде душевное равновесие было восстановлено. И вот, опять…

– Бабушка приехала, – сообщила она однажды.

И видимо, это было неприятным событием, учитывая, что бабушки с внучками обычно ладят.

– Убегу, обязательно убегу, – твердила она и растирала плечи, будто замерзла.

– Опять поймают, – напомнил я.

– Тогда убью себя, – решительно произнесла она, и тут ее глаза загорелись нехорошим светом, – то-очно…

И она замолчала, глядя куда-то вдаль.

– Нам нельзя, ты что? – испугался я. – Мы же дали слово!

Она вздрогнула, оторвавшись от мыслей, и посмотрела на меня. Да, глаза ее говорили о многом.

– А меня не предупредили об условиях существования! – сказала она злым голосом. – Я не давала согласия жить в этом базаре! Если они не хотят моей смерти, пусть, хотя бы, помогут сбежать. Где мой Ангел?

Только не это! Мы обещали, что не будем прерывать наши жизни, у нас миссия. Но она… не для слабых. В одиночку у нее ничего не получится. И тогда…

– Побежали вместе, – сказал я, ужасаясь произнесенному.

– Ты? Со мной? Нет, тебе нельзя! Я не настаиваю. Ты же языки знаешь, вот здорово!

Противоречивые фразы сыпались, как щебень из кузова грузовика, шумно и безостановочно.

– Ты пойдешь на это? – спросила она уже осознанно.

– Jeg vil bli din engel (Я буду твоим ангелом), – ответил я.

– Чего?

– Вдвоем веселее, по-норвежски.

Мы, наивные, не зная, куда нам ехать, решили просто колесить по всему миру, ища свой уголок. Нам казалось, что Земля не такая уж и большая. Что можно запросто приехать наобум в любую страну и выдать себя за сирот. Если один раз меня приютили и не пожалели об этом, то может и второй раз повезет.

В тот день я набрал еды в свой рюкзак, оставил родителям записку, в которой просил прощения за побег и признавался в любви. А вечером сидел в дальнем углу двора, ожидая Лиду. Я видел, как они с мамой куда-то ушли. Как мои родители выбегали во двор, звали меня. Даже пришлось укрыться в соседнем дворе. Время шло медленно, неторопливо, как обычно перед чем-то очень нехорошим.

Лидина мама вернулась уже ночью в сопровождении мужа и громко плакала. Возле подъезда их встретила бабушка. Что-то случилось с Лидой, что-то нарушило наши планы, и произошло самое ужасное.

Я стоял в пустом темном дворе, не зная, что делать. Куда идти, зачем. У меня было все, что есть не у всех брошенных детей – дом, родители. Но они уже прочитали записку, уже свыклись с потерей. Как страшно пятилетнему ребенку внезапно остаться одному.

Я сел на скамейку с нацарапанными Лидой формулами и зарыдал, а за плачем не услышал чьи-то шаги.

– Эй, братан! – раздалось рядом. – Что стряслось?

Я оглянулся и увидел группу пьяных подростков. Один из них жил в соседнем подъезде, и его не очень-то любили все жильцы. Он присмотрелся ко мне и улыбнулся:

– Ванька! Ты, что ли?

Я смотрел на него сквозь слезы и продолжал реветь.

– Ну, тихо, тихо, – он сел рядом, – ты где потерялся? Тебя обыскались уже! Ну, вы даете! Леська на меня сегодня напала, идиотка малолетняя. С Лидкой что-то случилось. Не знаю, куда-то полезла, что ли. Ты теперь. Мать дважды всех оббегала. Что с вами случилось, дети? Проще надо жить, проще! Не так, как я живу, но проще!

С вестью о Лиде у меня внутри зашевелилось что-то холодное, но тут же пропало. Я уже просто хотел домой.

Парень обратился к своим друзьям:

– Вы идите, я соседа только отведу. Пошли, сосед.

Он положил руку мне на плечо, и под его шепелявые, из-за выбитого зуба, рассуждения о превратности судьбы, мы пошагали к моему подъезду, в одном окне которого все еще горел свет.