Читать книгу "Шанталь"

Нет! Он, Патрис де Сежен, старший сын и законный наследник графа де Ламмер, дворянин до мозга костей, ни при каких обстоятельствах не забывающий о том, кто он, ни за что не позволит орде варваров повязать его, как скот, и продать какому-нибудь ничтожеству, который станет измываться над ним всеми доступными способами.

Не бывать этому никогда! Дождавшись, когда нападавшие, с помощью абордажных крюков подтянувшие к себе взятое в плен судно, стали перебираться на его борт, он вытащил огромный поварской нож, подобранный с палубы возле камбуза, и бросился на самого главного, который отличался от соратников более пестрой и богато украшенной одеждой.

Раздался выстрел. В нос ударил едкий запах пороха, а тело пронзила невыносимая боль. Ноги подкосились, и он рухнул прямо к босым ногам своих врагов. Кровавая пелена застлала обзор. Прежде чем глаза окончательно закрылись, Патрис успел увидеть ухмыляющуюся физиономию бородатого дикаря, с весельем наблюдавшего за его агонией.

Глава 11

Это октябрьское, на редкость солнечное, утро надолго запомнится каждому, кто оказался невольным участником событий, произошедших в тюрьме Шатле.

Шатле… Во время нахождения на парижском дне мне не раз приходилось слышать леденящие кровь рассказы об этом ужасном месте, но только сегодня наконец удалось увидеть все собственными глазами.

Прежде всего нужно сказать, что это был целый квартал с мрачными узкими улочками, невероятно зловонными и очень опасными. Вся территория Шатле была поделена между парижскими бандитами, собиравшимися в тавернах и других злачных местах, и владельцами скотобоен, расположенных тут же, отравляющих воздух постоянной, ничем не перебиваемой тошнотворной вонью.

Ночная и дневная жизнь в этом опаснейшем районе Парижа были одинаково отвратительны и пользовались столь дурной славой, что нормальные люди старались обходить это место стороной. Днем на задворках всех этих уличных лабиринтов резали животных, а ночью та же участь постигала случайно или по незнанию забредших сюда жертв разбойников. Чаще всего ими оказывались несчастные провинциалы, ничего не знающие о тайной жизни столицы и ужасах, творящихся на ее улицах. Впрочем, сами названия улиц лучше любого рассказчика могли поведать о здешних обитателях: улица Большая Скотобойня, улица Требухи, улица Резни, улица Живодерни…

Парижане боялись посещать этот район еще и потому, что поблизости от него находилось здание, вселяющее непередаваемый ужас, – «Большой Шатле». Квадратной формы строение с большим двором в середине и двумя башнями, выходившими в сторону пригородов, оно являлось одновременно и мрачной тюрьмой, известной своими пытками и зверствами, и местонахождением полицейских и криминальных служб юстиции.

Чем ближе наша карета подъезжала к конечной точке маршрута, тем невыносимей становилось зловоние, в разы превышающее парижское. Зажав нос надушенным маслом лаванды платочком, я боролась с рвотными позывами, удерживать которые с каждым разом становилось все труднее и труднее.

Вскоре впереди показались огромные кованые ворота, возле которых в полосатой караульной будке мирно похрапывал один из охранников, по всей видимости еще не сменившийся с ночного поста. Судя по обмундированию и двум оранжевым планкам, нашитым на его предплечья, он состоял в чине капрала. Бедняга так устал, что совершенно не отреагировал на шум приближающегося по мощеной улице экипажа. Он не проснулся даже тогда, когда одна из лошадей громко всхрапнула в двух шагах от него, недовольная тем, как сильно при остановке кучер натянул поводья.

Выслав вперед лакея, я велела ему растормошить несчастного, для которого сон был, пожалуй, единственной радостью в жизни, с просьбой доложить о моем визите Жюстену де Кресси.

Имя де Кресси, как оказалось, было хорошо известно каждому в районе Большого и Малого Шатле и, к моему вящему удивлению, подействовало на спящего поистине магическим образом. Моментально проснувшись, он, резко вскочив и оправив одежду, наставил в нашу сторону мушкет и хриплым со сна голосом потребовал немедленного отчета о том, кто мы и что делаем на охраняемой им территории.

Что ж, пришлось сказать ему «правду» о том, что в карете находится невеста его начальника и что ее неожиданный визит носит сугубо личный характер.

Округлив от удивления глаза, он с минуту тупо смотрел в сторону занавешенного окна, пытаясь сообразить, верно ли он понял услышанное.

Решив не мучить бедолагу, я откинула в сторону ажурную преграду, позволяя разглядеть себя во всей красе.

Из дальнейшего поведения караульного я поняла, что ему нечасто доводилось видеть столь юного возраста благородных девиц, да еще оказавшихся настолько безрассудными, чтобы осмелиться появиться в столь внушающем страх месте. Тем не менее в его обязанности входило докладывать обо всех визитерах, и он, велев нам не двигаться с места, будто у нас был другой выбор, сломя голову понесся в сторону служебных помещений.

Не прошло и десяти минут, как он вновь появился во дворе, но, господи, что у него был за вид! Совершенно пунцовый то ли от быстрого бега, то ли от нагоняя, успевший где-то потерять свое оружие, которым еще совсем недавно угрожал нам, теперь он был сама любезность, когда, подобострастно кланяясь, предложил сопроводить меня внутрь.

Опираясь на предложенную им руку, я подобрала пышные юбки и осторожно ступила на мостовую. Велев прислуге ждать, я, мысленно прося у Бога помощи в своем благородном деле, направилась к распахнутым дверям, в которых маячила восторженно-удивленная физиономия моего «жениха».

Когда до низенького крыльца оставалось не больше трех шагов, де Кресси, поправляя на ходу темно-лиловый камзол, который на фоне мрачного пейзажа смотрелся не менее нелепо, как и мое розовое с оборками платье, выскочил навстречу со словами:

– Мадемуазель Шанталь, вы здесь, какой сюрприз! Я просто не поверил своим ушам, когда мне доложили о вашем неожиданном визите. – Схватив протянутую для поцелуя руку, он впился в нее губами.

– Надеюсь, мой визит не оказался вам неприятен? – Я чуть капризно надула губы, готовясь в случае его неудовольствия закатить публичную сцену со слезами и упреками.

– Неприятен? Помилуйте, дорогая, ваше присутствие окрасило окружающее уныние яркими красками свежести и весны!

Описывая свой восторг, он только сейчас заметил, какими глазами уставились на меня все те, кто в этот момент находился во дворе. Недовольно нахмурившись, он бросил беглый взгляд на окна, ни одно из которых в данный момент не пустовало, так как весть о том, что к суровому начальнику приехала невеста, всполошила всех.

Почувствовав прилив бешеной ревности и желая поскорее скрыть меня от алчущих и похотливых взглядов изголодавшихся по женскому полу самцов, он поспешил ввести меня внутрь, прямехонько в офицерское помещение, которое в данный момент пустовало. Предложив мне присесть на один из относительно прочных стульев, он уселся напротив.

Словно вытащенная из воды рыба, мой поклонник несколько раз открыл и закрыл рот, явно собираясь с духом для того, чтобы задать не дающий покоя вопрос. Видя эти терзания, я продолжала сидеть молча, предоставляя ему возможность начать разговор первым. В итоге он не выдержал:

– Мадемуазель, простите, если мои слова покажутся вам странными, но еще вчера на мое предложение о прогулке вы ответили, что вместе со своими опекунами приглашены на званый обед, а потому наша с вами встреча никак не сможет состояться. И вдруг вы здесь, и, насколько я смею предположить, без опекунов и должной охраны… – Он растерянно развел руками, в то же время не без удовольствия бросая беглые взгляды на мою грудь, красиво подчеркнутую кружевным лифом платья.

Я удовлетворенно вздохнула. Пока все шло по плану. Само мое неожиданное появление здесь, да еще и в столь откровенном наряде, было рассчитано именно на то, чтобы сбить с толку и совершенно обезоружить оппонента.

Притворно улыбаясь и вовсю хлопая «невинными» глазками, я с минуту смотрела прямо на него, а затем, словно превозмогая смущение, выпалила:

– Я здесь по двум причинам, месье, и одна из них – это вы. Кажется, – тут я томно опустила взгляд и слегка приглушила голос, – вы оказались мне гораздо более небезразличны, чем я думала…

Выдержав положенную паузу для того, чтобы он успел сообразить, о чем идет речь, я вновь подняла на него глаза и чуть не расхохоталась над тем глупым выражением, которое приняло его лицо при моем «признании».

– Шанталь…

– Ах, Жюстен, по-моему, я люблю вас.

* * *

– Прошу извинить меня, друг мой, но я не могу не выразить своего крайнего неудовольствия тем, как человек вашего положения идет на поводу у какой-то пигалицы, которая еще совсем недавно была не чище мусора, валяющегося под ногами. Вы не только не протестуете против ее совершенно безумных идей, но еще и соглашаетесь принять в них самое непосредственное участие! – Де Клермонт с ненавистью проследил за краешком розового бархатного платья, исчезнувшего за массивной, обитой железом дверью.

– Вы удивитесь, мой дорогой, но я вынужден признаться, что успел довольно сильно привязаться к этой, как вы ее называете, «пигалице». Чего-чего, а здравого смысла в ее хорошенькой головке гораздо больше, чем в наших с вами, и, если ей непременно понадобился тот бродяга, о котором она прожужжала нам все уши во время вчерашнего ужина, я готов ей его предоставить, лишь бы это не шло вразрез с моими грандиозными планами, осуществление которых целиком и полностью зависит только от нее.

– Но, друг мой, соглашаясь на эту авантюру, вы автоматически записываете в ряды преступников и нас с вами. – Граф искренне не понимал мотивов, движущих сейчас его любовником. Но тот, удивленно приподняв бровь, с улыбкой заметил в ответ:

– А кто мы с вами, дорогой, если не преступники? Как по-вашему, то, что мы лжем королю, выдавая уличную бродяжку за его родственницу, это не преступление? Поверьте, то, что собираемся сделать мы, во много раз хуже и опаснее того, что происходит сейчас. Вы собственными ушами слышали волю короля: он желает, чтобы «принцесса Шанталь» была официально представлена ко двору уже через две недели, и у нас почти не остается времени на подготовку, учитывая, что перед этим ей предстоит сдать самый настоящий экзамен – встретиться лицом к лицу со своей «бабушкой», вдовствующей герцогиней д’Одемар. От того, сможет ли Роза убедить старого дракона в юбке в том, что она и есть ее внучка, зависит практически весь исход нашего дела. Протекция герцогини в данном вопросе станет гарантом того, что нас ждет успех. Надеюсь, что вы, опытный стратег и игрок в шахматы, сможете оценить предложенную мной гамбитовую ситуацию, когда для того, чтобы возвыситься и получить желаемое, я готов пойти на мелкие уступки той, от которой непосредственно и зависит наш с вами общий успех.

Потянувшись, насколько это было возможно, в тесном экипаже без каких-либо опознавательных знаков, который они велели остановить чуть подальше от кареты, на которой прибыла их воспитанница, маркиз, для удобства положив ноги на противоположное сиденье и поправив небольшую подушечку за спиной, зевая, произнес:

– Мой милый, внимательно следите за окнами, важно не пропустить условного сигнала, иначе мы рискуем провалить все дело.

Ничего не ответив, де Клермонт с задумчивым видом отвернулся к окну, внимательно глядя по сторонам. Вся эта идея была ему не по душе, но ради собственных амбиций и далеко идущих честолюбивых планов он вынужден был играть навязанную ему унизительную роль. «Но ненадолго, мои дорогие, – мысленно обратился он ко всем сразу. – Клянусь, что этот «гамбит» еще ударит рикошетом по всем тем, кто осмелился смеяться надо мной. Я буду искренне наслаждаться каждым мигом мучений, которые обрушу на ваши головы».

* * *

– Я не ослышался? Вы сказали…

– Боже! Как же здесь душно! Мне просто необходимо глотнуть свежего воздуха! – Не дожидаясь позволения, я, стремительно сорвавшись с места, метнулась к окну и рывком его распахнула. Делая вид, что глубоко дышу, я украдкой поискала глазами стоящий поодаль скромный экипаж. Встретившись взглядом с сидящим в нем пассажиром, я слегка кивнула, подавая условный сигнал. Итак, игра началась.

– Шанталь, – произнес подошедший де Кресси, все еще не верящий в услышанное и отчаянно надеющийся на подтверждение моих слов.

Ну что ж, раз ему так нужно мое признание, то он его, разумеется, получит. Повернувшись к нему, я положила ручки ему на плечи и, глядя прямо в глаза, произнесла:

– Да, месье, вы не ослышались. Я только что открыла вам свои чувства и очень надеюсь на то, что вы не посмеетесь над ними.

– Посмеюсь? Да я вне себя от счастья! Я… – Не в силах устоять перед манящим взглядом прекрасных глаз и слегка надутыми розовыми губками, так и зовущими к поцелуям, де Кресси, крепко вцепившись в мои плечи, притянул к себе и склонился к моему лицу.

Видя приближающиеся губы, я зажмурилась от отвращения, молясь про себя, чтобы он принял мою реакцию за смущение и не сорвался с крючка.

Ближе, еще ближе…

От резкого удара дверь распахнулась с такой силой, что, ударившись о стену, едва не слетела с петель. От неожиданности де Кресси выпустил меня и обернулся.

«Фуф! Пронесло!» – Я с мрачным удовлетворением наблюдала за тем, как с перекошенным от гнева лицом и с угрожающим видом, сжимая в руках трость, в помещение влетел маркиз де Розен в сопровождении графа. От внимательного взгляда моего опекуна не ускользнули ни двусмысленная поза, в которой мы перед его приходом находились, ни яркий румянец, неожиданно для меня самой ярко окрасивший мои щеки, добавляя убедительности всей игре. Держа трость наперевес, он бросился к де Кресси:

– Негодяй! Руки прочь от моей воспитанницы! Вот как вы отблагодарили нас за то, что были приняты в нашем доме!

– Месье маркиз, вы все не так поняли… – пытался было оправдаться Жюстен, но ему не дали такой возможности.

– Позор! И это представитель закона! Что скажет господин де ла Рейни, когда узнает, что вы превратили обитель порядка в бордель? – Будучи намного ниже своего противника, маркиз тем не менее весьма успешно теснил его, шаг за шагом заставляя отступать к окну.

– Господа, прошу вас, опомнитесь, – театрально заламывая руки, подала свою реплику я, на что услышала в ответ:

– Шанталь! Немедленно покиньте это помещение и ждите нас снаружи! Нам с де Клермонтом нужно кое о чем потолковать с этим человеком! – Не поворачивая головы, маркиз дал знак графу выдворить меня вон, что тот и поспешил сделать, с превеликим удовольствием вытолкав меня в коридор и захлопнув дверь прямо перед носом.

Момент был выбран весьма удачно, в это время суток караульных внутри помещений почти не было. Дежурившие в коридоре, похлеще салонных сплетниц, совершенно не обращая на меня никакого внимания, приникли к дверям в попытке подслушать разговор. Каждого интересовала выволочка, грозящая их строгому начальству. Воспользовавшись этим обстоятельством, я, подобрав юбки, направилась не к выходу на улицу, а свернула за угол, где находилась лестница, ведущая на тюремные этажи, и нос к носу столкнулась с уже давно поджидающим меня Арно.

– Священник, которому я служу, сейчас как раз занят погребальной службой, но очень скоро я ему понадоблюсь, поэтому поспешим. Хватай меня за руку, я поведу. – Он уверенно потащил меня вперед.

Я, признаюсь, мысленно подготовила себя к тому, с чем смогу столкнуться в подобном месте, но оказалось, что реальность не идет ни в какое сравнение с тем, что могло нарисовать воображение неискушенного человека. Если ад и существовал, то, поверьте, я видела его сейчас собственными глазами.

Раньше мне казалось, что на свете нет ничего страшнее смерти, однако для многих узников смерть была лучшей участью, чем заточение в Шатле. Если арестованный был в состоянии заплатить за проживание, его направляли в камеры, где заключенные могли питаться за собственный счет. Эти камеры располагались на первом этаже. Какими бы убогими и грязными они ни казались, это все же было значительно лучше, чем находиться в общей камере на полу, покрытом грязной соломой, куда набивали по сто человек; где жалкие крохи, отдаленно напоминающие еду, выдавались раз в несколько дней, и то не всем, и заключенные вынуждены были бороться друг с другом за крошечный комок непропеченного теста.

От смрада и зловония, царящих здесь, слезились глаза. Ни дневного света, ни воздуха сюда почти не проникало. Пара факелов, установленных в специальных отверстиях в стене, бросали скупой свет в коридор, где прохаживались караульные, которых сегодня, к моему удивлению, мы пока еще не встретили. Словно прочитав мои мысли, мальчишка шепнул:

– Этой ночью по приказу начальства было удавлено больше полусотни заключенных, сейчас караульные заняты их погребением.

Боже! Как подобное вообще возможно? Человеческая жизнь в этих стенах не стоила и ломаного гроша. Ради собственной наживы, для того чтобы прибрать к рукам выделенные на заключенных деньги, полицейские безжалостно их истребляли, словно это были не люди, а скот.

Единственное, что не давало мне плюнуть на все и бежать отсюда сломя голову, – это надежда найти Клода, которая становилась все призрачней по мере того, как мы продвигались вглубь.

В конечном счете мы остановились возле одной из камер. Темнота не позволяла определить, насколько большой она была. Выпустив мою руку, Арно, прижавшись к решетке, вполголоса позвал:

– Клод! Клод Люпен, это я, Арно, отзовись.

Сначала ничего не было слышно, но вот послышались тяжелый шорох и дребезжание тянущейся цепи, а затем в решетку с внутренней стороны впились чьи-то грязные пальцы, а знакомый и такой родной голос произнес:

– Я здесь, Арно. Роза?!

Глава 12

– Я вас уверяю, маркиз, что отношусь к вашей воспитаннице со всем уважением и намерения мои, поверьте, самые что ни на есть серьезные.

– Замолчите, глупец! Вы и понятия не имеете, о чем говорите. Что вам известно о ней? Знаете ли, кто она? Кем были ее родители? Имеете ли представление, почему мы с графом, бросив все свои дела, вынуждены как зеницу ока стеречь и оберегать ее от всех и вся? Не знаете? Дорогой мой де Кресси, вам и не вообразить, в какую петлю вы едва не всунули свою голову.

– Вы говорите загадками, месье. Клянусь, что не понял ни слова из того, что вы только что сказали. Почему желание жениться на мадемуазель Шанталь должно привести к столь печальным последствиям? Разве сбыть ее с рук не было бы в первую очередь выгодно для вас?

– Да потому, несчастный вы человек, что она вовсе не та, за кого все ее принимают.

– Не та? Объяснитесь же, в конце концов! – Де Кресси начал терять терпение.

– Вы действительно хотите это знать? – Маркиз уселся на один из стоящих стульев, жестом предлагая де Кресси сделать то же самое. Дождавшись, когда тот сядет, он наклонился вперед и доверительным шепотом произнес:

– То, что я вам сейчас открою, не должно покинуть этих стен, и поверьте, что в данном случае не знать всей правды было бы гораздо полезнее для вашего здоровья. Впрочем, вы сами напросились. Так знайте же, что настоящее имя объекта вашего обожания, шевалье, ее королевское высочество принцесса Боравии Шанталь Баттиани, дочь погибшего Максимилиана Первого и Клоранс д’Арси – кузины французского короля, носящей в девичестве титул герцогини д’Одемар. В действительности опекуном Шанталь являюсь не я, а наш августейший монарх Людовик Четырнадцатый.

– Что?!

* * *

– Клод! Господи, я не могу поверить. Ты жив! Я до последней секунды была уверена, что негодяй Арно обманул меня!

Рядом раздалось возмущенное фырканье: мальчишка оскорбился моим недоверием. А что я должна была думать? После всех своих злоключений слепо доверять кому-либо довольно трудно. Впрочем, я рада, что на этот раз ошиблась.

Дрожащими от волнения руками я сжала ледяные пальцы Клода, желая передать ему хоть немного своего тепла:

– Клод… – Я и не осознавала, что плачу, пока не услышала тихое:

– Не надо, девочка, не смей, слышишь? Я не стою ни единой твоей слезинки.

Какая глупость! Он и понятия не имел, как много значит для меня. Правда, сейчас был не самый подходящий момент для откровений, так как здесь в любой момент могли появиться караульные. Нужно было торопиться.

– То, чего ты стоишь, дружок, мы обсудим позже, – чуть грубовато ответила я. Вытащив из-за корсажа маленький пузырек, я вложила его в руки Клода, придвинувшись совсем близко к решетке, и, понизив голос, произнесла:

– Времени почти нет, поэтому запоминай с первого раза. В этом флаконе экстракт мыльного корня. Набери его в рот, но не глотай. При соприкосновении со слюной он начнет создавать очень сильную пену…

Договорить я не успела. В конце коридора, там, откуда мы пришли, послышались тяжелые шаги солдатских сапог и мужские голоса. Теперь или никогда!

– Пей! – велела я Клоду и, не обращая внимания на грязь, рухнула на колени возле решетки, безнадежно приведя в полнейшую негодность надетый на мне шедевр портновского искусства. – Нужно, чтобы ты умер, понял?

Голоса приближались. Повиснув на прутьях решетки, я завизжала, как резаная, привлекая внимание караульных. Уловив краем глаза, как рядом со мной от неожиданности подпрыгнул Арно, я едва не расхохоталась и этим чуть не испортила все дело. К счастью, мне удалось вовремя собраться и продолжить вопить.

Не прошло и пары мгновений, как к нам подбежали двое охранников с округлившимися от удивления глазами, безуспешно пытающихся понять, кто я такая и как здесь очутилась. Сделав вид, что только что их заметила, я заголосила:

– Слава богу, что вы здесь! Помогите! Этот несчастный умирает!

По-прежнему ничего не понимая, эти двое, тупо переглянувшись между собой, продолжили топтаться на месте.

– Что же вы стоите? Человек умирает! Позовите врача! Позовите священника! Помогите ему!

Наконец один из охранников додумался снять с противоположной стены факел и осветить лицо «умирающего». Когда я увидела, в каком плачевном состоянии находится Клод, то в дальнейшем притворстве уже не стало никакой необходимости: подбородок задрожал, а мои рыдания теперь были совершенно искренними. Передо мной был уже не тот старый солдат, которого до смерти боялись головорезы Фонтаны. Покрытый c ног до головы коркой из грязи и засохшей крови, исхудавший донельзя и с заросшим лицом, он представлял поистине ужасающее зрелище. Ввалившиеся глаза напоминали два черных колодца, в которые без содрогания и взглянуть было невозможно. Но самым страшным был вид обильной пены, которая, пузырясь, выходила у него изо рта.

– О боже! Что это с ним? – воскликнул один из солдат, даже не делая попыток приблизиться, видимо опасаясь, что недуг может оказаться заразным.

Раздраженная тем, что, кроме этих двух болванов, никто больше не появился, я удвоила старания и заголосила еще громче.

На этот раз меня услышали. Послышался топот множества ног, и нас окружила толпа людей.

– Что происходит? Мадемуазель, что вы здесь делаете? – рядом опустился де Кресси.

Продолжая рыдать, я бросилась ему на грудь:

– Ах, Жюстен, какое счастье, что вы пришли! Мне так страшно! Я хотела выйти во двор, но заблудилась и попала сюда. Здесь было очень темно, и мне стало страшно. А потом… – продолжала всхлипывать я, все теснее прижимаясь к мужчине, который все больше терял голову от подобной близости, – потом я услышала протяжный стон. Тот человек, – я указала пальцем на Клода, – он умолял о помощи, но ему никто не помог. Это так ужасно! Охранники и пальцем не пошевелили, чтобы позвать врача и спасти его. Теперь же он умер, и его смерть на нашей совести.

– Ну почему же на нашей, дорогая? Он был болен, это вполне естественно для подобного места.

– Ах, месье, не утешайте меня попусту. Предсмертные хрипы и лицо этого человека будут преследовать меня до самой смерти. Хотя… – Приподнявшись с его плеча, я оглянулась на маркиза, стоявшего рядом, мысленно ища его поддержки, а потом, снова переведя взгляд на де Кресси, промолвила: – Жюстен, помогите хоть немного облегчить тяжесть на моем сердце. Прошу вас, не откажите в единственной просьбе, с которой я к вам обращаюсь. – Мой умоляющий взгляд не позволял ему опустить глаза.

Все еще под впечатлением от откровений, которые ему поведал де Розен, и млея от осознания того, что держит меня в своих объятиях, де Кресси поспешил пообещать:

– Все, что пожелаете, мадемуазель, лишь бы осушить ваши слезы и вернуть улыбку прекрасным глазам.

Ну что же, момент настал. Глубоко вздохнув, я взмолилась:

– Господа, я не смогла спасти жизнь этому несчастному, так позвольте мне хотя бы позаботиться о его погребении.

– Мадемуазель, опомнитесь, он был обыкновенным преступником, которых здесь сотни. Каждый день нам приходится кого-нибудь хоронить, так что не забивайте этим свою хорошенькую головку.

– Вы неправы, Жюстен. Этот человек умер фактически у меня на руках, и боюсь, что каждую ночь его лицо будет преследовать меня в кошмарах.

– Она права, шевалье, – поспешил вмешаться де Розен, верно истолковавший мой знак, – ведь, в конце концов, это всего лишь пустяк, но только задумайтесь, как много выгоды он может принести, – последние слова он произнес с легким нажимом, намекая на недавно состоявшийся между ними разговор.

Уж не знаю, любовь ли была всему виной либо выгода, на которую рассчитывал честолюбивый помощник начальника полиции, но после некоторого раздумья, во время которого он внимательно следил за выражением моего лица, де Кресси коротко велел своим людям:

– Разбить цепи и отнести умершего к экипажу, на котором приехала мадемуазель. Успокойтесь, сударыня, – обратился он ко мне, – видеть слезы на вашем прекрасном лице выше моих сил. Служить вашему вы… – Он осекся, поняв, что сболтнул лишнее. Бросив беглый взгляд на возмущенно зашипевшего де Розена, он поспешил исправиться: – Служить вам, дорогая, отныне единственное мое желание.

Так, все понятно. Маркиз рассказал незадачливому ухажеру о том, кто я на самом деле, и, наверняка посулив невиданную выгоду, сумел перетянуть на нашу сторону. Что ж, иметь в союзниках полицейского – не самая плохая идея. В будущем он может оказаться весьма и весьма полезным.

Взяв де Кресси за руки, я крепко их пожала:

– Благодарю вас, Жюстен! Клянусь, что никогда не забуду того, что вы для меня сделали. Велите солдатам просто снять цепи, а об остальном позаботятся мои слуги.

Опираясь на протянутую руку новообретенного союзника, я осторожно поднялась. Поддерживаемая заботливой рукой де Кресси, я в сопровождении ни на шаг не отстающих от нас Арно с де Розеном осторожно двинулись в сторону выхода.

Молясь, чтобы наш обман случайно не раскрылся, я поспешила распрощаться с поклонником, решившим проводить меня до самой кареты, и, велев гнать домой, с облегчением откинулась на спинку сиденья:

– Можешь воскреснуть, Клод. – Я ободряюще улыбнулась другу, пытающемуся с помощью неизвестно каким образом проникшего внутрь Арно подняться на сиденье. – Добро пожаловать на свободу!

* * *

Этим прохладным осенним вечером, когда почтенные горожане уже давно почивали в своих кроватях, весь аристократический свет Парижа собрался в отеле Сагонь, который располагался на улице Турнелль в доме № 36, принадлежащем знаменитейшей куртизанке Нинон де Ланкло.

Ее литературные вечера уже давно стали синонимом престижа, и каждый уважающий себя дворянин, мечтающий прослыть человеком образованным и следующим моде, считал своим непременным долгом посетить очередной организованный ею прием, где мог получить возможность одним из первых услышать новую остроумную басню, вышедшую из-под пера Жана де Лафонтена, или отрывок нового шедевра, написанного придворным композитором Жан-Батистом Люлли.

К услугам тех, кого искусство интересовало в гораздо меньшей степени, были отведены отдельные столики, за которыми они могли скоротать вечер в приятной компании единомышленников за карточной игрой. Баталии, разыгрывающиеся за такими столиками, нередко приводили к краху и потере состояния одних и к обогащению других.

Для тех же, кого в равной степени не интересовали ни поэзия, ни карты, предоставлялась возможность пофлиртовать во время танцев с хорошенькими гостьями хозяйки, в которых, к счастью, никогда не было недостатка.

Сегодня по обыкновению обходящая гостей хозяйка салона была хороша как никогда. Голубоглазая брюнетка, в свои пятьдесят девять лет имеющая прекрасный цвет лица без единой морщинки и роскошные волосы без всякой седины, по-прежнему считалась одной из самых красивых и желанных женщин своей эпохи. С восхитительными зубами и очаровательной улыбкой, Нинон держалась с необыкновенным благородством, обладая поразительной грацией манер. Бывшая куртизанка, обладающая баснословным состоянием, она никогда не дарила свою любовь за деньги, принимая в подарок лишь цветы. Руководствуясь чувствами, а не расчетом и корыстью, она в свое время отвергла предложение самого кардинала Ришелье, который однажды предложил в качестве оплаты за проведенную с ней ночь пятьдесят тысяч франков, гордо заявив в ответ: «Я отдаюсь, но не продаюсь, ваше высокопреосвященство!»

Будучи высокообразованной женщиной, она уже давно снискала славу главного критика парижского высшего общества, которое откровенно побаивалось острот прекрасной куртизанки. Поговаривали, что сам Людовик XIV, которому подробно докладывали о всевозможных событиях в его королевстве, частенько интересовался: «А что сказала по этому поводу Нинон?»

И даже тогда, когда мадам де Ментенон, желая угодить королю, предложила ей место при дворе, «царица куртизанок» просто ответила: «При дворе надо быть двуличной и иметь раздвоенный язык, а мне уже поздно учиться лицемерию…» Позднее эту фразу не цитировал разве что немой.

Заметив сидящего в стороне от остальных симпатичного молодого человека, лениво поигрывающего кисточкой, свисающей с перевязи, Нинон, подхватив с подноса наполненный вином бокал, игривой походкой подошла к нему:

– Дорогой де Ламмер, вы снова скучаете? Неужели столь блестящее общество, собравшееся нынче вечером, не способно развеять вашу хандру? – Изящным жестом она протянула ему бокал, который он поспешил одним залпом опрокинуть в себя, чем вызвал легкий смех хозяйки.

– Ну же, дорогой Ренард, поделитесь со старым другом своими невзгодами. Отчего столь знатный и привлекательный молодой человек выглядит так, будто выпил целую бочку уксуса? Хотя нет, дайте я угадаю… Готова побиться об заклад, что ваша матушка снова подняла вопрос о женитьбе. Я права?

Два ярко-красных пятна, выступивших на щеках графа, лучше любых слов подтвердили ее догадку. Когда-то они были любовниками. Покоренная красотой и пылкостью тринадцатилетнего Ренарда, Нинон взяла на себя обучение юноши таинственной науке любви.