Читать книгу "Шанталь"

Глава 14

Осторожно ступив на мостовую, я чуть откинула капюшон подбитого мехом плаща и огляделась. Привратник, по приказу маркиза отправившийся докладывать о нашем визите, оставил массивные ворота запертыми. С внезапно сковавшей меня робостью я осторожно приблизилась к ним и, крепко вцепившись в холодные прутья, царапающие пальцы, с тревогой и волнением уставилась на величественное строение, полускрытое роскошным парком, вход в который охраняли многочисленные статуи древнегреческих богов и богинь.

В ушах, словно из густого тумана, прозвучал смутно знакомый мелодичный женский голос: «Шанталь, милая, вернись в карету. Не подобает принцессе крови простаивать у ворот, как простой крестьянке. Бабушка давно ждет нас…»

Этот голос из прошлого… Я и не думала, что когда-нибудь вновь услышу его. Он принадлежал моей матери. Мама…

– Шанталь, будьте любезны вернуться в экипаж, герцогиня ждет нас. – Слегка каркающий от простуды голос маркиза вернул меня к действительности.

Да, он прав, не стоит тянуть, пора вернуть себе свою настоящую жизнь.

У многих посетителей, впервые оказавшихся неподалеку от замка Одемар, создавалось впечатление, что это архитектурное сооружение имеет миниатюрные размеры. Однако это было лишь иллюзией, которая возникала из-за того, что фасад здания специально был сделан непривычно узким. Высота особняка, внутренний двор и многочисленные постройки, входящие в ансамбль, моментально ввергали в шок любого, вплотную приблизившегося к уютному и аккуратному замку, который поэты современности в своих одах наперебой называли дворцом.

Невероятное по красоте строение, принадлежащее семье д’Арси, напоминало своей позднеренессансной архитектурой Люксембургский дворец в Париже. Это объяснялось тем, что замок проектировал сам Саломон де Брос, еще до того, как стал настолько знаменит, что ему было доверено создать дворец, достойный самой королевы Марии Медичи, бабушки нынешнего короля, поселившейся в нем после того, как была официально удалена от двора собственным сыном – королем Людовиком XIII.

В лучах скупого утреннего солнца, решившего скрасить последние осенние деньки, построенный из белого песчаника особняк ослеплял своей торжественной белизной.

Проехав весь парк, карета остановилась у подъездной аллеи, где нас уже дожидались четверо чуть запыхавшихся от быстрого бега лакеев. Почти синхронно склонившись в почтительном поклоне, они молча препроводили нас в святая святых.

Подобрав юбки своего роскошного наряда, я сделала первый шаг внутрь… И все как в цветном калейдоскопе – любимой игрушке де Розена – завертелось перед глазами.

Да, я помнила это место именно таким, каким оно предстало сейчас перед моими глазами. Тот же любимый герцогиней благородный серый цвет, присутствовавший во всем убранстве замка, та же роскошная посеребренная парадная лестница, ведущая на верхние этажи, те же бархатные портьеры…

– Вот и вы, господа. Добро пожаловать в мою скромную обитель. – Из дверей гостиной величественно выплыла женщина, при взгляде на которую резко подпрыгнуло и отчаянно забилось сердце.

Бабушка… Сны, преследующие меня на протяжении всего детства, обрели знакомые, вполне осязаемые очертания. Почти забытое лицо, изборожденное глубокими морщинами, и такие знакомые добрые зеленые глаза, помутневшие и потерявшие свой блеск из-за пролитых слез по умершим родным…

Глядя на нее сейчас, я мысленно складывала воедино все части головоломки, долгие годы казавшейся мне неразрешимой. А ответ, оказывается, всегда был на поверхности, нужна была сегодняшняя встреча, чтобы расставить все по своим местам.

Несмотря на свой невысокий рост, Арабелла д’Арси своим величием подавляла любого, имевшего несчастье стоять перед ней. Я увидела, как напрягся маркиз. Сегодня ему придется в одиночку сражаться со «старой драконихой», как ее окрестила людская молва.

Граф де Клермонт, абсолютно уверенный в провале всей затеи, в самый последний момент категорически отказался сопровождать нас, объясняя это тем, что не желает быть в числе тех, кого пожилая мадам взашей вытолкает из своего дома.

Бесконечные споры, участившиеся в последнее время, внесли раскол в многолетние отношения моих «опекунов». Потерявший терпение маркиз, несмотря на простуду, так не вовремя возникшую и грозившую сорвать все планы, принял решение сопровождать меня один, не преминув перед отъездом распорядиться, чтобы к нашему возвращению граф навсегда покинул его дом.

Де Клермонт был в шоке. Не такой реакции он ожидал от всегда мягкого, как воск, маркиза. Неизвестно откуда появившаяся твердость сквозила в каждом слове и жесте де Розена, безапелляционным тоном заявившего, что не желает больше мириться с присутствием рядом с собой человека, не верящего в него и не уважающего его мнения. Не обращая внимания на вопли опального фаворита, он подхватил меня под локоток и, более не оборачиваясь, сопроводил до самой кареты.

В пути, предугадывая любые расспросы, он категорически запретил мне упоминать при нем имя графа:

– Не надо, милочка, не стоит. В любом самом важном деле половина успеха зависит от тех, кто верил в тебя, поддерживал… – Он задумчиво откинул шелковую занавеску и выглянул в окно. – Клермонт ни во что не ставит ничье мнение, кроме своего собственного. Признаюсь, мне уже давно следовало выставить этого проходимца вон, но я все как-то не решался. Теперь же, милая моя Шанталь, благодаря тебе все в нашей жизни изменится, я верю в это. Будем же держаться вместе ради той цели, к которой мы так упорно шли все эти долгие месяцы. Знай, что ты можешь целиком и полностью рассчитывать на мою поддержку. У тебя все получится, не сомневайся в этом. Просто будь сама собой и не забывай обо всех уроках, что получала от меня в последнее время.

Он похлопал меня по сложенным на коленях рукам, а мне стало жаль его. Хотелось обнять и утешить словами, способными вселить уверенность в этого маленького, но, как оказалось, такого славного и сильного духом человечка.

Как получилось, что я, совершенно не осознавая этого, безнадежно привязалась к этому снующему повсюду сгустку энергии? Желание довериться ему, рассказать обо всех возникших догадках ослепляло, но пока было еще не время. От того, каким он покажет себя на сегодняшней встрече, будет зависеть степень моего доверия, которое ему еще предстояло заслужить.

Под тяжелым испытующим взглядом, которым нас окинули, я грациозно опустилась в глубоком реверансе, в то время как де Розен, согласно придворному этикету, трижды подмел перьями своей шляпы мраморный пол.

Коротко кивнув, пожилая дама повернулась к нам спиной и, шелестя юбками, прошествовала назад в гостиную, молча предлагая нам следовать за ней. Переглянувшись между собой, мы прошествовали в роскошно обставленное просторное помещение

С тщетно скрываемым усилием опустившись в одно из обитых серебристой парчой кресел, она жестом пригласила нас сесть, дав распоряжение горничной принести ставший уже популярным, но совершенно не любимый мной горячий шоколад.

– Итак, маркиз, – тон ее голоса был таким ледяным, что я невольно поежилась, – из полученного письма я заключила, что вам удалось сделать невозможное – разыскать мою погибшую и много лет горько оплакиваемую внучку. Это она? – Не поворачивая головы в мою сторону, она сверлила взглядом моего спутника.

Судя по всему, герцогиня ни капли не сомневалась в том, что мы – очередные аферисты, пытающиеся выдать себя не за тех, кем являемся, в надежде сорвать куш в виде баснословно огромного наследства д’Арси.

– Да, мадам, – несмотря на прилагаемые усилия, голос маркиза дрожал. Впрочем, он догадался скрыть дрожь за надрывным кашлем, извинившись перед хозяйкой за свое не совсем блестящее самочувствие.

Медленно, пус [1]1
  Пус = дюйм – старин. фр. мера длины.


[Закрыть] за пусом, она оглядела меня с головы до ног, не упуская ни единой подробности. Возможно, кого-то другого и смутил бы столь пристальный взгляд, но только не меня, с каждой минутой только обретающей уверенность в своих силах. Молча я ждала ее вердикта.

– Гм, ну что же, определенного сходства вам, конечно, добиться удалось… – Тут она сделала многозначительную паузу, а затем продолжила: – Но вынуждена разрушить ваши мечты. Это, – она небрежно махнула в мою сторону, – не Шанталь!

Тяжелый вздох мгновенно растерявшегося де Розена вывел меня из того состояния шока, в который ввели слова бабушки.

Подумать только! Она даже не соизволила дать мне шанса, а сразу же вынесла приговор.

Я смотрела на такое знакомое и любимое лицо и не понимала ее реакции. Готова допустить, что в течение долгих лет ей раз за разом приходилось переживать разочарование всякий раз, когда в ее доме появлялись люди, утверждающие, что знают местонахождение ее внучки, но я – не они! Я – это я и не позволю отмахнуться от себя как от ненужной вещи.

Поникший маркиз, понявший всю бесполезность споров со старой герцогиней, принялся, бормоча извинения за беспокойство, подниматься в кресле с твердым намерением откланяться, но я жестом велела ему вернуться на место. Злость на обстоятельства придавала мне сил. Вцепившись для опоры в подлокотники кресла, в котором сидела, я, чуть наклонившись вперед, так же как еще совсем недавно делала это она сама, немигающим взглядом уставилась на свою единственную кровную родственницу.

– Вот как? И как же, позвольте полюбопытствовать, мадам, вы это сразу поняли? – От робкой почтительности, присущей воспитанным молодым особам, не осталось и следа. Я знала правду и не собиралась ни на шаг уступать своих позиций.

Серебряные брови взметнулись вверх, в глазах заплясали недобрые огоньки.

– В чем дело? Я разоблачила ложь, и у вас сразу отпала нужда изображать аристократку? Где вы подобрали эту девку, маркиз? Или же ваш титул – такая же фальшивка, как то ничтожество, которое вы притащили в мой дом? – Герцогиня поднялась с кресла. – Ваше время истекло, убирайтесь! Лакеи проводят вас до выхода.

Ничтожество?! Нет уж, извините…

Вскочив с места и уперев руки в бока, я, совершенно игнорируя пытающегося образумить меня де Розена и застывших с открытыми ртами лакеев, нависла над герцогиней. Ее величественность и грозный вид меня не пугали, я была сделана из того же теста, что и она, и сейчас собиралась продемонстрировать это во всей красе.

– Не знаю, скольких обманщиков вам пришлось вышвырнуть из дома, их судьба меня не интересует, но я – не они. Нравится вам это или нет, но я – ваша внучка, мадам, и собираюсь это доказать!

– Внучка? – Ирония, сквозившая в каждой черточке лица, в каждом звуке родного голоса, резала без ножа. – Моя внучка умерла вместе со своей матерью и погребена в часовне этого замка. Я лично оплакала и похоронила их обеих.

– Ложь! Наглая ложь, мадам, рассчитанная на тех, кому ничего не известно о произошедшем. Но мы-то с вами обе знаем, что все совсем не так!

– Не так? – Ее уничтожающий взгляд нелегко было вынести, но я уже не могла остановиться. – А как же, по-вашему, все происходило на самом деле?

– Хотите знать? Что ж, извольте. Для начала я расскажу вам то, о чем узнала от маркиза де Розена, приближенного короля, бывшего невольным свидетелем той страшной ночи. Так вот, королева Клоранс, мадам, скончалась вовсе не здесь, не в этом замке. Будучи смертельно раненной, она вместе с дочерью нашла приют в одном из монастырей под Парижем. Лежа на смертном одре, она взяла слово с приехавшего по ее просьбе французского короля, что он позаботится о ее ребенке…

– И он не смог! Стало известно, что ребенок погиб вместе с матерью!

– Да, возможно, по приказу короля об этом было объявлено во всеуслышание, чтобы обмануть следующих за ними по пятам врагов. Но ответьте честно, мадам, разве вы поверили в весь этот бред?

– Да, поверила! – Ни единый мускул не дрогнул на лице старой герцогини.

– Еще одна ложь! Каким-то образом в обход приказа короля вам удалось узнать о том, что вашу внучку тайно перевезли в монастырь кармелиток в Берри. Не пытайтесь отрицать этого, мадам! Несмотря на очень юный возраст, я хорошо запомнила свою единственную за многие годы посетительницу в сером бархатном плаще, втайне от сестер навестившую меня и угостившую засахаренными орешками! Вы думали, я вас не вспомню?

Не обращая никакого внимания на опешивший взгляд бабушки и на застывшего с открытым ртом де Розена, понятия не имевшего о том, что он сейчас слышит, я в волнении заходила по комнате.

– Да, не стану обманывать, детская память – штука сложная. Тогда я не узнала вас, принимая за добрую женщину, пожалевшую несчастную сиротку и дважды навестившую ее, – я сжала пальцами виски, так как сильное волнение спровоцировало головную боль, – и так бы и продолжала пребывать в неведении, пока год назад кто-то не попытался меня убить прямо в стенах монастыря, спалив все кругом дотла.

В потрясенных глазах пожилой женщины стояли слезы. Было в них что-то еще, но я уже настолько разошлась, что совершенно не обратила на это никакого внимания.

– Все еще не верите? Считаете меня лгуньей? Что ж, воля ваша, я уйду, но напоследок хочу, чтобы вы знали: я мечтала встретиться с вами. Я считала дни до встречи с той, кто прощал мне, трехлетнему ребенку, все шалости, которые я устраивала в тот единственный раз, когда приезжала сюда с мамой. И перед тем, как окончательно уйти из вашей жизни, хочу признаться, что это я, а не слуги изрезала ножницами ваши бархатные портьеры и я же сломала оправу ваших очков. И тот пожар в детской, Абелла, его устроила тоже я!

Я и не замечала, что плачу навзрыд, пока, переводя дыхание после монолога, не пришла в себя от собственного всхлипа. Устыдившись момента слабости, свидетелями которой стало столько людей, я, уже мало что соображающая и преследуемая единственным желанием – поскорее покинуть это место, ринулась было к выходу, когда окрик герцогини заставил меня застыть на месте:

– Шанталь, девочка моя, вернись!

Что? Я не ослышалась?

Не доверяя собственным ушам, я продолжала стоять, не решаясь обернуться.

– Шанталь!

Медленно, очень медленно, боясь надеяться, я осторожно повернулась назад и оказалась в объятьях подбежавшей ко мне женщины. Не ожидавшая ничего подобного, совершенно растерянная и подавленная, отбросив всякий стыд, я, уткнувшись носом в родное плечо, зарыдала уже в полный голос.

– Не плачь, родная! Прошу! Твоя Абелла с тобой, любовь моя. Ты больше никогда не будешь одинока!

Не знаю, сколько времени прошло, но только слезы наконец иссякли, оставляя после себя абсолютную пустоту, бессилие и жуткую головную боль. Убаюканная нежным голосом, нашептывающим мне на ухо слова утешения, и крепкими объятьями, дарящими долгожданные тепло и уют, я, сама не знаю как, провалилась в глубокий сон без сновидений.

– Абелла? – шепотом спросил начавший постепенно приходить в себя де Розен. Глядя на внушающую ему долгие годы благоговейный страх женщину, сейчас по-матерински заботливо гладящую по волосам спящую на оттоманке девушку, он не смог удержаться от иронии.

– Так звала меня только малышка Шанталь. Трехлетнему ребенку, почти не говорящему по-французски, никак не удавалось выговорить букву «р» в имени Арабелла. Но не советую вам увлекаться и следовать ее примеру. Подобные вольности прощаются только моей внучке, а не старому проныре и развратнику вроде вас, де Розен. Кстати, о развратниках… Где вы оставили своего друга, без которого, как я слышала, вы уже долгие годы нигде не появлялись?

На лице маркиза появилось выражение, будто он только что выпил бокал уксуса.

– Ох, прошу вас, мадам, не напоминать мне о грехах молодости. – Не обращая внимания на скептический смешок, неподобающий знатной даме ее ранга, де Розен продолжил: – Отныне с глупостями покончено, и вся моя дальнейшая жизнь посвящена юной принцессе. Торжественно клянусь, – он забавно прижал кулачок к правой стороне груди, в том месте, где, по его разумению, должно было находиться сердце, – что не позволю никаким личным отношениям мешать моей службе столь высокородной особе. Де Клермонт – в прошлом, где навсегда и останется. Обещаю!

Герцогиня улыбнулась. Слегка кивнув, она вновь перевела взгляд на внучку:

– Да, моя девочка сейчас как никогда нуждается в верных людях. Будем же рядом с нею всегда.

Глава 15

До даты, приуроченной королем к моему грандиозному представлению в Версальском дворце, оставались считаные дни.

Людовик спешил, и его вполне можно было понять. Приближались холода. Надо признать, что при всем своем ослепительном блеске и гротескном лоске гордость его величества Версаль, так же как и предыдущие резиденции французских королей, был начисто лишен и малейшего намека на комфорт. С первым же прохладным дуновением осени замок, как правило, тут же пустел.

Сам Людовик XIV, в детстве переживший тяготы и лишения в период противоборства действующей власти в лице матери – Анны Австрийской, поддерживающей политику кардинала Мазарини, и Фронды, пытающейся их этой власти лишить, выросший настолько неприхотливым, что порой не брезговал спать в кишащей клопами постели, также не выносил здешнего холода.

Что уж тогда говорить о простых смертных, куда менее приспособленных к специфическим условиям величественного жилища, где жуткие сквозняки, хлопая дверьми, разгуливали среди великолепных мраморных статуй, зеркал и картин?

Придворные, вынужденные мириться с капризами короля, шли на различные ухищрения, чтобы облегчить свое существование, с приходом холодов становящееся совершенно невыносимым. Оттого-то и появлялись время от времени всевозможные «грелки для рук», «грелки для ног», высокие ширмы и прочие приспособления, придуманные для того, чтобы сделать пребывание во дворце относительно терпимым. Не нарушая установленного этикета, они хоть как-то спасали от стужи.

Те из окружения короля, кому посчастливилось приобрести собственные отели вблизи королевской резиденции, считались счастливчиками, ибо у них были гораздо лучшие условия, чем у тех, кто вынужден был находиться при короле постоянно. Комнаты придворных были маленькими и тесными настолько, что головой можно было касаться потолка. Во дворце не было системы отопления, способной наполнить теплом просторные залы, и в суровые зимы там было неимоверно холодно. Порой настолько, что еда, пока ее несли через коридор, замерзала.

Обитавшие во дворце придворные пробовали согреваться по-разному: по слухам, небезызвестная маркиза де Рамбуйе, например, носила на теле медвежью шкуру; супруга маршала Люксембургского просидела как-то всю зиму в портшезе, обложившись множеством грелок; еще одна, не менее славящаяся своими экстраординарными причудами дама, рискуя основательно поджариться, зимовала весь прошлый сезон в бочке, водруженной на жаровню. Но дальше всех пошел придворный медик Шарль Делорм: он укладывался спать на сложенную из кирпичей печку, предварительно натянув на голову восемь ночных колпаков, а на ноги – несколько пар чулок и сапоги из бараньего меха.

Все это, конечно, не мешало соусам на королевском столе превращаться в желе; в графинах с вином звенели льдинки; набившийся в широкие трубы каминов снег стекал внутрь, заставляя пламя шипеть и постоянно гаснуть.

Придворные Людовика XIV жили руководствуясь мотивами, которые понять очень сложно. Известнейший моралист Жан де Лабрюйер, о котором я столько слышала от де Розена и с которым просто мечтала познакомиться, так описал однажды жизнь простого придворного при дворе короля: «Этот человек может жить в своем дворце, где есть летнее и зимнее помещение, но он предпочитает ночевать на антресолях в Лувре и Версале. Побуждает его к этому отнюдь не скромность. Покинуть двор хотя бы на короткое время – значит навсегда отказаться от него. Придворный, побывавший при дворе утром, снова возвращается туда вечером из боязни, что к утру там все переменится и о нем забудут. В этой своеобразной атмосфере, пронизанной блеском, страхом и благоговением перед своим августейшим господином, они проводят всю свою жизнь. Ничего другого для них не существует. И они готовы терпеть любые лишения, невыносимую жару и пронизывающий до костей холод, лишь бы не лишаться того, без чего попросту не смогли бы жить, – лицезреть облик своего господина».

Представление и бал должны были стать последними версальскими торжествами, прежде чем весь королевский двор переехал бы на зимовье в Тюильри или в Сен-Жермен-ан-Ле.

Разумеется, что после воссоединения с бабушкой ни о каком возвращении в дом маркиза не могло быть и речи. Мадам так прямо ему об этом и заявила. Смирившись с тем, что больше не является для меня опекуном, Розен любезно согласился быть мне просто другом и наставником в дворцовых этикетах, чтобы максимально уберечь от большинства неловких ситуаций, в которые я из-за незнания дворцового регламента вполне могла вляпаться.

Он все еще дулся на меня за то, что я столько времени водила его за нос, скрывая то, кем являюсь на самом деле. Однако мои внезапно улучшившиеся манеры все же не могли его не радовать. Их успех, как ни странно, он без лишней скромности приписывал исключительно себе, как обычно беззаботно отметая тот факт, что я могла получить их ранее, во время своей жизни в монастыре.

Избегая встреч с настойчиво ищущим его внимания де Клермонтом, де Розен с разрешения герцогини д’Одемар, а также верные Клод и Арно переехали жить в ее дом.

* * *

– Вы уже определились с выбором невесты, мой друг? – В последнее время графиня ежедневно спускалась к завтраку именно с этой фразой. Ренард болезненно поморщился. Избегать неприятной темы никак не удавалось. С трудом подавив желание разбить стоявший рядом хрустальный графин, на четверть наполненный хересом, он, не поднимая глаз от тарелки, на которой до этого разделывал аппетитного на вид каплуна, ответил:

– Нет, но, как вижу, вам доставляет удовольствие мне об этом ежедневно напоминать.

– Это лишь для вашего блага, Ренард, поверьте. Возможно, сейчас вы и не в состоянии понять всей серьезности ситуации, но уверяю вас, что иного пути нет.

– Пуля в висок, – чуть слышно пробормотал юный граф, потянувшись к графину.

– Вы что-то сказали? – Мать насмешливо приподняла брови. Было заметно, что она не воспринимает всерьез угрозы сына, считая их лишь проявлением ребячества.

– Ничего, мадам. Ровным счетом ничего из того, что вам следовало знать. – Ренард отбросил в сторону белоснежную салфетку и поднялся. – Через два дня состоится завершение сезона. По такому случаю его величество, как вам известно, дает бал. Уверен, что ни холод, ни смертельные болезни не удержат от столь знаменательного события ни одной охотницы за графским титулом. Там я и сделаю свой окончательный выбор, мадам. Надеюсь, этого обещания достаточно для того, чтобы в ближайшие два дня вы не отравляли моего существования излишними напоминаниями о том, о чем я уже давно принял решение?

– Вполне достаточно, мой мальчик. – Графиня была более чем довольна. Осталось подождать всего два дня, и больше никто из прежних кумушек не посмеет глядеть свысока ни на нее, ни на ее беспутного сына.

Пнув носком башмака ни в чем не повинный пуфик, случайно оказавшийся на его пути, Ренард де Сежен выругался. Проклятье! Все его надежды и чаяния в последнее время разбивались в прах. Плевать на постылый брак. С ним он еще как-то мог смириться, но отсутствие вестей от хорошенькой служанки трижды проклятого маркиза де Бульона просто выводило из себя. Как могло такое случиться, что никто в целом Париже о них и слыхом не слыхивал? У кого бы он ни интересовался, вплоть до девушек из салона Нинон де Ланкло, никто ничего не знал. Все лишь неопределенно пожимали плечами и глядели на него как на помешанного, когда он пытался описывать невероятную красоту простой служанки с таким нежным и поэтическим именем Роза.

«Роза! Где же ты? Вспоминаешь ли о той встрече? Клянусь, что переверну весь этот проклятый город вверх дном, но найду тебя! Ты – единственная, кто сможет облегчить мое и без того нелегкое существование, и ты нужна мне!»

* * *

Патрис стоял на капитанском мостике и, держа перед глазами подзорную трубу, тревожно всматривался в даль. Письмо, заставившее совершить столь безумный и опасный путь, не давало ему покоя. По прошествии стольких лет мечта вернуть себе все, чего его обманом лишили, заставляла раз за разом бросаться вперед.

Не единожды, находясь на волосок от смерти, он молил Господа о том, чтобы тот даровал ему жизнь, чтобы поквитаться со своими врагами, и каждый раз благодаря божьему провидению виртуозно избегал все расставленные на его пути ловушки. Все это не просто так. Выходит, Создателю угодно, чтобы Патрис по какой-то Ему одному ведомой причине оставался жив.

А теперь это письмо… Сам господин Кольбер призывал его в столицу, которую он спешно покинул пять с лишним лет тому назад. Что могло понадобиться второму по могуществу человеку во Франции от него, простого пирата, бороздящего ныне просторы Средиземного моря? Что скрывается за вежливым приглашением на тайную встречу и обещанием полнейшей безопасности и сохранности его жизни?

– Земля, капитан! Мы приближаемся. Велите вести судно прямо в порт?

– Нет, Саид, – свернув трубу, Патрис спустился с мостика и похлопал своего помощника по плечу, – в порт мы не пойдем. Здесь неподалеку должна быть крошечная бухта. Бросим якорь недалеко от нее и будем ждать. До тех пор, пока не получим соответствующего подтверждения, пусть никто из команды не покидает судна.

– Будет исполнено, раис! – Саид щелкнул каблуками. – Только скажите, вы уверены, что человеку, написавшему то письмо, можно доверять? Не окажется ли это ловушкой, чтобы вернуть вас на родину и повесить?

– Не знаю, – кобальтово-синие, как и у всех представителей рода де Сежен, глаза Патриса блеснули, – Кольбер – птица слишком высокого полета, славящийся своими невероятными сделками. Ему наверняка что-то понадобилось от меня, раз он намекнул, что готов выбить помилование от имени короля и возвращение титула графа де Ламмер.

– Тогда в путь, капитан, – Саид преданно улыбнулся человеку, которому был обязан всем, – не будем заставлять этого большого человека ждать.

– В путь, Саид. Сердце подсказывает, что должно произойти что-то очень важное. Поспешим.

* * *

Версаль! Разве могло что-то в мире сравниться по своей утонченной красоте с этой бесценной жемчужиной в короне великого французского монарха? Строящийся долгие годы, в течение которых королю, равно как и его придворным, приходилось жить в буквальном смысле посреди огромной стройки, сей шедевр архитектурного искусства поражал воображение каждого, кому когда-либо посчастливилось побывать в нем.

Министры и государственные секретари в один голос уговаривали короля отменить приказ о переселении, поскольку это поначалу влекло за собой определенные неудобства. Но Людовик был непреклонен, он слишком долго шел к своей мечте.

А все началось с того злосчастного приема, который устроил в своем новом роскошном дворце Во-ле-Виконт, тогдашний суперинтендант финансов, всесильный и могущественный, как всем казалось, мессир Николя Фуке. Хвастаясь баснословным богатством, министр и представить себе не мог, что сможет вызвать жгучую зависть у своего государя.

Решив, что негоже министру жить роскошнее короля, Людовик решил возвести для себя новый дворец. Он нанял ту же команду мастеров, которая занималась строительством дворца Во-ле-Виконт: архитектора Луи Лево, художника Шарля Лебрена, ландшафтного архитектора Андре Ленотра, – и приказал им возвести нечто такое, что должно было превзойти по роскоши и размеру дворец Во-ле-Виконт в добрую сотню раз. По завершении строительства Версальский дворец стал апофеозом потворства прихотям короля, возвеличившего свою особу и сравнивающего себя с небесным светилом – солнцем.

– Шанталь, будьте благоразумны, перестаньте вести себя как неразумное дитя и закройте, наконец, створки. От ледяного воздуха у меня все кости разболелись. – Я улыбнулась на ворчанье бабушки и еле заставила себя оторваться от окна.

Множество террас, понижающихся по мере удаления от дворца, клумбы, газоны, оранжереи, бассейны, а также многочисленные скульптуры являли собой невероятно гармоничное продолжение дворцовой архитектуры, как и знаменитые версальские фонтаны, создания Франсуа Франсина: фонтан Латоны, бассейн Аполлона, Водяная аллея, Обелиск, Колоннада. Видя их издалека, я еле заставляла себя усидеть на месте, а не броситься рассматривать вблизи. После того как де Розен рассказал мне забавную историю, связанную с ними, мне просто не терпелось увидеть все собственными глазами.

А дело было в том, что в Париже, как многим известно, были весьма скудные запасы пресной воды. Так как наличие огромных фонтанов подразумевало просто невероятные расходы воды, проектировщики решили проблему дефицита несколько своеобразным способом.

Собственно, речь шла о таком способе подачи воды, чтобы у царственного хозяина создавалось впечатление бесперебойной работы фонтанов. «Если его величество появится со стороны пруда, воду следует подать в Пирамиду, на Водяную аллею и в Дракона. Необходимо принять все меры, чтобы они били наилучшим образом, пока находятся в поле зрения короля».

Убедившись, что его величество скрылся из виду, мальчик, дежуривший у Пирамиды, должен был оставить здесь лишь столько воды, чтобы ее хватило на «водяное полотнище». Когда король, поднимаясь из нижнего парка, идет ко дворцу по аллее вдоль «Зеленого ковра», должны бить все струи – от фонтана Аполлона до фонтана Латоны. Причем настоятельно рекомендовалось «начать пускать воду раньше, чем он может это увидеть, и не останавливать ее, даже если он уже прошел. Закрыть все краны следовало лишь тогда, когда он вернулся в замок».

Интересно, догадывался ли его величество об уловках придворных? Не думаю, ибо стал бы монарх так издеваться над несчастным людом?

Чем ближе становился дворец, тем большее восхищение вызывал. Внутреннее убранство дворца ни в чем не уступало его внешнему виду, приводя всякого, кто впервые здесь оказывался, в неописуемый восторг: картины и зеркала, хрусталь баккара и венецианское стекло, китайский фарфор и персидские ковры, величественные колонны и золотая лепнина… Челюсть просто не выдерживала созерцания подобной роскоши, ежесекундно грозя окончательно съехать вниз.

Следуя программе, сначала была официальная часть приема. Сидя на троне, великий монарх принимал верительные грамоты от иностранных послов и богатейшие дары со всех уголков света, которые они привозили ему в дар от своих повелителей. Не смевшие сидеть в присутствии короля, придворные были вынуждены часами простаивать вдоль колонн, терпеливо ожидая завершения приема.