Читать книгу "Страж мертвеца"

2

События, которые привели к этой «дуэли в темноте», были довольно несложны. Однажды вечером трое молодых людей сидели в тихом уголке на веранде гостиницы в Маршалле, курили и обсуждали вопросы, которыми, естественно, должны были интересоваться трое образованных молодых провинциалов-южан. Это были Кинг, Санчер и Россер. Недалеко от них, прислушиваясь к их беседе, но не принимая в ней участия, сидел четвертый человек. Молодые люди были с ним незнакомы. Они знали только, что он приехал уже под вечер в дилижансе и записался в книге для приезжающих под именем Роберта Гроссмита. Никто не видел, чтобы он говорил с кем-нибудь, кроме конторщика гостиницы.

Незнакомец, по-видимому, питал чрезвычайное пристрастие к собственному обществу или, как выразился о нем сотрудник газеты «Вперед», был «чрезвычайно привержен к дурной компании». Но следует сказать в пользу незнакомца, что искомый сотрудник отличался чересчур общительным характером, чтоб правильно судить о человеке, одаренном противоположным свойством; кроме того, незнакомец отчасти задел его, отказавшись дать ему «интервью».

– Я ненавижу какое бы то ни было уродство в женщине, – сказал Кинг, – безразлично, прирожденное ли оно или благоприобретенное. Я убежден, что каждый физический недостаток связан с соответствующим умственным или моральным дефектом.

– Из этого следует, – сказал серьезным тоном Россер, – что дама, страдающая отсутствием носа, должна была бы убедиться, что стать миссис Кинг было бы для нее нелегкой задачей.

– Вы можете шутить сколько угодно, – последовал ответ Кинга, – но, серьезно, я когда-то отказался от брака с очаровательной девушкой, потому что я случайно узнал, что ей ампутировали палец на ноге. Я поступил зверски – не спорю, – но, если б я женился на ней, я был бы и сам несчастным, и сделал бы такой же несчастной и ее.

– Что ж, – сказал, усмехнувшись, Санчер, – выйдя замуж за джентльмена с более либеральными взглядами, она отделалась только перерезанным горлом.

– А! Так вы знаете, кого я имел в виду? Совершенно верно! Она потом вышла замуж за Ментона… Но я не очень-то уверен в широте его взглядов. Я допускаю, что он, может быть, именно потому и перерезал ей горло, что сделал это открытие: узнал, что ей не хватает этого лучшего украшения женщины – среднего пальца правой ноги.

– Посмотрите-ка на этого типа, – сказал тихим голосом Россер, пристально смотря на незнакомца.

Неизвестный джентльмен, по-видимому, жадно прислушивался к разговору.

– Черт знает какое нахальство! – прошептал Кинг. – Что нам делать?

– Нет ничего более простого, – ответил Россер, вставая. – Сэр, – продолжал он, обращаясь к незнакомцу, – я думаю, что вам не мешало бы отодвинуть ваш стул на противоположный конец веранды. Общество джентльменов, вероятно, для вас дело непривычное.

Незнакомец вскочил и направился к ним со сжатыми кулаками; лицо его побледнело от гнева. Все встали. Санчер продвинулся между противниками.

– Вы поступили необдуманно и несправедливо, – сказал он Россеру. – Этот джентльмен ничем не заслужил такого обращения.

Но Россер не хотел взять свои слова обратно, и, согласно обычаям Юга и эпохи, эта ссора могла иметь только один исход.

– Я требую удовлетворения, – сказал незнакомец, несколько успокоившись. – У меня здесь совсем нет знакомых. Может быть, вы, сэр, – прибавил он с поклоном в сторону Санчера, – любезно согласитесь быть моим представителем в этом деле?

Санчер, надо признаться, принял на себя предложенные ему обязанности довольно неохотно, так как ни внешность, ни манеры незнакомца не внушали ему никакой симпатии.

Кинг, который в течение всей этой сцены не спускал глаз с незнакомца и не проронил ни слова, кивком головы согласился действовать от имени Россера, и в результате, когда главные участники инцидента удалились, секунданты устроили совещание и назначили дуэль на следующий вечер.

Условия, которые они выработали, нам уже известны: дуэль на ножах в темной комнате. Такой род поединков был в те времена довольно обычным явлением в юго-западных штатах. Мы увидим, какой тонкий слой «рыцарства» покрывал основную грубость «кодекса чести», разрешавшего подобные поединки.

3

В блеске летнего полдня старый ментоновский дом изменял своим традициям. Он был на земле и земным. Солнце ласкало его горячо и нежно, очевидно и не подозревая о его дурной репутации. Зелень, покрывавшая все пространство перед его фасадом, казалось, росла не в беспорядке, но в естественном, радостном изобилии, и сорные травы расцветали, как цветы. Перегруженные очаровательной светотенью и населенные птицами с приятными голосами, заброшенные тенистые деревья уже не старались убежать, но благоговейно склонялись под своим грузом солнца и песен. Даже лишенные стекол окна в верхнем этаже приобрели спокойное и довольное выражение благодаря свету внутри дома. Горячие лучи плясали по каменистым полам с живым трепетом, несовместимым с серьезностью, которая является неотъемлемым атрибутом «сверхъестественного».

Вот в каком виде представился пустующий дом шерифу Адамсу и двум другим мужчинам, которые приехали из Маршалла посмотреть на него. Один из этих мужчин был мистер Кинг, помощник шерифа, другой, по фамилии Брюэр, был братом покойной миссис Ментон. В силу закона штата по отношению к имуществу, покинутому владельцем, местопребывание которого не может быть установлено, шериф являлся законным охранителем ментоновской фермы со всеми принадлежащими ей угодьями.

Сейчас он приехал по приказу суда, в который мистер Брюэр подал заявление о введении его в права наследства после покойной сестры. По случайному совпадению это посещение пришлось как раз на следующий день после той ночи, когда помощник шерифа Кинг отпер дверь этого дома для другой и совершенно непохожей цели.

Теперь он явился сюда не по собственному желанию: ему было приказано сопровождать своего начальника, и в ту минуту он не нашел ничего лучшего, как симулировать полную готовность. Он, собственно, и так собирался поехать сюда, но в совсем другом обществе.

Небрежно открыв входную дверь, которая, к его удивлению, оказалась незапертой, шериф с изумлением увидел на полу коридора беспорядочную кучу мужской одежды.

После осмотра оказалось, что она состояла из двух шляп и такого же количества пиджаков, жилетов и галстуков; все это было новое и в полной сохранности, если не считать, что вещи были запачканы пылью, в которой они валялись. Мистер Брюэр был удивлен не менее шерифа, а мистер Кинг… Но не будем говорить о чувствах мистера Кинга.

Шериф, сильно заинтересованный оборотом, который приняло дело, отпер и распахнул дверь в комнату направо, и все трое вошли.

Комната была, по-видимому, пуста… Но нет! Когда их глаза привыкли к тусклому свету, они заметили в дальнем углу стены очертания чего-то лежащего на полу.

Это была человеческая фигура – мужчина, скорчившийся и забившийся в угол. Что-то в его позе заставило вошедших остановиться, едва они переступили через порог.

Фигура выступала все яснее. Человек стоял, опустившись на одно колено и прислонившись спиной к углу; голова его ушла в плечи почти до ушей; он закрыл лицо руками, ладонями наружу, причем пальцы его были растопырены и скрючены, как когти; бледное лицо, откинутое на судорожно напряженной шее, выражало непередаваемый ужас; рот был полуоткрыт, глаза вылезали из орбит. Он был мертв. Кроме ножа, очевидно выпавшего из его руки и валявшегося около него на полу, в комнате не было ни одного предмета.

В густой пыли, покрывавшей пол, виднелись беспорядочные следы шагов около двери и вдоль примыкающей к ней стены. Вдоль одной из смежных стен, мимо заколоченных окон, также тянулся след, который оставил сам человек, пробираясь в угол.

Шериф и его спутники, направляясь к трупу, инстинктивно пошли по тем же следам. Шериф дотронулся до одной из откинутых рук мертвеца: она оказалась твердой, как железо, и, когда шериф легонько потянул ее, все тело подалось вперед, не изменив положения своих частей. Брюэр, бледный от ужаса, упорно вглядывался в искаженное лицо.

– Боже милостивый! – неожиданно вскрикнул он. – Это Ментон!

– Вы правы, – сказал Кинг, стараясь казаться спокойным. – Я знал Ментона. Он прежде носил бороду и длинные волосы, но это он.

Он мог бы прибавить: «Я узнал его, когда он вызвал Россера на дуэль. Я сказал Россеру и Санчеру, кто он, прежде чем мы вовлекли его в эту чудовищную западню. Когда Россер ушел из этой темной комнаты вслед за нами, забыв от волнения свою брошенную в коридоре одежду, и уехал с нами в одной рубашке, – мы в течение всей этой истории знали, что имеем дело с Ментоном – убийцей и трусом!»

Но мистер Кинг не сказал ничего подобного. Он только напрягал все свои умственные способности, чтоб проникнуть в тайну смерти этого человека.

Было совершенно ясно, что Ментон так и не двинулся из угла, указанного ему секундантами; его поза не была ни позой нападения, ни позой защиты; он выронил свое оружие и, очевидно, умер только от страха перед чем-то, что он увидел. Может быть, он увидел, этот трус, женщину с недостающим средним пальцем на правой ноге.

Галлюцинация Стэли Флеминга [35]35
  © Перевод. Л. Мотылев.


[Закрыть]

Из двоих собеседников один был пациент, другой – врач.

– Хоть я и послал за вами, доктор, – сказал пациент, – мне не очень-то верится, что вы в состоянии мне помочь. Может быть, вы знаете хорошего психиатра? Похоже, я слегка того.

– По вашему виду не скажешь, – заметил врач.

– Но посудите сами: меня преследуют галлюцинации. Ночь за ночью я просыпаюсь и вижу в своей комнате большого черного ньюфаундленда с белой передней лапой. Сидит и глаз с меня не сводит.

– Вы говорите, просыпаетесь. А вы уверены? За галлюцинации часто принимают обычные сновидения.

– Да нет, безусловно, просыпаюсь. Потом лежу, иной раз долго, и смотрю на собаку в упор, как она на меня, – я всегда оставляю горящий ночник. Когда терпение мое кончается, я сажусь в постели – и собаки как не бывало!

– Хм, хм. А как она на вас смотрит?

– Злобно. Разумеется, я знаю, что у животного в неподвижном состоянии, если оно настоящее, а не нарисованное, выражение глаз всегда одно и то же. Но ведь это не животное, а выдумка, химера. Согласитесь, ньюфаундленды выглядят довольно добродушно. А этот явно не такой, как все.

– От моего диагноза пользы было бы мало. Я не ветеринар.

Врач засмеялся над своей собственной шуткой, но, смеясь, непрерывно косил глаз на пациента. Вдруг он сказал:

– Флеминг, собака, как вы ее описали, напоминает собаку покойного Отуэлла Бартона.

Флеминг приподнялся в кресле, потом снова сел, пытаясь сохранить равнодушный вид.

– Я знал Бартона, – сказал он. – Припоминается… Газеты, кажется, писали… Не было ли в его смерти чего-нибудь подозрительного?

Врач теперь испытующе смотрел пациенту прямо в глаза. Он ответил:

– Три года назад тело Отуэлла Бартона, вашего старого недруга, было найдено в лесу неподалеку от его дома – и от вашего тоже. Он был заколот. Никаких улик не обнаружили и никого не арестовали. У разных людей возникали разные версии. Были и у меня кое-какие догадки. А у вас?

– У меня? Бог с вами, да что я мог об этом знать? Вы же помните, почти сразу после его смерти я уехал в Европу – нет, пожалуй, я уехал чуть погодя и вернулся всего несколько недель назад, – откуда у меня возьмутся догадки? По правде говоря, у меня все это из головы вылетело. Так что же насчет собаки?

– Она первая отыскала тело. И сдохла от голода на его могиле.

Мы не знаем, что за непреложный закон управляет «случайными совпадениями». И Стэли Флеминг не знал, иначе он не вскочил бы как ошпаренный, когда через открытое окно с вечерним дуновением до него донесся далекий заунывный вой собаки. Под пристальным взглядом врача он стал расхаживать взад и вперед по комнате; вдруг, резко остановившись прямо перед ним, он чуть ли не закричал:

– Какое все это имеет отношение к моей болезни, доктор Холдермен? Вы что, забыли, зачем приглашены?

Врач встал, положил руку пациенту на плечо и мягко сказал:

– Простите меня. Я не могу поставить диагноз сразу – надеюсь, завтра все прояснится. Ложитесь-ка спать да оставьте дверь незапертой. Я посижу тут ночь, полистаю ваши книги. Вы сможете в случае чего позвать меня, не вставая?

– Да, тут есть электрический звонок.

– Прекрасно. Если что-нибудь вас потревожит, нажмите кнопку, но не садитесь. Спокойной ночи.

Уютно устроившись в кресле, доктор вперил взгляд в тлеющие угли и глубоко, надолго задумался; впрочем, ничего существенного он, по всей видимости, не надумал, ибо то и дело вставал, открывал дверь, ведущую на лестницу, внимательно вслушивался и затем вновь усаживался в кресло. Но спустя некоторое время его сморил сон, и очнулся он уже после полуночи. Он поворошил угли в камине, взял со стола книгу, посмотрел название. Это были «Размышления» Деннекера. Он открыл том наудачу и прочел следующее:

«Поелику волею Божией всякая плоть заключает в себе дух и посему обладает духовной силой, также и дух наделен плотскою силой, даже когда он покинул плоть и обитает наособицу, доказательством чему служат многие злодейства, совершаемые привидениями и лемурами. Иные полагают даже, что злой дух не в одном человеческом, но и в зверином облике обитать может, и…»

Чтение прервал громкий удар, потрясший весь дом, словно упало что-то тяжелое. Врач отбросил книгу, выбежал из комнаты и ринулся вверх по лестнице в спальню Флеминга. Он толкнул дверь, но она, вопреки его указанию, была заперта. Он налег на нее плечом с такой силой, что она распахнулась. На полу рядом с измятой постелью в ночной пижаме лежал Флеминг и корчился в последних судорогах.

Доктор приподнял голову умирающего и увидел рану на шее.

– Я обязан был это предвидеть, – сказал он вслух, полагая, что Флеминг наложил на себя руки.

Посмертное же обследование обнаружило явственные следы звериных клыков, разорвавших яремную вену. Но зверя-то никакого не было…

Часы Джона Бартайна [36]36
  © Перевод. Л. Мотылев.


[Закрыть]

История, рассказанная врачом

– Точное время? Господи, да на что оно вам сдалось? Сейчас примерно… Да бросьте, экая важность. Ясно, что время позднее – чего вам еще? Впрочем, если вам надо поставить часы, возьмите и посмотрите сами.

С этими словами он снял свои тяжеленные старинные часы с цепочки и подал мне, после чего повернулся, прошел через всю комнату к книжным полкам и вперил взгляд в корешки. Его мрачная нервозность удивила меня – я не находил для нее причины. Поставив по его часам свои, я подошел к нему и поблагодарил.

Когда он брал у меня часы и вновь прикреплял к цепочке, руки у него ходуном ходили. Гордясь своим тактом и находчивостью, я небрежной походкой направился к буфету, плеснул себе бренди и разбавил водой; затем, извинившись за невнимание к гостю, я предложил ему последовать моему примеру и вернулся в свое кресло у камина, предоставив ему обслуживать себя самостоятельно, как было у нас с ним принято. Наполнив свой стакан, он уселся рядом со мной у огня – спокойный как ни в чем не бывало.

Этот странный случай произошел у меня дома, где мы с Джоном Бартайном коротали вечер. Мы поужинали вместе в клубе, после чего наняли экипаж и поехали ко мне – словом, все шло своим чередом; поэтому я никак не мог взять в толк, чего ради Джон нарушил обычный заведенный порядок вещей и устроил представление, демонстрируя какие-то непонятные переживания. Чем дольше я раздумывал об этом, вполуха слушая его блестящие рассуждения, тем сильнее разбирало меня любопытство; и, разумеется, мне не стоило особого труда убедить себя в том, что любопытство мое есть не что иное, как дружеская забота. Любопытство очень часто надевает эту личину, чтобы не возбуждать раздражения. Наконец я бесцеремонно прервал один из самых великолепных пассажей его пропадавшего втуне монолога.

– Джон Бартайн, – сказал я, – простите меня, если я несправедлив, но я не знаю ничего, что давало бы вам право безумствовать, услышав невинный вопрос о точном времени. Я не могу одобрить поведение человека, который выказывает необъяснимое нежелание взглянуть на циферблат собственных часов и предается в моем присутствии тяжким переживаниям, смысл которых от меня скрыт и до которых мне нет никакого дела.

Бартайн не сразу ответил на это шутливое замечание – какое-то время он сидел, мрачно глядя в камин. Я испугался, что обидел его, и уже готов был извиниться и взять свои слова обратно, как вдруг он взглянул мне прямо в глаза и произнес:

– Друг мой, непринужденность вашего тона отнюдь не скрашивает вопиющей наглости этого выпада; но, к счастью, я все равно уже решил рассказать вам то, что вы жаждете узнать, и хоть вы и показали, что не достойны моей откровенности, намерения моего это не изменит. Соблаговолите выслушать меня, и все ваши недоумения рассеются.

Эти часы до меня принадлежали трем поколениям нашей семьи. Первым их хозяином, для которого их изготовили, был мой прадед Бромвелл Олкотт Бартайн – богатый виргинский плантатор времен революции и убежденнейший сторонник старого режима из всех, что пролеживали ночи без сна, размышляя, как бы еще насолить мистеру Вашингтону и споспешествовать доброму королю Георгу. Как-то раз этот достойный джентльмен имел неосторожность оказать британской короне неоценимую услугу, которую те, кто ощутил ее неблагоприятные последствия, сочли нарушением закона. В чем она состояла – не так уж важно, но одним из ее побочных следствий стал в одну прекрасную ночь арест моего достославного предка в его собственном доме отрядом мятежников Вашингтона.

Позволив ему попрощаться с рыдающим семейством, его увели во тьму, которая поглотила его навеки. Ни малейшего следа его с тех пор не было обнаружено. После войны ни долгие розыски, ни обещания крупной награды не помогли найти хоть кого-нибудь из арестовавшего его отряда или пролить хоть какой-нибудь свет на его судьбу. Пропал – и концы в воду.

Что-то в рассказе Бартайна – не в словах, а в тоне – побудило меня спросить:

– А как вы сами считаете – справедливо с ним поступили или нет?

– Я считаю, – стукнул он кулаком по столу, словно давая отпор трактирному отребью, с которым он сел играть в кости, – я считаю, что это было обыкновенное мерзкое убийство, каких много на счету изменника Вашингтона и подлого сброда, который он поставил под ружье!

С минуту мы помолчали. Подождав, пока гнев Бартайна уляжется, я спросил:

– Этим все кончилось?

– Почти. Через несколько недель после ареста прадеда на крыльце дома Бартайнов нашли его часы. Они были вложены в конверт, на котором стояло имя Руперта Бартайна – это был его единственный сын и мой дед. Теперь часы ношу я.

Бартайн умолк. Его обычно беспокойные черные глаза сейчас неподвижно смотрели в камин и отливали красным, отражая тлеющие угли. Казалось, он забыл о моем существовании. Внезапный шорох древесных ветвей за окном и почти сразу застучавший по стеклу дождь вернули его к действительности. Порыв ветра возвестил начало нешуточного ненастья; через несколько секунд стало слышно, как по тротуару хлещут струи воды. Сам не знаю, почему я счел это обстоятельство достойным упоминания; и все же тут есть некий смысл и некая значительность, не поддающиеся для меня определению. Во всяком случае, буря сделала наш разговор еще более серьезным, почти торжественным. Бартайн продолжал:

– К этим часам я питаю особое чувство, род привязанности. Мне приятно иметь их рядом, хотя я редко ношу их с собой – отчасти из-за тяжести, отчасти по другой причине, о которой я сейчас расскажу. Причина такова: каждый вечер, когда часы находятся при мне, я испытываю безотчетное желание открыть их и посмотреть на циферблат, даже если мне вовсе не нужно справляться о времени. Но если я этому желанию поддаюсь, то в тот самый миг, когда мой взгляд падает на стрелки, меня наполняет необъяснимый ужас – предчувствие неминуемой беды. И ощущение это делается тем более невыносимым, чем ближе одиннадцать часов – одиннадцать по этим часам, независимо от того, сколько времени на самом деле. Когда стрелки минуют одиннадцать, навязчивая тяга взглянуть на часы пропадает полностью – я становлюсь к ним совершенно равнодушен. И я могу теперь смотреть на них, сколько мне вздумается, испытывая не больше волнений, чем испытываете вы, глядя на свои собственные часы. Вполне естественно, что я приучил себя ни в коем случае не смотреть на циферблат вечером до одиннадцати – ничто не может заставить меня это сделать. Ваша сегодняшняя настойчивость причинила мне боль. Представьте себе курильщика опиума, которого подталкивают еще раз войти в свой личный, особый ад.

Такова моя история, которую я рассказал вам ради вашей дурацкой науки; и если еще раз вечером вы увидите, что эти чертовы часы у меня с собой, и у вас хватит ума спросить время, я буду вынужден подвергнуть вас всем невыгодам, которые испытывает человек с расквашенным носом.

Шутка его меня не очень-то позабавила. Я видел, что, рассказывая о своих страхах, он вновь разбередил себе душу. Улыбка, с которой он закончил рассказ, вышла прямо страдальческой, и глаза его были куда беспокойнее обычного – он шарил ими по всей комнате, и порой в них мелькало дикое, безумное выражение. Что бы там ни было на самом деле, я пришел к мысли, что мой друг страдает весьма интересной и редкой формой мономании. Сохраняя заботливое сочувствие, которое я по-дружески к нему питал, я решил взглянуть на него еще и как на пациента, дающего богатый материал для изучения. А почему бы и нет? Разве он сам не сказал, что описывает свою манию в интересах науки? Бедняга помогал науке даже больше, чем думал: не только его рассказ, но и он сам мог послужить источником ценных сведений. Разумеется, я собирался сделать все, чтобы вылечить его, но для начала мне хотелось поставить маленький психологический опыт; да и сам этот опыт обещал стать первым шагом к его исцелению.

– Я весьма тронут вашей дружеской откровенностью, Бартайн, – сказал я сердечно, – и горд вашим доверием. Конечно, все это чрезвычайно странно. Нельзя ли еще раз взглянуть на часы?

Он достал их вместе с цепочкой из жилетного кармана и, не говоря ни слова, протянул мне. Массивный крепкий корпус с необычной гравировкой был из чистого золота. Внимательно осмотрев циферблат и убедившись, что уже почти двенадцать, я открыл заднюю дверцу и с интересом обнаружил портрет-миниатюру на слоновой кости, написанный в тонкой и изысканной манере, свойственной скорее восемнадцатому столетию.

– Ну и ну! – воскликнул я, восторгаясь прекрасной работой. – Как это вы ухитрились найти такого мастера? Я думал, что искусство миниатюры на слоновой кости давно утрачено.

– Это не я, – сказал он с мрачной улыбкой. – Это мой достославный прадед – покойный Бромвелл Олкотт Бартайн, эсквайр, родом из Виргинии. Тогда он был еще молод – пожалуй, примерно моего возраста. Говорят, я на него похож. Как вы полагаете?

– Похож? Мягко сказано! Если не считать костюма, который, как я думал, художник изобразил ради верности жанру – так сказать, ради стиля, – и отсутствия усов, это всецело ваш портрет, как по общему выражению лица, так и по каждой отдельной черточке.

Разговор выдохся. Бартайн взял со стола книгу и принялся читать. С улицы доносился неумолчный шум дождя. Время от времени раздавались торопливые шаги прохожих; один раз мне послышалась более тяжелая, размеренная поступь – кто-то остановился у моей двери, – видимо, полицейский решил переждать дождь под навесом. Ветви деревьев стучали по оконным стеклам, словно умоляли впустить их в дом. Хотя с тех пор прошли годы и годы более серьезной и благоразумной жизни, я помню этот вечер очень отчетливо.

Незаметным движением я взял старинный ключик, висевший на цепочке, и быстро перевел стрелки ровно на час назад; затем, закрыв заднюю дверцу, я протянул часы Бартайну, который положил их в карман.

– Помнится, вы утверждали, – сказал я с напускной беспечностью, – что после одиннадцати спокойно можете смотреть на циферблат. Так как теперь уже почти двенадцать, – тут я сверился со своими часами, – может быть, вы не откажетесь мне это продемонстрировать.

Он добродушно улыбнулся, вновь вынул часы, открыл их – и вскочил на ноги с воплем, который, несмотря на все мои мольбы, Господь до сих пор не дал мне забыть. Его глаза, чернота которых делала еще более разительной бледность его лица, были прикованы к циферблату часов, которые он судорожно сжимал обеими руками. Некоторое время он оставался в таком положении, не издавая ни звука, затем вскричал голосом, искаженным до неузнаваемости:

– Проклятие! Без двух минут одиннадцать!

Я был отчасти подготовлен к подобному всплеску чувств и, не вставая с места, спокойно сказал:

– Тысяча извинений. Должно быть, я обознался, когда ставил по вашим часам свои.

Он с резким щелчком захлопнул крышку и положил часы в карман. Взглянув на меня, он попытался улыбнуться, но нижняя губа у него задрожала, и он не в силах был закрыть рот. Руки у него тоже тряслись, и, стиснув кулаки, он засунул их в карманы пиджака. У меня на глазах отважный дух пытался усмирить трусливую плоть. Но усилие оказалось непомерным; он зашатался, словно у него закружилась голова, и прежде, чем я успел встать и прийти ему на помощь, колени у него подогнулись, и он упал, неуклюже уткнувшись лицом в пол. Я подскочил, чтобы помочь ему подняться, – но Джон Бартайн поднимется не раньше, чем поднимемся из могил мы все.

Вскрытие не обнаружило ровно ничего; все органы тела были в полном порядке. Но когда труп готовили к погребению, вокруг шеи заметили едва различимое темное кольцо; по крайней мере, так говорили несколько человек, которые были на похоронах, но лично я не могу ни подтвердить этого, ни опровергнуть.

Точно так же не могу я сказать, где кончается действие законов наследственности. Отнюдь не доказано, что в области духа испытанное человеком чувство не может оказаться более долговечным, чем сердце, в котором оно зародилось, и искать пристанища в родственном сердце, бьющемся много лет спустя. И если бы меня спросили, что я думаю о судьбе Бромвелла Олкотта Бартайна, я осмелился бы выдвинуть догадку, что его повесили в одиннадцать часов вечера, а перед тем дали несколько часов, чтобы приготовиться к переходу в мир иной.

Что же касается Джона Бартайна, моего друга, на пять минут моего пациента и – да простит мне Бог – навеки моей жертвы, то о нем я не могу сказать более ничего. Его похоронили, и часы легли в могилу вместе с ним – об этом я позаботился. Да пребудет душа его в Раю вместе с душой его виргинского предка, если, конечно, это две души, а не одна.