Читать книгу "Шанталь"

Часть вторая
Самозванка

Глава 9

– Ах, оставьте вы все это, дорогой мой! Боюсь, что из нашей затеи не выйдет ничего хорошего. – Граф де Клермонт прогуливался по парку под руку с маркизом, в эту самую минуту упражняющимся в ходьбе с тростью, подражая походке своего великого сюзерена.

Введя моду на трости, Луи по-прежнему оставался единственным, кто виртуозно обращался с ними. Многие придворные пытались перенять стиль его величества, но их жалкие потуги не шли ни в какое сравнение с природной грацией потомка Бурбонов.

«Для этого нужно родиться королем!» – добродушно посмеивался он над теми, кто в погоне за званием главного европейского модника выставлял себя на посмешище, пытаясь хоть как-то приблизиться к великолепию своего кумира.

– Милый граф, не будьте столь пессимистичны. – Маркиз изящно подкинул трость, перехватив ее посередине. Этот жест он подглядел недавно в Версале, во время королевской прогулки вокруг нового фонтана. Король вел под руку няню своих детей Франсуазу д’Обинье, с которой неожиданно сблизился в последнее время. Весь двор недоумевал, чем эта ничем не примечательная и уже немолодая серая мышь, существующая на подачки своей покровительницы мадам де Монтеспан, умудрилась заинтересовать самого короля, всегда тянущегося ко всему яркому и прекрасному? Редко улыбающаяся и совсем некрасивая набожная вдова с каждым днем приобретала все большее влияние при дворе. Поговаривали, что Луи не принимает ни одного серьезного решения, не посоветовавшись перед этим со своей новой подругой.

– Пессимистичен? Да я просто в ужасе от всей этой затеи с подменой. Девица, на которую вы возлагаете такие надежды, не справится с ролью принцессы. Рожденный ползать летать не сможет! Умоляю вас, откажитесь от заведомо провальной идеи. Бродяжка попросту приведет нас на эшафот.

– Ну что вы, де Клермонт, как можно? Прошло совсем немного времени. Наберитесь терпения, мой друг. Уверяю вас, эта «бродяжка», как вы ее называете, всех нас еще удивит.

Граф открыл было рот, чтобы поделиться своими соображениями относительно того, что он думает об этой особе, как вдруг где-то совсем рядом раздался испуганный вскрик, а затем из распахнувшегося окна музыкальной комнаты вылетела арфа. Не успел несчастный инструмент удариться оземь, как следом за ним из окна с верещанием вылетел сам учитель музыки.

Заключительным штрихом сей впечатляющей, но уже никого в этом доме не удивляющей картины послужили нотные листы, подобно бумажному дождю, посыпавшиеся сверху на бедолагу.

Повинуясь чьей-то силе, окно захлопнулось с таким треском, что недавно вставленные стекла жалобно зазвенели, грозя разбиться вдребезги, если с ними еще раз так непочтительно обойдутся.

– Удивит? – В голосе графа прозвучал сарказм. – Господь с вами, де Розен, опомнитесь же, наконец! Гоните в шею непокорную девку, от нее одни только проблемы!

Окно снова распахнулось. На этот раз лишь затем, чтобы из него вылетел пюпитр, который пришелся как раз на спину пострадавшего, с трудом пытающегося подняться на ноги. От удара учитель вновь растянулся на земле. Беспомощно шаря вокруг себя, он пытался найти очки, слетевшие во время падения. Нащупав их, он попробовал нацепить их на нос, но тут же огорченно скривился: дужки сильно погнулись, а одна из линз, треснувшая от удара, раскололась прямо у него в руках.

Выругавшись сквозь зубы, мужчина принялся собирать рассыпавшиеся ноты, когда к нему подошли маркиз под руку с графом.

– Месье Фулен, что произошло?

– Ваша подопечная, господин маркиз, совершенно не обладает никаким из положенных ее рангу музыкальных талантов, о чем я имел неосторожность ей сказать. Как видите, подобная новость не вызвала в ней энтузиазма, и она соизволила собственноручно показать, что не желает продолжать брать у меня уроки игры на арфе.

– Но месье Фулен…

– Простите господа, но ученик самого господина Люлли ни при каких обстоятельствах не должен подвергаться стрессу, который по вине вашей воспитанницы подстерегает его на каждом углу. Я ухожу, – несмотря на нелепый вид, он попытался гордо вскинуть сильно дрожащий от внутреннего волнения подбородок, – и очень надеюсь, что больше никогда не столкнусь с подобным унижением.

Зажав ноты и пюпитр под мышкой, он собирался в знак прощания приподнять шляпу, когда обнаружил ее отсутствие. Новехонькая, из коричневого фетра, с плюмажем из двух страусиных перьев, шляпа была его гордостью, и он с удовольствием демонстрировал везде, где появлялся. Испуганно озираясь по сторонам, учитель тщетно пытался отыскать ее среди кустов гардений, растущих под окном.

Но тут, словно в ответ на его поиски, распахнулась входная дверь и из нее грациозно выбежала любимая гончая маркиза, держа в зубах ту самую шляпу. Хотя ту ли? В жалких лохмотьях, оставшихся от фетра и перьев, с огромным трудом можно было узнать то, что совсем недавно гордо красовалось на голове господина Фулена.

Вопль, вылетевший из горла разъяренного учителя музыки, так напугал несчастное животное, что оно, пригнувшись к земле от ужаса, разжало зубы и выпустило свой трофей, после чего, поджав хвост, рвануло в сторону конюшни.

Это стало последней каплей, переполнившей терпение музыканта. Больше не сдерживаясь и совершенно наплевав на последствия оскорблений знатных персон, мужчина разразился столь отменной площадной бранью, которой позавидовал бы любой матрос.

Проклиная всех и вся, клянясь жестоко отомстить, Фулен вихрем долетел до ворот и, плюнув на прощание, исчез из поля видимости.

Ничего не понимающие хозяева дома с отвисшими челюстями глядели ему вслед. Но вот до них постепенно начал доходить смысл произошедшего. Вспыхнув от гнева, де Клермонт крайне неделикатно выхватил из рук приятеля трость и с воплем раненого зверя понесся в дом.

* * *

Считаете меня безнадежно невоспитанной особой? Думаете, что все дело в замечании учителя о том, что я лишена каких-либо музыкальных талантов? Отнюдь нет! Негодяй был вовсе не так безобиден, каким пытался себя показать перед знатными господами.

Я целую неделю терпеливо сносила его похотливые взгляды и руки на своих плечах. Я готова была поверить, что он прижимается к моему телу сзади исключительно ради того, чтобы как можно лучше продемонстрировать технику перебирания струн. Но как объяснить то, что трижды за сегодняшний день его руки самым невероятным образом оказывались на моей груди? Да, первые два раза я готова была принять за случайность, но в третий…

Я и сама толком не помню, как именно все произошло. Вспоминаю, словно в тумане как мой локоть въезжает ему в живот… Помню, как затем схватила его за грудки так, как учил меня Клод… Дальше – темнота.

Я смогла немного прийти в себя лишь тогда, когда Диана, любимица де Розена, сунула свой любопытный нос в бальную залу, которую решено было временно превратить в классную комнату. Увидев забытую шляпу, я велела Диане отнести ее Фулену.

Радостно виляя хвостом, та деликатно приняла зубами ее у меня из рук и спокойно потрусила вниз. Откуда же мне было знать, что перед тем, как донести вещь до адресата, негодница изорвет ее в клочья? Случайно выглянув в окно и увидев, в каком виде чудесная шляпа добралась до своего хозяина, я была шокирована не меньше его. Все дальнейшее не оставляло никаких сомнений, что наказание последует незамедлительно. При виде ворвавшегося в зал графа с тростью в руке последние крохи скепсиса испарились.

Чудовищным образом нарушая этикет, я скрестила руки на груди и приготовилась к выволочке.

– Глупая гусыня! Нищенское отродье! До каких пор нам придется терпеть твои бандитские замашки?

– Бандитские?! Помилуйте, граф, я не сделала ничего такого, за что меня можно было бы оскорблять подобными обвинениями, – стараясь сохранять хладнокровие, спокойно ответила я.

– Ничего такого?! – Голос де Клермонта сорвался на визг. – Вы это слышали, Розен? Она имеет наглость утверждать, что все, чему мы стали невольными свидетелями, не что иное, как проявление вежливости!

Произнося свою речь, граф со злостью в глазах шаг за шагом приближался ко мне. Уж не знаю, по какой причине, но я с первых дней вызывала в нем необъяснимый гнев. И если все другие мужчины из моего окружения, включая маркиза, были готовы есть у меня из рук, то от графа исходили флюиды чистейшей ненависти, и только!

Даже с такого расстояния было заметно, как побелели костяшки его пальцев, крепко сжимающих трость. Намерение отходить меня палкой было ясно написано на его лице.

Прищурив один глаз, как он делал всегда, когда был чем-то недоволен, он поднял свое оружие вверх:

– Однажды, мадемуазель, я уже предупреждал вас, что со мной шутки плохи. Боюсь, мои природная мягкость и благородное воспитание ввели вас в заблуждение относительно того, как я могу поступить в случае вашей непокорности, ибо ваше поведение, к моему сожалению, ничуть не улучшилось. Что же, придется показать вам силу моего гнева, так сказать, наглядно, чтобы впредь навсегда отбить у вас желание вызывающе вести себя в светском обществе.

Несмотря на цветастую речь, смысл сказанного был таков: «Приготовься к порке, милая!»

Пороли меня за всю мою недолгую жизнь, конечно, часто. В монастыре – так почитай каждый день. Но терпеть подобное унижение от де Клермонта, да еще за то, в чем моей вины не было… Нет уж, извините!

Заметив, как трость заносится для удара, я, по-прежнему обманчиво спокойно стоящая на своем месте, подождала, пока граф приблизится на достаточное расстояние, а затем резко пнула вперед стоящую рядом банкетку, на которой, по обыкновению, сидела во время уроков игры на арфе. Угодив прямо под ноги де Клермонта, прелестная вещица заставила его потерять равновесие и во весь рост растянуться на полу.

С порога раздался испуганный возглас маркиза, но я не обратила на него никакого внимания. Впервые с момента появления в этом доме мне выпал шанс расквитаться с самонадеянным графом, и лишать себя подобного удовольствия я просто не имела права.

Подскочив к поверженному графу и подхватив трость, выпавшую из его руки при падении, я, придавив противника ногой к полу и пародируя его последнюю фразу, произнесла:

– В отличие от вас, месье, я не предупреждала, что со мной шутки плохи, так как очень надеялась, что до этого дело не дойдет. Боюсь, мои скромность и смиренность, а также весьма юный вид ввели вас в заблуждение относительно того, как я могу поступить в том случае, если ваша милость хоть единожды осмелится поднять на меня руку, я уже не говорю о трости. Что ж, месье, боюсь, что и мне придется на наглядном примере показать вам то, как у нас во «дворе чудес» расправлялись со своими обидчиками.

Граф что-то невразумительно промычал и постарался освободиться, но не тут-то было. Первый удар пришелся ему по ягодицам, отчего он чисто по-женски взвизгнул и попытался встать, но мой пинок заставил его вернуться на место. Следующий удар был по спине…

Теперь я понимала смысл слов сестры Терезы, когда она, наказывая меня, утверждала (вопреки моему мнению), что не испытывала никакого удовольствия от порки. Это было продиктовано лишь необходимостью.

Удары сыпались один за другим. Не давая графу подняться, я, хоть и не изо всей силы, но все-таки весьма ощутимо проводила воспитательные процедуры, сопровождая их примерно следующим монологом:

– Ну как, нравится? А вот так? Что, мало? Добавить? Ну, раз вы так настаиваете… Что, приятно было угрожать девчонке? Наверняка себя героем чувствовал, этаким благородным рыцарем без страха и упрека. Эх, хороша тросточка, славно сработана, столько ударов по тощему заду, а на ней ни трещинки!

– П-п-прекрати! – вывернувшись, как угорь, де Клермонт отскочил в сторону, вытянув перед собой руки.

– Прекратить? Нет уж, месье, простите, но я только начала!

В его глазах был испуг. Привыкший издеваться над теми, кого считал слабее себя, он тем самым подогревал в себе ложное чувство собственной значимости и безнаказанности. То, что восемнадцатилетняя пигалица, молниеносно разоружив, побила графа его же оружием, никак не укладывалось в мозгу того, кто лелеял мечту видеть себя маршалом Франции.

– Шанталь, успокойся, прошу тебя. Мой дорогой де Клермонт, мне жаль, что такое имело место быть, да еще и в моем доме. Господа! – Маркиз де Розен носился между нами подобно наседке, тем не менее не делая рискованных попыток приблизиться.

Выпустив весь гнев, успевший скопиться во мне за последние полтора года, которые пришлось скрываться в Париже, я почувствовала, как кровь, неистово бурлившая в венах, постепенно начала успокаиваться. Тело сотрясала мелкая и очень противная дрожь. От навалившейся необъяснимой усталости хотелось лечь прямо на пол и уснуть. Но показывать свою слабость после того, что произошло, было никак нельзя. Прекратив размахивать тростью как шпагой, я наставила ее тонкий конец на свою жертву:

– Никогда, ни при каких обстоятельствах не пытайтесь угрожать мне. Я – дитя «двора чудес» и, если вы не хотите проснуться однажды с перерезанным горлом, советую держаться от меня подальше. Благосклонность короля вам важна больше, чем мне. Случись что, я попросту уйду. А вот как вы будете оправдываться перед королем, которому еще два дня назад во время охоты в Фонтенбло поспешили сообщить радостную весть о том, что его юная родственница найдена и в ближайшее время будет доставлена ко двору? Думаете, сможете в самые кратчайшие сроки найти похожую девицу и обучить всему, на что у меня ушли месяцы?

Сделав небольшую паузу, я перевела дух. Разумеется, я блефовала. Мне было далеко не безразлично мое будущее, но я не видела иного выхода, чтобы хоть немного облегчить свое и так незавидное положение в этом доме. В попытке достучаться до спесивых вельмож я решила использовать последний козырь:

– У нас с вами общее дело, так давайте же считаться друг с другом. Больше никаких угроз и экзекуций. Если все пройдет так, как мы запланировали, то очень скоро я избавлю этот дом и вас от своего присутствия. Но даже в этом случае, я думаю, вам была бы весьма полезна дальнейшая дружба с племянницей короля, не так ли?

Удивительное дело, мои слова начали действовать. Я видела, как вздымалась и опадала грудь графа, испепеляющего меня горящими ненавистью глазами. Но вот взгляд его начал проясняться, видимо, здравый смысл начал превалировать над всеми другими чувствами, объясняя им упущенные возможности, которые наверняка могли бы возникнуть в результате их преобладания.

Враждебность из взгляда не исчезла, а словно бы затаилась до поры. Что ж, значит, мне придется все время быть начеку. Кивнув, де Клермонт собрался выйти из залы, но, пройдя всего пару шагов, со стоном сложился пополам. Да, рука у меня, признаться, тяжелая. Грешна, каюсь. Но, не сделай я этого, сама бы сейчас была на его месте. А так пусть подумает хорошенько, прежде чем в следующий раз надумает угрожать.

– Месье граф, – доковылявший почти до двери граф резко остановился при звуках моего голоса, – теперь, надеюсь, вы поняли разницу между бандитскими замашками, в которых вы меня давеча обвиняли, и моим поведением? И, кстати говоря, ваш месье учитель вовсе не так безгрешен, как вы полагаете, и вполне заслужил подобное обращение. Вольности, допущенные им, совершенно непозволительны по отношению к знатной даме, которой я и являюсь. Надеюсь, моих объяснений достаточно, чтобы раз и навсегда закрыть эту тему?

Легким кивком головы де Клермонт дал мне понять, что конфликт исчерпан. Я облегченно вздохнула и устало опустилась в стоящее неподалеку кресло. Чувство, что нажила себе серьезного врага, не отпускало меня все последующие дни.

Глава 10

– Мадемуазель, клянусь всеми святыми, что вы намеренно играете чувствами, в которых я имел неосторожность вам признаться! – Вид у Жюстена де Кресси был самый что ни на есть подавленный.

С той самой ночи, когда он во главе небольшого отряда патрульных, повстречав меня, полураздетую, на улице, принял за бродяжку, прошло несколько месяцев. Потомок старинного, но изрядно подрастерявшего прежний лоск дворянского рода, он не сразу поверил моим словам о том, что я прихожусь родней одному из придворных его величества. Однако после того, как «опекуны» самолично прибыли за мной, чтобы вернуть в целости и сохранности домой, выяснилось, что месье де Кресси совершенно неожиданно и бесповоротно воспылал ко мне любовью.

Его почти ежедневные визиты уже давно перестали удивлять кого-либо – от хозяев до прислуги. Не проходило и дня, чтобы он не заявлялся прямо с раннего утра с намерением пригласить меня на пикник за городом либо на прогулку по Тюильри или Люксембургскому саду. Букетами цветов, что ежедневно доставляли от его имени, к огромному возмущению маркиза, у которого была аллергия на пыльцу, был заставлен уже весь особняк.

Спросите, зачем мне принимать знаки внимания от поклонника, который мне не просто не нравился, а, напротив, крайне раздражал? Ответ прост: его должность. Да, Фонтана был мертв, а его главная вотчина сгорела, но ведь оставались и другие «дворы чудес», к которым успели присоединиться «погорельцы». Многие желали смерти Жилю и были рады избавиться от столь могущественного врага, но были и такие, которые поклялись отомстить за гибель своего предводителя. Именно страх за свою жизнь заставлял меня искать общества одного из старших офицеров полиции, приходившегося ко всему прочему дальней родней господину де ла Рейни.

По личному приказу Жюстена де Кресси возле нашего дома круглосуточно дежурил пост патрульных во избежание новых попыток похищения моей ставшей столь драгоценной для него персоны.

– Вовсе нет, месье, поверьте. Просто по странному совпадению вышло так, что именно завтра у моих опекунов состоится важная встреча, на которой должна буду присутствовать и я. Мне искренне жаль, поверьте, но мы никак не сможем увидеться.

Боже! Как объяснить этому болвану, что мне просто необходимо хотя бы изредка устраивать себе отдых, чтобы на целые сутки избавиться от необходимости лицезреть его надутую физиономию?

Невысокого роста, с уже приличным брюшком, которое он весьма неудачно драпировал избыточным количеством кружев, с припухшими то ли от пристрастия к спиртному, то ли от болезни почек глазами, он ошибочно полагал, что все представительницы прекрасного пола должны сами падать ему под ноги, как скошенная трава. А тот факт, что я не торопилась последовать их примеру, похоже, никак не желал укладываться в голове моего горе-поклонника, который от избытка чувств, сам того не осознавая, в этот самый момент покусывал кончик своего длинного правого уса.

– Возможно, я смогу поговорить с вашими опекунами и отговорить от затеи брать вас собой?

«Ни в коем случае!» – едва не воскликнула я, вместо этого приняв подобающую случаю скорбную мину.

Велев лакею подать шляпу и плащ, я соизволила оказать де Кресси честь, самолично проводив его до ожидавшей во дворе кареты. Дав обещание непременно встретиться с ним послезавтра и протянув руку для прощального поцелуя, я с облегчением услышала долгожданную команду кучеру трогать.

Не особо роскошная, но добротная карета, украшенная золочеными панелями с тонкой резьбой и фамильным гербом на дверце, запряженная парой лошадей, с кучером на козлах и лакеем на запятках покатила к воротам и уже очень скоро скрылась за поворотом.

Не веря собственному счастью, я подобрала юбки, чтобы бегом припустить домой, когда из-за ближайшего декоративного куста меня окликнул тонкий голосок:

– Эй, Роза!

Я замерла на месте. Перед глазами пронеслась вся моя недолгая жизнь. Даже не оборачиваясь, я уже знала, что это кто-то из «двора чудес». Мысленно сосчитав до пяти и сделав глубокий вдох, чтобы хоть немного успокоиться, я с непроницаемым выражением лица повернулась к незваному гостю. Им оказался Арно, мальчик на побегушках, который всегда был готов выполнить любой приказ Фонтаны и его людей.

«Как он узнал, где я нахожусь? Он один или же неподалеку затаились его сообщники? Что со мной теперь будет?» – рой вопросов, кружившихся в голове, грозил свести меня с ума. «Жаль, что де Кресси уехал. Вот когда его помощь и присутствие оказались бы весьма кстати». Маркиз с графом также отсутствовали, они еще не вернулись из Версаля, где давали королю «подробный отчет» о том, как продвигаются поиски его пропавшей подопечной.

Растянув рот до ушей на перепачканной физиономии, Арно, с осторожностью оглядываясь по сторонам, черным от грязи пальцем поманил меня к себе.

Решив, что раз он сам опасается прислуги, то мне не стоит выказывать своего страха, я подошла к нему почти вплотную:

– Арно, что ты потерял здесь, маленький негодник? Если вздумал забраться внутрь и что-нибудь стянуть, то зря: дом полон людей, которым велено ценой собственной жизни охранять собственность хозяев. Тебя поймают и повесят.

Парнишка обиженно насупился:

– Да я не для этого… Думал, ты будешь рада меня видеть. Это ведь я в прошлый раз проследил за тобой и доложил Жилю о том, что два разряженных в пух и перья попугая привезли тебя сюда на своей карете.

Так вот как Фонтана узнал о моем местонахождении! А я, глупая, все гадала, как ему удалось меня разыскать. Теперь понятно, по чьей вине я едва не подверглась насилию, а бедный Клод лишился жизни.

– Рада? Да из-за тебя, негодяя, я лишилась единственного друга, который у меня был и который, между прочим, всегда по-отечески к тебе относился.

– Ты о Клоде? – Наглецу даже не совестно было произносить это имя вслух.

– О нем самом! Из-за твоего болтливого языка Фонтана пришел за мной сюда. А когда он попытался… – я замялась, пытаясь подобрать правильные слова, – обидеть меня, Клод был единственным, кто рискнул прийти на помощь. Он пожертвовал собственной жизнью, пытаясь избавить меня от того, что было похуже смерти.

– Все не так!

Ага, сейчас мальчишка начнет утверждать, что я все неправильно поняла. Что ж, я его разочарую:

– Уходи отсюда и навсегда забудь дорогу ко мне! Видел человека, только что уехавшего отсюда? Это мой жених, он – один из помощников начальника полиции. Если я расскажу ему о тебе, поверь, уже через пару дней ты будешь болтаться в петле на Гревской площади.

– Ты не понимаешь! Если я сейчас уйду, то через пару дней в петле буду болтаться не только я, но и твой друг Клод!

– Что?! – не веря собственным ушам, я пораженно уставилась на паренька. – Повтори, что ты только что сказал!

– Я сказал, что твой ненаглядный Клод жив. Кстати говоря, именно я помог ему бежать, прежде чем люди Фонтаны окончательно его не укокошили.

О, этот воровской жаргон! А я так надеялась, что никогда больше его не услышу!

– Я ничего не понимаю, объясни толком. Если ты помог ему бежать, то почему его должны повесить? Где он?

– То-то и оно. Он в Шатле! Будучи тяжелораненым после того, как на него напала целая свора людей Фонтаны, он, едва успев сбежать через потайной лаз в одной из стен башни, случайно попал в руки патрульных, спешивших на пожар, который, между прочим, устроил я, чтобы отвлечь наступавших. Те же, в свою очередь, радуясь возможности повязать очередного бродягу, тут же поволокли его в каталажку. Мне удалось устроиться в услужение к одному из священников, посещающих тамошнюю тюрьму. Под предлогом того, что не могу позволить ему носить тяжеленые книги и принадлежности для причастия, я вызвался ежедневно сопровождать его туда. Очень скоро мне повезло: не вызывая никаких подозрений со стороны конвоя, я сумел найти полуживого Клода в одной из темных камер. С тех пор я пользовался любым предлогом, чтобы пронести с собой что-нибудь из еды, так как кормят там ужас как редко – раз в три дня. – Мальчишка, по-прежнему озираясь по сторонам, переминался с ноги на ногу, явно чувствуя себя не в своей тарелке. – А сегодня, отираясь возле охраны, которая настолько привыкла ко мне, что перестала обращать внимание, мне удалось подслушать их разговор о том, что «сверху» пришел приказ больше не тратиться на еду для бродяг, наводнивших тюрьму, а попросту перевешать всех подряд.

Как это перевешать? Нет, этого я допустить не могла. Нужно было найти способ разыскать Клода и вытащить его оттуда пока не поздно. Все, что мне было известно, это то, что самая страшная тюрьма в Париже – это тюрьма парижского архиепископства, расположенная ниже уровня Сены, где зимой можно было попросту утонуть под водой, не выходя из камеры. Я знала, что Бастилия была тюрьмой для аристократов, которые с завидной частотой туда попадали и так же беспрепятственно ее покидали. А тюрьма Шатле же предназначалась для простого люда, который охраняли не так строго, а значит, оставался реальный шанс вызволить оттуда раненого узника.

Моментально позабыв о присутствии паренька, который пораженно уставился мне вслед, я, погруженная в собственные мысли, развернулась и метнулась в дом.

* * *

«Итак, что мы имеем? – Я с такой силой сжала виски, что на какой-то краткий миг показалось, что моя голова треснет. – Если допустить, что рассказ мальчишки не выдумка с целью выманить меня из дома, то выходит, что единственный способ все проверить – это отправиться в тюрьму самой. Но как это сделать? Не могу же я прийти туда и попросить предъявить мне списки всех заключенных».

В бешенстве захлопнув окно, возле которого простояла больше часа, я вернулась в комнату, пиная все, что имело несчастье попасться мне на пути.

Нестерпимо сладкий цветочный запах ворвался мне в ноздри. Обернувшись, я уставилась на роскошные букеты, украшавшие чуть ли не все углы моей комнаты. Решение пришло само собой: «Де Кресси! Ну конечно! Правда, о желанном отдыхе без него придется забыть, но дело того стоило».

Окрыленная внезапной идеей, я высунулась из окна и оглядела растущие под ним кусты. Я была уверена, что постреленок Арно наверняка крутится где-то поблизости, чтобы узнать о моем решении. Моя догадка оказалась верна: при моем появлении в окне мальчишка тут же высунулся наружу. Велев ему ждать внизу, я спешно выбежала из комнаты.

Нужно отдать ему должное: смышленый малый слушал, не перебивая, лишь изредка кивая головой в знак одобрения. Получив последние наставления, он хитро ухмыльнулся и пообещал выполнить мое поручение в точности. При виде вышедшего на мои поиски лакея Арно театрально поклонился, подметая землю пером воображаемой шляпы, и, заложив руки за спину, с независимым видом удалился, насвистывая незатейливый мотив весьма неприличной по своему содержанию, народной песенки о страстной любви между пастушкой и свинопасом.

* * *

– Вы уверены, что речь идет именно об этой персоне? – Луи нетерпеливо прохаживался по своему рабочему кабинету, пока оба придворных, низко склонив головы в почтительном поклоне, продолжали свой доклад.

– Абсолютно, ваше величество. Нет никаких сомнений, что это она. Только прикажите, и уже сегодня ее доставят сюда. – Де Розен осмелился чуть приподнять глаза, чтобы иметь возможность разглядеть выражение лица монарха. Оно было непроницаемым.

Словно что-то обдумывая, король слегка постукивал себя по подбородку пальцами, унизанными драгоценными перстнями, каждый из которых стоил как целая провинция.

От долгого ожидания ответа в неудобной позе у де Розена начала затекать шея. Скосив глаза в сторону де Клермонта, по-прежнему спокойно стоящего рядом с опущенной головой, он не без зависти вздохнул: ему бы сейчас не помешала воинская выдержка друга. Но нет, сам маркиз был существом изнеженным, не привыкшим ни к каким физическим нагрузкам, этаким эпикурейцем – как он называл сам себя, – человеком, выше всего ставящим личное удовольствие и чувственные наслаждения.

Единственная слабость, которой он не мог противостоять, были нежные чувства к графу де Клермонту, с которым у него были довольно длительные сердечные отношения. При дворе, где постоянство считалось чуть ли не одним из смертных грехов, эта странная парочка вызывала частые, искусно завуалированные насмешки со стороны придворных, осуждающих не саму противоречащую законам природы связь, а ее длительность и постоянство.

Даже Великий Месье, герцог Филипп Орлеанский, приходящийся братом королю и сам имеющий продолжительную связь с шевалье де Лорреном, с неодобрением поджимал губы, когда видел их вместе.

Но де Розену на это было наплевать. До тех пор пока он будет на хорошем счету у короля, никто не осмелится смеяться над ним в открытую. А после того, как он официально представит принцессу Шанталь при дворе, каждый, кто когда-то осмеливался проявить неуважение, будет стоять в очереди, чтобы получить от него протекцию. О, это будет триумфальный момент! Он сполна расквитается с каждым своим обидчиком!

* * *

Разыгрался нешуточный морской бой. Две берберские галеры, неизвестно откуда вдруг появившиеся, как в капкане зажали между собой небольшое торговое судно, державшее курс на Кипр. Не прошло и нескольких мгновений, как на море разверзся настоящий ад. Ружейные выстрелы и людские крики потонули в залпах пушечных орудий.

Не имевшее возможности проскочить между обстреливающими его с обеих сторон кораблями, судно вынуждено было остановиться и бросить якорь. По приказу капитана пассажиры и члены команды с поднятыми вверх руками вынуждены были собраться на верхней палубе. Каждый молился про себя о скорейшей смерти, ибо всем давно было известно, как берберы поступают с захваченными в плен людьми: тех, кого сразу не отправляли на корм рыбам, они продавали словно скот на невольничьих рынках, разбросанных по всему восточному побережью Средиземного моря. Проданный в рабство человек, без конца истязаемый новым хозяином, уже очень скоро забывал не только о происхождении, но и о своем имени. Отныне тяжелые цепи и кандалы, которые снимались только со смертью несчастного, становились единственным его достоянием. И если мужчинам была уготована судьба заживо гнить, выполняя непосильную физическую и грязную работу, то женщинам приходилось еще хуже, их незавидная судьба делилась на две категории: стать наложницей в гареме какого-нибудь зажиточного человека либо сутки напролет трудиться в борделях, коих было несметное количество в каждом порту. Бедняжки! Как правило, ни одна из них не проживала после этого и пары лет, ибо какой только заразой не награждали их пьяные, никогда не знающие мыла матросы. Дети, которые появлялись от этой связи, уже при рождении становились собственностью борделей и независимо от пола вынуждены были удовлетворять самые извращенные вкусы посетителей.

Патрис сжал зубы. Нигде – ни на земле, ни в море – не было ему отныне покоя. Изгой у себя на родине, потерявший все из-за той злосчастной дуэли и вынужденный скрываться, как последний преступник, он надеялся, что все его беды закончились, когда нанялся помощником капитана на торговое судно. Но, видно, у судьбы на него были совершенно другие планы.