Читать книгу "Пальма новой жизни. Сборник рассказов странствующего музыканта"

Мальчик и смэрть

Материнская часть моей большой еврейской семьи прибыла в СССР из Польши, точнее, туда прибыл СССР. Отцовская – похожим образом – из Румынии. Длительные сорокалетние перемещения по необъятной Стране Советов в попытке встретиться привели к тому, что, во-первых, родился я в городе Луганске, а во-вторых – родителям было уже за сорок.

Как позднему ребенку мне было гарантированно счастливое детство – только-только я научился ходить и овладел языком, как стали с пугающей регулярностью умирать мои родственники, к которым я уже, между прочим, успел привязаться и некоторых даже полюбить.

А родственников было много и все они жили долго, но к моему появлению на свет уже выработали свой ресурс. Рос я не по годам умным мальчиком и в первом классе (когда лишился двух дедушек и тетки) вывел универсальную формулу смерти:

Tn = Tn-1 +2 ±1/4 года, где Tn – дата смерти очередного родственника, а Tn-1 – дата ухода предыдущего. Был я к тому моменту уже законченным психопатом – по ночам мне виделись умершие и частично распавшиеся на части бабушки и дедушки, что, согласитесь, не способствовало душевному покою и сильно мешало развитию новоиспеченного строителя коммунизма. Так бытие столкнулось с реальностью.

После очередных похорон (на них меня брали с трех лет для общего развития) я облегченно вздыхал – впереди гарантированных полтора года счастья и благополучия.

И вот что странно – родственники умирали, а отец продолжал говорить, что жизнь прекрасна и удивительна, хотя не имеет смысла и, по-большому счету – ТРАГЕДИЯ.

С приближением времени «Т» (я записывал его в тайной тетрадке смерти) волнение мое нарастало и каждый раз, возвращаясь домой, я с ужасом замирал у порога, боясь услышать стандартное: «Илья, у нас ГОРЕ». После этого следовала минутная пауза, чтобы я мог прийти в себя, и мне сообщали главное – КТО. При этом мама иногда падала на колени и крестилась. Я был не совсем уверен, что евреям так можно, но, видимо, в экстренных случаях – да.

Сами же родители, давно уяснив в какую гибельную семейку они угодили, с легкостью обыгрывали смерть. Как? – возможно спросите вы, и я не буду вас мучить – они просто умирали пару раз в месяц. Поэтому смерть обходила их стороной, зато приезжала скорая, делала умирающему противосмертельный укол – и жизнь продолжалась.

Из института, куда я поступил чтобы не служить, меня неожиданно забрали в армию. К тому времени семья сильно поредела, но формула продолжала работать как часы. Первое же письмо из дома начиналось словами: «Илья, у нас…» Я не стал читать дальше. Потихоньку отслужив два года, бросил институт (к тому времени умерли два моих однокурсника, один по болезни, другой – от несчастной любви) и, не заезжая домой, отправился в странствие по миру, подальше от этого убийственного семейного счастья…

Гидроудар и его последствия

Мишу художника я знал давно. Мы часто кивали друг другу, случайно встречаясь в городе. Так продолжалось несколько лет, пока Миша не подошел ко мне и как-то по-свойски попросил в долг двести пятьдесят евро. Сумма была настолько большая, что я не смог отказаться.

Внешность у Миши была академическая – бородка, тонкие черты лица, неопределенный возраст и неизменная тележка с художественными причиндалами. Общаться с Мишой поначалу мне не хотелось – он показался мне занудой, но долг обязывал. К тому же выяснилось, что живет Миша на соседней улице, и я пригласил его в гости.

Расположились мы во дворе. Миша галантно извлек из портфеля розовый аптечный флакон с медицинским спиртом и поставил его на стол:

– Какая же дядя Вова крыса, – Миша вздохнул и глаза у него заблестели.

– Ага, – согласился я, – но давай сменим тему, от новостей и так тошно.

– Да, конечно. – Согласился Миша, – Еду сегодня в автобусе и слышу, как тетка радостно сообщает подруге: «Наши самолет сбили!» И улыбается на все свои тридцать два золотых зуба.

У меня внутри все почернело.

– Миша, я сейчас умру!

– Да, прости, у тебя есть нож?

Я принес нож, и Миша срезал верх у флакона.

– Ты предлагаешь мне пить чистый спирт?

– Нет, – ответил Миша, – ты знаешь, что такое ГИДРОУДАР?

– В общих чертах.

– Тогда неси стакан и воду.

Я принес. Миша нацедил треть стакана спирта и добавил равное количество воды. – А теперь самое главное, – Миша привстал, прикрыл стакан ладонью и резко хлопнул им по ноге где-то повыше колена.

Не знаю почему, но Мишины чародейства заворожили меня и я сразу проникся к нему доверием. Миша поставил стакан на стол:

– Смотри!

Жидкость была мутно-белой, но через мгновение, повинуясь неведомым силам органической химии, стала абсолютно прозрачной, как вода, нет, еще прозрачнее – как жидкий алмаз.

– Вот теперь можно пить, все атомы на своих местах, – Миша отлил мне половину.

Я произнес тост за мир во всем мире, опрокинул содержимое, и тьма внутри меня отступила.

Щебетали птицы. Не обращая на нас внимания, мимо прошествовал дворовой котенок, а потом еще один. Проковылял рябой голубь. Время остановилось. Тогда мы гидроударили по второй и остатки тьмы покинули чертоги моего разума.

…Я говорил и говорил, и не было этому конца, и каждое последующее слово было прекраснее предыдущего, и каждое предыдущее почему-то моментально вылетало из головы… Миша смотрел на меня и улыбался:

– Ты знаешь, что уже полчаса вещаешь исключительно пятистопным ямбом?

– О, Миша! Друг сердечный мой, как вестник в стразах перламутра… Ты серьезно?

– Совершенно! Не в силах запомнить текст, но обращение «О Миша!» меня покорило.

Неожиданно мы оказались на улице. Я стоял почему-то на капоте авто и орал:

– Беспричинность медузы превыше всего!

Миша пытался меня остановить, но любовь ко всем живым существам уже накрыла меня, я спрыгнул с автомобиля и бросился с объятиями к черному афро-эллину, который проходил мимо. Эллин испугался и куда-то удрал. Я бросился к другому. И тот увернулся. Я расстроился и обнял Мишу. Он не возражал.

– Твой гидроудар достоин того, что бы стать брендом, – сказал я. – Нужно сделать логотип с твоим профилем, напечатать наклейки, потом мы скупим в аптеках весь спирт…

Мы вернулись домой, гидроударили и приступили к созданию нового бренда. Я сфотографировал Мишу в полуанфас и за полчаса зафотошопил логотип.

В темно-бордовый круг был вписан эпический Мишин силуэт. Сразу стало ясно – бренд удался на славу. Вздернутая бородка и задумчивый Мишин взгляд словно призывали приоткрыть завесу тайны и прикоснуться к Вечному. Впрочем, какой-то мелочи недоставало до абсолютной гармонии, и тогда я добавил текст внизу: «Uncle Michael».

– Очень хорошо, немного сыровато, но хорошо, – Миша поглаживал бородку и рассматривал мое творение, – ты понимаешь, что только что создал новый бренд? И на этом можно хорошо заработать!

Мы гидроударили за успех нашего нового предприятия. Жизнь налаживалась на глазах.

Обсудив предстоящие нам радужные перспективы, Миша засобирался домой. Мы попрощались. Миша пожал мне руку. Я закрыл дверь. В голове было пусто и светло. Мысли отсутствовали. Пока, наконец, из глубин подсознания не полыхнуло: «В начале было слово, и слово было ГИДРОУДАР!»

Возвращение

Есть города, которые не меняются. Случайно занесло меня в такой – приморский город Нагарию. Он был двадцать лет под паром, а тут случились выборы в Израиле, а в день выборов проезд по стране бесплатный, чем я и воспользовался (и не только я – пол Израиля отправилась путешествовать в этот судьбоносный для государства день).

Нашёл место, где много лет назад играл – на центральной улице – грязной и убитой. Чего только не предпринимали отцы города для её спасения: ставили новые фонари, красили все в белый цвет, меняли старую плитку на новую, высаживали посреди разрухи цветочки – ничего не помогало. Краска слезала, плитка покрывалась грязью, фасады ветшали, и тогда улицу решили оставить в покое. Случаются такие места, что лучше не трогать – будет только хуже, но для музицирования – они находка, нигде не заработаешь больше, чем в подворотне мира. А ещё там обитала умалишённая нищенка, славная тем, что после каждой брошенной монетки хватала двумя руками свои перси и целовала их (сквозь балахон). Если же кто проходил мимо без подаяния – то бабка менялась в лице и грозила неверному клюкой. Меня она ненавидела (мы работали рядом) и однажды после целования своих грудей запустила палкой, но я увернулся.

Теперь бабки грудецеловальницы не было, все же два десятка лет прошло. Но свято место – пусто не бывает. Не поиграл я и получаса, как напротив меня уселся бомжик с двумя белыми птицами. Птицы были живые, несколько аутичные, как и сам странник, но самое главное – я не мог определить их видовую принадлежность. Это было что-то среднее между голубем-мутантом и недоразвитым лебедем. Отродясь я таких живых существ не видел.

Мужчина хоть и страдал от похмельного синдрома, но тем не менее был озабочен состоянием своих питомцев. Он их прощупывал, удивленно приподнимал обреченно послушные тела за крылья, что-то задумчиво выискивал в перьях, переводил тоскливый взгляд на восходящую над городом луну (южные ночи наступают быстро, пока одну птицу осмотрел, уже и стемнело), короче, всё это безобразие сильно отвлекало от работы и снижало бросаемость (научный термин, обозначающий количество брошенных в монетоприёмник денег за единицу времени). От злости я безбожно сфальшивил, мужичок обидчиво посмотрел на меня, взял птиц и удалился в сторону моря.

Эту закономерность – привлекать к себе маргинальные существа – я обнаружил давно. Нищие, городские сумасшедшие, неизвестные науке животные слетаются на мою музыку, как пчелы на мёд. Однажды в Афинах, на Пасху, явилась ко мне святая троица: сначала приковылял голубь с перебитым крылом и повалился по левую руку, через пару минут справа улеглась полуживая собака, и, не успел я опомнится от нашествия, как прямо передо мной развалился на асфальте благоухающий бомж. Так мы и выступали квартетом: я играл, умирающий голубь подёргивал в такт крылом, псина из последних сил выкусывала блох, ну а бомжик просто улыбался весеннему солнышку, пока не появился полицейский и разогнал нашу джаз-банду. А я то надеялся, что хоть в праздник будет иначе. Хотя, между нами говоря, бомж был вполне себе исполненный очей.

Трусы́ зла

Бывает, спросит тебя человек, и вопрос вроде ерундовый, а на душе мерзко становится. Это потому, что вопрос зла. А поскольку школа зла одна на всех, то и вопросы эти начинаются одинаково. Поэтому я такие начальные фразочки-индикаторы коллекционирую и заранее подбираю ответы, чтоб на автомате, как большинство людей, не отягощённых работой коры головного мозга, быстро, не думая:

– А ты, наверное…

– Не наверно, а точно.

– Можно задать тебе вопрос?

– Нельзя.

И всё в таком духе.

А тут провела меня барышня, ибо, как говорят американцы, на всякого Наполеона свой Ганнибал найдётся. Сидели мы и мирно болтали за столиком в кафе, на берегу синего Эгейского моря. Я расслабился совсем, а ведь заметил же краем сознания, что лицо собеседницы вдруг изменилось – стало приветливо недоброжелательным, с искринкой надменного снисхождения. Дама все плетёт свои кружева, и голос мягкий такой у неё стал, ласковый, обволакивающий. Говорит, в юности жила бедно, денег на хорошую одежду не было, все старенькое из сэконда, переживала по этому поводу сильно. Я слушаю, киваю сочувственно, а дама между тем о трусах заговорила. Мне бы встрепенуться, опомниться, но нет – о трусах и ладно, поговорим о трусах. Продолжает: сижу, плачусь своей лучшей подруге, что и белье нижнее на мне рваное, а та и говорит – неважно, как ты одета, главное запомни, одежда на тебе может быть любая, а вот трусы должны быть дорогущие, кружевные, и жизнь твоя сразу наладится, красками заиграет.

Тут дама взгляд свой уже победно-ледяной подняла и спросила:

– Понимаешь?

И так мне стыдно стало братцы, оттого как нет на мне трусов кружевных импортных, а есть обычные семейные, что ни словом сказать, ни топором вырубить. И вспомнилось почему-то сразу, как стоял я в доме любви, полуодетый, в этих самых семейных трусах, сияющих малиновыми цветочками в невидимом свете ультрафиолетовых ламп.

Фотограф

Бывает просто ужас, а бывает ужас экзистенциальный, всепоглощающий. Активным участником такого – однажды стал я. Вспоминать об этом страшно и стыдно, но писательский долг обязывает. А началось всё с утреннего телефонного звонка. Звонила Жанна. – Привет, – радостно сказала она, – есть для тебя работа, собирайся, мы идём делать фотосессию для массажного салона, они тебе заплатят двести евро, я уже обо всём договорилась.

Я быстро собрался, кинул в рюкзак камеру и выскочил на улицу. Меня охватило лёгкое нехорошее предчувствие, как-то очень быстро начала сбываться моя мечта зарабатывать фотографией. С рыжеволосой Жанной – женщиной вне возраста, я познакомился давно и уже не помню как. Она принадлежала к тому энергичному типу людей, которые могут всё, но энергия их несколько бестолкова и хаотична. То Жанна писала книги, потом вдруг оказалась художником, делала лечебный массаж, продавала косметику, вечно куда-то оптимистично спешила, а ещё, я свидетельствую, варила обалденный борщ.

– Мне точно заплатят? – нервно теребил я Жанну. Она посмотрела на меня как на умалишённого: – Разумеется, это мои хорошие друзья, я гарантирую.

– А сколько я должен буду тебе?

– Нисколько, – возмутилась моя спутница.

– Тогда зачем ты мне помогаешь? – не унимался я.

– Потому, что хочу тебе помочь.

Но предчувствия меня не покидали. Что-то здесь не так, думал я, не догадываясь, что не так здесь всё.

– У них небольшая проблема – сказала Жанна, когда мы пришли в салон, где нас приветливо встретила девушка администратор, – не пришёл массажист с моделью. Жанна вытащила телефон и куда-то позвонила. – Проблема решена: массаж буду делать я, а в качестве массируемого сейчас придёт мой бойфренд.

И бойфренд – двухметровый детина лет шестидесяти, с горящими очами, огромными руками и седым хаером до плеч, действительно пришёл. Администраторша была напугана его появлением, да и я тоже. – Ложись здесь, – приказала Жанна, и гигант послушно рухнул на мат. – У тебя носки дырявые, снимай их, одежду не надо, буду делать массаж сквозь неё. А ты – приказала мне, – становись вот тут, левей, здесь свет хороший. Дальше начался тот самый ужас.

Жанна набросилась на бойфренда, она его мяла, переворачивала, крутила и вертела. Я бегал вокруг с камерой, пытаясь заснять все детали этого чудодейства. Самое отвратительное – у дядьки на ногах были не подстрижены ногти – страшные, жёлтые и кривые, они упорно лезли в кадр.

Мне было жутко, но я упорно продолжал имитировать осмысленную деятельность, фотографировал клубок тел уже не глядя, и стараясь не смотреть в сторону бледной администраторши, застывшей в углу. А Жанна словно ничего не замечала, она мяла и тискала безвольное тело, выкручивала руки и ноги, лицо её озаряла улыбка, она смахивала со лба пряди волос и продолжала командовать: левей заходи, правей, вот отсюда снимай, будет хороший кадр, отлично, сейчас я ногу выверну вот так, а ты снизу фотографируй… Казалось, что этому ужасу не будет конца. Но он наступил. – Все, весело сообщила Жанна, массаж закончен.

Белая как мел, администраторша протянула мне двести евро, и мы ушли. – Видишь, как всё просто, – обняла меня Жанна, – а ты боялся. Обработаешь фотографии и диск мне отдашь, я сама им отнесу.

Это был авангард. Зря я переживал. Кандинский и Малевич мне бы точно позавидовали. Каждый снимок, что я рассматривал на мониторе – был круче предыдущего. Что за невероятные сплетения рук, ног, рыжих волос, ногтей, как органично вписались в кадр обезумевшие глаза девушки на заднем плане, как зловеще нависает на стене тень фотографа. Какая игра линий, цвета и света, какая экспрессия и динамика. Одна фотография, в которой важную часть композиции занимала ступня с растопыренными пальцами, показалась мне знакомой, где-то уже я видел подобное. Я покрутил кадр в фоторедакторе, и когда ступня уехала в правый нижний угол, испытал катарсис – передо мной была «Герника» во всем своём страшном великолепии. Пикассо мог бы гордиться, у него появился верный и талантливый ученик.

Хорошая работа – быть фото-мастером, удовлетворённо подумал я, кажется, жизнь налаживается.

Жопография

Однажды Изя пришёл в гости в Петровичу и взволнованно сообщил:

– Я придумал рекламный ролик. Сберкасса. Очередь. Открывается дверь, заходит Пушкин с пачкой купюр и говорит: «плачу за всех!» – как ты думаешь, на этом можно заработать, куда для этого идти, в горисполком? «Изя и Петрович»

Я привёз Людочке яду. Она сама попросила. Но не для того, чтобы принять его внутрь себя, а против жучков. Так и сказала: «привези мне, пожалуйста, яду, жучки совсем замучили». Ну, я и привёз, во время очередного визита в Хайфу.

В Людочку я тайно влюблён – она высокая и красивая, но говорить ей об этом боюсь, поскольку у Людмилы шизофрения, как она сама утверждает, и я не знаю, что она в таком случае попросит меня привезти в следующий раз. В прошлый – просила ладан, а в позапрошлый – мумиё. И вообще – психику больных людей лучше лишний раз не травмировать. Да и здоровых тоже. Я в жизни два раза признавался в любви, и оба раза мне потом дамы сказали одно и то же: «ты сломал мою жизнь».

Лишилась рассудка моя возлюбленная из-за своей неземной красоты. На каждой работе, куда её посылала служба трудоустройства, кто-нибудь обязательно тянул барышню в подсобное помещение замуж. Но поскольку замуж Людочка не хотела – её сразу увольняли. Она неоднократно жаловалась на непристойное поведение начальству, пока однажды её не отвезли в психиатрическую лечебницу, поставили диагноз «шизофрения» и назначили пенсию. Женихи сразу исчезли, но появилась новая напасть – жучки.

– Вот что ты за ерунду пишешь! – Людочка прочла вышеприведённый текст и возмутилась – всё было не так. Я переходила дорогу и меня сбил автомобиль. Летела по воздуху двадцать метров. Меня собирали по частям несколько дней. Потом полностью пропал сон, и мне дали инвалидность. Я не сплю уже десять лет.

– За бессонницу не ставят диагноз «шизофрения», – резонно заметил я, – ты каждый раз сочиняешь новую историю, поэтому в принципе я могу писать все, что угодно. – Ну, ещё я слышу голоса, – вспомнила Людмила.

– Я тебе не верю, какие, на фиг, голоса. – Каждое утро, ответила Людочка, когда просыпаюсь. – Стоп, – прерываю её, – как можно просыпаться не засыпая? Но Людочку не поймать: «да, я не могу заснуть, и проснуться тоже»

А потом зазвонил телефон. На том конце радиоволны гневный голос требовал объяснений: «вы на этой неделе отменили уже пять заказов в нашем интернет-магазине, что происходит?» – Просто я больная на голову, – призналась Людочка, и в трубке раздались гудки.

Именно благодаря Людмиле, я увидел несокрушимую силу правды. Против неё бессильны все жулики и чиновники мира, а в Израиле это, как правило, одни и те же лица. Стоит честно описать ситуацию, как она разрешается сама-собой. Я лично пользуюсь этим способом и вам рекомендую. Когда служба национального страхования стала требовать от меня тысячи долларов, которые я им якобы задолжал (что ложь, ни копейки у них не брал в долг и поэтому задолжать не мог в принципе), я честно ответил, что платить не буду, поскольку у меня нет денег, и занять мне не у кого, и заработать не имею возможности – нет времени на работу, всё уходит на поэтическую деятельность. В подтверждение своих слов загнал в гугл-транслейт дюжину стихотворений про роботов железных, перевёл на иврит и выслал электро-почтой. Проблема разрешилась моментально – меня оставили в покое.

– За яд тебе спасибо, – сказала Людочка, снимая крышку с жёлтого баллончика, – жучки совсем замучили, – искусали все ноги и лезут сволочи в попу. У нас все беседы почему-то заканчиваются жопой, подумал я.

– Но ты понимаешь, что это бред, не нужна жучкам твоя попа, вот меня же не кусают. Людочка возмутилась: «тоже ещё, сравнил, мою попу и свою. Твоя никому не нужна, а мою кусают». Какой-то резон в этом был, мне попа Людочки тоже нравилась больше своей, хотя последнюю я и не видел, но предполагаю, что зрелище это малоприятное. Почему бы и жучкам не придерживаться такого же мнения. Людмила между тем распылила яд по кухне, а затем пошла в комнату: «залью и кровать, там тоже много жучков».

Дышать в квартире стало совершенно невозможно, поэтому мы закурили.

– Ты обратила внимание, что все наши интеллектуальные разговоры почему-то приводят к жопе, давай этот факт используем во благо искусства, например. Есть же художники, рисующие членом – членография, есть также сиськография, а мы создадим новый вид творчества – жопографию. Намажем твою попу краской, ты сядешь на лист бумаги – и шедевр готов. – А давай твою намажем, – почему-то запротестовала Людочка. – Ну, мы же вроде сошлись на том, что твоя красивее. – У тебя тоже ничего, – неожиданно изменила своё мнение Людмила. – Заметь, – между тем продолжал я, – сколько великих идей нас посещают, но совершенно непонятно, что с ними делать потом. Вот нажопографируем мы сотню картин, сложим в пачку, и что, куда с ними дальше идти? – В горисполком, – ответила Людмила.

Яд не помог. Жучки оказались хитрее и теперь прыгают на Людочкины ноги со стола и затем уже движутся в сторону попы. Заливать ядом обеденный стол моя возлюбленная ещё не готова, но я найду решение этой проблемы. Если честно, уже нашёл, но пока не решаюсь сказать.