Читать книгу "Страж мертвеца"

Соответствующая обстановка [37]37
  © Перевод. Е. Калашникова.


[Закрыть]

1. Ночью

Однажды летнею ночью по вьючной тропе, проложенной в густом и темном лесу, шел мальчик, сын фермера, жившего милях в десяти от Цинциннати. Он весь день плутал в поисках отбившейся от стада коровы, и ночь застигла его довольно далеко от фермы, в местности, ему незнакомой. Но он был не робкого десятка и, определив по звездам направление, в котором лежал путь к дому, решительно углубился в лесную чащу. Вскоре он вышел на тропу, убедился, что она ведет куда нужно, и пошел по ней.

Ночь была ясная, но в лесу стояла кромешная тьма. Мальчик шагал почти вслепую, ощупью находя дорогу. Впрочем, сбиться с тропинки было бы мудрено: по обе стороны тянулись густые, непроницаемые заросли кустарника. Он уже прошел милю или около того, как вдруг, к его удивлению, слева сквозь густую листву мелькнул слабый мерцающий свет. Ему стало страшно, и сердце у него так застучало, что можно было расслышать удары.

– Где-то здесь должен быть дом старого Брида, – сказал он себе. – Вероятно, эта тропинка – продолжение той, что ведет к нему с нашей стороны. Но откуда же там свет? Брр… Странное дело.

Тем не менее он продолжал свой путь. Минуту спустя лес кончился, и впереди открылась небольшая поляна, почти сплошь поросшая кустами ежевики. Кое-где торчали столбы полусгнившей изгороди. В нескольких ярдах от тропинки, посреди поляны, стоял дом, и из незастекленного окна падала полоса света. Когда-то это было окно как окно, но и стекло, и деревянный переплет давно разлетелись вдребезги под ударами камней, которые швыряли озорники мальчишки, чтобы доказать свою храбрость и свое презрение к сверхъестественному – за домом Брида издавна укрепилась дурная слава; говорили, что там нечисто. Возможно, это была напраслина; но даже самый отъявленный скептик не стал бы отрицать, что дом пуст и заброшен; а по деревенским понятиям, где нет людей, там непременно водятся духи.

Глядя на неяркий, таинственный свет, мерцающий в разбитом окне, мальчик с ужасом вспомнил, что и он был причастен к разрушению. Его охватило раскаяние, запоздалое и бесполезное, а потому особенно глубокое. Ему уже чудилось, что вот-вот набросятся на него бесплотные жители потустороннего мира, которых он оскорбил, нарушив их покой и целость их приюта. И все же упрямый мальчишка не отступил, хоть и дрожал всем телом. В его жилах текла здоровая кровь, горячая кровь фронтирсменов. Всего два поколения отделяли его от покорителей индейских племен. Он снова двинулся вперед.

Проходя мимо дома, он глянул на пустой прямоугольник окна, и тут его взгляду представилось странное и страшное зрелище: посреди комнаты, за столом, на котором лежали разрозненные листки бумаги, сидел человек. Он облокотился на стол, подперев руками непокрытую голову. Пальцы обеих рук глубоко зарылись в волосы. В свете единственной свечи, стоявшей на краю стола, лицо казалось мертвенно-бледным. Пламя освещало его с одной стороны, другая оставалась в тени. Глаза были устремлены в пространство, и более зрелый и хладнокровный наблюдатель уловил бы в их взгляде оттенок тревоги, но мальчику они показались лишенными всякого выражения. Он не сомневался, что перед ним мертвец.

Несмотря на весь ужас этой мысли, в ней было что-то притягательное. Мальчик медлил, стараясь хорошенько разглядеть всю картину. Он похолодел, дрожал, у него подкашивались ноги; он чувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Но тем не менее он стиснул зубы и решительно шагнул к дому. Он не думал о том, что делает, – это была лишь смелость отчаяния. Он приблизил к окну свое побелевшее лицо и заглянул в комнату. В ту же минуту зловещий пронзительный вопль прорезал тишину ночи – крик совы. Человек вскочил на ноги, стол опрокинулся, свеча погасла. Мальчик бросился бежать.

2. Накануне

– А, Колстон, добрый день. Как кстати! Вы не раз говорили, что я лишь из вежливости хвалю ваши сочинения, и вот вы меня застаете погруженным, ушедшим с головой в последний ваш рассказ в «Вестнике». Только ваше неожиданное прикосновение к моему плечу и могло вернуть меня к действительности.

– Это доказательство убедительнее, чем вы думаете, – ответил тот, к кому обращались. – Вам так не терпится прочесть мой рассказ, что вы готовы отказаться от эгоистических соображений и пожертвовать истинным удовольствием, которое он мог бы вам доставить.

– Не понимаю, что вы хотите сказать, – возразил его собеседник, складывая газету и пряча ее в карман. – Странный народ вы, писатели. Скажите мне толком, в чем моя вина или упущение? Разве удовольствие, которое мне доставляет или мог бы доставить ваш рассказ, зависит от меня?

– В значительной мере – да. Позвольте вас спросить, могли бы вы со вкусом позавтракать в этом трамвае? Предположим, фонограф настолько усовершенствован, что может воспроизвести целую оперу – солистов, хор, оркестр и все прочее; но много ли удовольствия вы бы получили, заведя его у себя в конторе, в рабочие часы? Радуют ли вас звуки серенады Шуберта, когда итальянец-скрипач ни свет ни заря пиликает под вашими окнами? Неужели вы всегда одинаково заряжены восторгом? Неужели любое настроение у вас всегда наготове и может быть вызвано по заказу? Позвольте напомнить вам, сэр, что тот рассказ, который вы оказали мне честь прочитать, желая рассеять трамвайную скуку, принадлежит к числу рассказов о привидениях.

– Что же из этого?

– Как что? Разве читатель, кроме прав, не имеет еще и обязанностей? Вы заплатили за эту газету пять центов. Она ваша. Вы вольны читать ее, когда и где вам угодно. Большая часть того, что в ней напечатано, воспринимается независимо от времени, места и настроения читателя; есть даже такой материал, который нужно читать немедленно, пока он не выдохся. Но мой рассказ совсем иного рода. Это не «последние новости» из царства теней, имеющие своей целью держать вас в курсе текущих событий потустороннего мира. Рассказ может подождать, когда у вас найдется досуг, чтобы привести себя в настроение, соответствующее его духу, а я позволю себе утверждать, что в трамвае вам это не удастся, даже если вы единственный пассажир. Тут требуется иное одиночество. У автора есть свои права, и читатель обязан уважать их.

– Например?

– Право на безраздельное внимание читателя. Отказывать писателю в этом просто безнравственно. Делить свое внимание между ним и грохотом трамвая, движущейся панорамой уличной толпы, домов, тротуаров – тысячей вещей, из которых складывается наше повседневное окружение, – значит совершать величайшую несправедливость. Да что несправедливость – подлость!

Говоривший вскочил на ноги и теперь стоял, держась за ремень. Его собеседник глядел на него в крайнем изумлении, недоумевая, как столь ничтожная обида могла вызвать такую гневную речь. Он видел, что лицо его друга бледнее обычного, а глаза горят, как раскаленные уголья.

– Вы знаете, что я хочу сказать, Марч, – продолжал писатель запальчивой скороговоркой. – Вы это отлично знаете. В подзаголовке рассказа, напечатанного в сегодняшнем номере «Вестника», черным по белому значится: «Рассказ с привидениями». Смысл этого подзаголовка достаточно ясен. Каждый порядочный читатель поймет это как указание на известного рода условия, при которых он должен прочесть эту вещь.

Тот, кого назвали Марчем, чуть поморщился, затем улыбнулся и спросил:

– Что же это за условия? Я ведь, вы знаете, простой коммерсант и не привык разбираться в подобных вещах. Где, когда и как нужно читать ваш рассказ?

– Ночью – в одиночестве – при сальной свече. Есть ряд чувств, которые автор без особого труда может вызвать у читателя, например сострадание, веселье. Я берусь почти в любой обстановке заставить вас плакать или хохотать. Но для того, чтобы рассказ, подобный этому, произвел на вас должное впечатление, нужно внушить вам страх или по меньшей мере ощущение сверхъестественного, а это уже не так просто. Я вправе рассчитывать, что, если вы вообще хотите читать мои сочинения, вы пойдете мне навстречу и постараетесь облегчить доступ тем чувствам, которые я стремлюсь в вас вселить.

Тем временем трамвай прибыл на конечную станцию и остановился. Это был его первый дневной рейс, и никто не мешал разговору двух ранних пассажиров. Улицы были еще тихи и пустынны; гребни крыш едва позолотило встающее солнце. Друзья вышли из вагона и зашагали по тротуару; на ходу Марч испытующе поглядывал на своего спутника, которому, как это часто бывает с незаурядно одаренными литераторами, молва приписывала разные гибельные пороки. Для мелких душонок это способ отомстить выдающейся личности за ее превосходство. Мистер Колстон слыл писателем большого таланта. Есть люди, которые в простоте своей считают талант особой формой ненормальности. Известно было, что Колстон не пьет спиртного, но говорили, будто он курит опиум. В это утро было в нем нечто такое – странный блеск глаз, необычная бледность, многословие и быстрота речи, – что вдруг заставило мистера Марча поверить этим слухам. Однако, хоть он и видел болезненное возбуждение писателя, он был не столь бескорыстен, чтобы отказаться от разговора, который находил занимательным.

– Итак, вы хотите сказать, – начал он, – что, если я не поленюсь последовать вашим указаниям и все перечисленные условия – одиночество, ночь, сальная свеча – будут соблюдены, вам удастся самым страшным из ваших рассказов внушить мне неприятное ощущение сверхъестественного, как вы это называете? Я стану пугаться каждого шороха, у меня участится пульс, по спине забегают ледяные мурашки, а волосы встанут дыбом?

Колстон внезапно обернулся и, не останавливаясь, пристально поглядел ему в глаза.

– Нет, вы не осмелитесь, у вас не хватит мужества, – сказал он, подчеркнув свои слова презрительным жестом. – Вы храбры, когда читаете мои произведения в вагоне трамвая, но в заброшенном доме – один, среди леса, ночью! Да у меня в кармане лежит рукопись, которая способна убить вас.

Марч рассердился. Он считал себя человеком мужественным, и эти слова задели его.

– Если у вас есть на примете подходящее место, – сказал он, – отправимся туда сегодня же вечером; вы дадите мне вашу рукопись и свечу и оставите меня одного. Когда пройдет столько времени, сколько нужно, чтобы прочесть рассказ, вы вернетесь за мной, и я перескажу вам его содержание – и дам вам хорошую взбучку.

Вот как случилось, что мальчик с фермы, заглянув ночью в разбитое окно дома Брида, увидел человека, сидевшего за столом перед огарком свечи.

3. Назавтра

На следующий день, когда солнце уже клонилось к западу, лесной дорогой шли трое мужчин и мальчик. Они приближались к дому Брида с той стороны, куда мальчик убежал минувшей ночью. Мужчины были, по-видимому, в самом веселом расположении духа; громко разговаривали, смеялись и то и дело подшучивали над мальчиком, добродушно высмеивая его ночное приключение, в которое, очевидно, не склонны были верить. Мальчик невозмутимо слушал эти насмешки, не пытаясь возражать. У него был трезвый взгляд на вещи, и он понимал, что человек, утверждающий, будто он видел, как мертвец поднялся на ноги и задул свечу, не может считаться надежным свидетелем.

Подойдя к дому и убедившись, что дверь не заперта, пришедшие не мешкая толкнули ее и очутились в коридоре, куда выходили две другие двери – одна слева, другая справа. Они вошли в комнату, расположенную слева, ту самую, где было разбито окно. Там на полу лежал труп.

Он лежал на боку, подогнув под себя руку, щекой касаясь пола. Глаза были широко раскрыты; не очень приятно было встретить их застывший взгляд. Челюсть отвалилась, у самого рта застыла натекшая лужица слюны. Опрокинутый стол, огарок свечи, стул и несколько исписанных листков бумаги – вот все, что еще находилось в комнате. Мужчины осмотрели тело, по очереди дотронувшись до лица. Мальчик с видом собственника стоял в головах. Никогда еще он не испытывал такой гордости. Один из мужчин назвал его «молодцом», и другие сочувственными кивками подтвердили его мнение. Это Скептицизм винился перед Реальностью. Затем один из мужчин подобрал с полу листки рукописи и подошел к окну, потому что в комнате сгущались уже вечерние тени. Послышался где-то протяжный крик козодоя, огромный жук, гудя, пронесся мимо окна и затих в отдалении. Державший рукопись начал читать.

4. Рукопись

«Прежде чем поступить согласно принятому решению – правильно оно или нет – и предстать перед судом Творца моего, я, Джемс Р. Колстон, считаю своим долгом журналиста сделать нижеследующее заявление. Мое имя, насколько я знаю, пользуется довольно широкой известностью как имя автора трагических повестей; но даже самому мрачному воображению недоступна та трагическая повесть, которую представляет собой история моей собственной жизни. Не о внешней стороне речь; жизнь моя была бедна делами и событиями. Но духовный мой путь отягощен преступлениями и убийствами. Не стану пересказывать их здесь – некоторые уже описаны, и о них можно будет прочесть в другом месте. Цель этих строк – объяснить всем, кому это может быть интересно, что я лишаю себя жизни сам, по собственной воле. Я умру ровно в полночь пятнадцатого июля – дата для меня знаменательная, ибо в этот именно день и час Чарлз Брид, мой друг, навсегда и навеки, исполняя данную мне клятву, вступил на тот самый путь, на который верность нашему обету призывает теперь и меня. Он покончил с собой в своем домике в Коптонском лесу. Вердикт присяжных гласил, как обычно: «временное помешательство». Если бы я давал показания на следствии, если б я рассказал все, что знаю, сумасшедшим сочли бы меня».

Здесь читавший сделал паузу, видимо для сокращения пробежав несколько строк одними глазами. Затем он снова стал читать вслух:

«Мне остается еще неделя жизни, чтобы привести в порядок свои земные дела и приготовиться к великой перемене. Этого достаточно, так как дел у меня немного, и вот уже четыре года, как смерть стала для меня непреложным долгом.

Эту рукопись я буду носить при себе; обнаружившего ее на моем трупе прошу передать ее следователю.

Джемс Р. Колстон

P. S. Уиллард Марч, сегодня, в роковой день пятнадцатого июля, я передаю вам эту рукопись, с тем чтобы вы вскрыли ее и прочли при оговоренных условиях, в назначенном мною месте. Я отказываюсь от первоначального намерения хранить ее при себе в объяснение причин моей смерти, что не так уж существенно. Пусть она послужит объяснением вашей. По условию я должен прийти к вам среди ночи и удостовериться, действительно ли вы прочитали рукопись. Вы достаточно меня знаете, чтобы не сомневаться, что я сдержу слово. Но, друг мой, это будет после полуночи. Да помилует Господь наши души!

Дж. Р. К.».

* * *

Кто-то поднял и зажег свечу раньше, чем читавший дошел до конца рукописи. Покончив с чтением, последний спокойно поднес бумагу к пламени и, несмотря на протесты остальных, держал ее, пока она не сгорела дотла. Тот, кто это сделал и невозмутимо выслушал затем строгий выговор следователя, приходился зятем покойному Чарлзу Бриду. Следствию так и не удалось добиться от него связного рассказа о содержании документа.

5. Заметка из «Таймс»

«Вчера, по определению судебно-медицинской экспертизы, помещен в лечебницу для душевнобольных мистер Джемс Р. Колстон, популярный в известных кругах писатель, сотрудник „Вестника“.

Мистер Колстон был взят под стражу вечером пятнадцатого числа сего месяца по настоянию одного из его соседей, который заметил, что он ведет себя в высшей степени подозрительно – расстегивает ворот, точит бритву, пробуя остроту лезвия у себя на руке, и т. д. По прибытии полицейских властей несчастный всячески пытался сопротивляться и впоследствии также продолжал буйствовать, что вызвало необходимость надеть на него смирительную рубашку. Прочие сотрудники этой уважаемой газеты пока находятся на свободе».

Заколоченное окно [38]38
  © Перевод. А. Рослова.


[Закрыть]

В 1830 году в нескольких милях от места, которое ныне называют великим городом Цинциннати, рос густой и почти нетронутый лес. Вся окрестная территория была негусто заселена кочевниками: едва перенеся пожитки на новое место и накопив состояние, которое по нынешним меркам считалось бы более чем скудным, эти беспокойные души вновь срывались с места и, повинуясь странному зову своей загадочной натуры, двигались дальше на запад, чтобы опять, вопреки новым опасностям и лишениям, вить захудалые гнезда – точно такие же, какие они недавно оставили по доброй воле. Многие из этих людей уехали из леса в отдаленные поселения, но среди оставшихся все еще попадались те, кто прибыл сюда с первой волной.

Он жил один в своем бревенчатом доме, окруженном со всех сторон сосновым лесом, чье угрюмое молчание пропитало его душу – никто не видел, как этот человек улыбался, никто не слышал от него лишнего слова. Свои нехитрые нужды он удовлетворял, продавая шкуры диких животных в городишке у реки, поскольку на участке возле дома, который он мог при необходимости объявить своим по праву собственности, никогда ничего не росло. Впрочем, на участке все же были видны следы «цивилизации» – пара гектаров прямо у дома была расчищена от деревьев, чьи гниющие пни уже наполовину заросли новыми побегами, пытающимися восполнить нанесенный топором урон. Должно быть, тяга хозяина к возделыванию земли потерпела сокрушительное поражение и вскоре угасла.

Маленький бревенчатый дом венчала деревянная же труба. Законопаченная глиной крыша из покореженных досок покоилась на пересекающихся балках. В одной стене была прорублена дверь, в противоположной – окно. Последнее, правда, было заколочено с незапамятных времен. Никто не помнил, почему хозяин забил его – вряд ли причиной была нелюбовь к свету и воздуху, поскольку редкие охотники, проходящие мимо одинокого жилища, всегда замечали отшельника на пороге. Он нежился на солнышке, если природа даровала ему эту возможность. Полагаю, ныне мало кто, кроме меня, знает тайну этого окна, поэтому я поделюсь ею с вами.

Говорят, человека звали Мерлоком. На вид ему было около семидесяти, но на самом деле – не более пятидесяти. Очевидно, состарили его не только годы. Волосы и длинная, густая борода были совсем седые. Серые, глубоко посаженные глаза потускнели, лицо было изрезано сетью морщин. Он был высок и тощ, с согбенными плечами – знак тяжелого бремени. Я никогда не видел его, но мой дед сообщил мне эти подробности вместе с историей отшельника, когда я был еще совсем юнцом. В свое время они с Мерлоком соседствовали.

Однажды Мерлока нашли мертвым в его доме. Ни коронеров, ни газетчиков в те времена еще не было, поэтому, думаю, все просто рассудили, что смерть наступила по естественным причинам – в противном случае мне бы рассказали и я бы запомнил, что погубило его. Мне известно только, что его, как и положено, похоронили возле дома, рядом с могилой жены, которая покинула этот мир настолько давно, что в местных преданиях почти не осталось упоминаний о ее существовании.

Такова последняя глава правдивой истории об отшельнике – за исключением, конечно, эпизода, когда я в компании такого же сорвиголовы пробрался к останкам старого дома, чтобы бросить в него камень и тут же пуститься наутек. Каждому мальчишке в округе было известно, что в руинах живет привидение.

Но была и более ранняя глава, и дед рассказал ее мне.

Когда Мерлок построил дом и начал решительно расчищать участок под ферму, не стесняясь порой отстаивать свои права на землю с помощью винтовки, он был молод, силен и полон надежд. Из той восточной страны, откуда был родом, он привез с собой жену. Это была, конечно же, молодая женщина, во всех отношениях достойная его искренних и самоотверженных чувств и готовая безропотно пережить с мужем все невзгоды. Ее имя не сохранилось в записях, равно как и упоминания о достоинствах ее ума и характера, так что скептики вольны сколь угодно сомневаться в ее добродетелях, но упаси меня Господь разделить эти сомнения! Вдовец, очевидно, жил только мыслями о прежних любви и счастье. Что же еще, кроме светлой памяти, могло привязать скитальца к этому убогому дому?

Однажды Мерлок вернулся с охоты в дальней части леса и нашел жену без чувств, объятую лихорадкой. На многие мили вокруг не было ни единого доктора, а оставить супругу одну в таком состоянии, чтобы сходить за помощью, он не мог. Поэтому он взялся выходить ее сам, но под конец третьего дня она снова впала в забытье и постепенно угасла, не приходя в сознание.

Теперь, приблизительно представив себе его склад ума, мы можем добавить несколько штрихов к примерному портрету, набросанному моим дедом. Убедившись, что жена мертва, Мерлок собрался с мыслями и вспомнил, что мертвых положено готовить к погребению. Выполняя этот священный долг, он совершал одну ошибку за другой, путался, сбивался, а то, что ему удавалось сделать правильно, повторял снова и снова. Он изумлялся своей неспособности делать простые и понятные вещи, как пьяные порой удивляются коварству законов природы.

Также ему было странно – странно и стыдно, – что он не проронил ни единой слезинки. Только черствые люди не оплакивают умерших.

– Завтра, – провозгласил он, – я сколочу гроб и выкопаю могилу. Мне будет ее не хватать, ведь я больше никогда ее не увижу. Она умерла, но все наладится – все обязательно наладится. Все не так плохо, как кажется.

Он стоял в сумерках над телом жены, поправляя ее волосы и добавляя последние мелочи к ее простому наряду, двигаясь машинально, с бездушной заботой. И все же в его сознании была подспудная уверенность в том, что все хорошо, что они и дальше будут вместе, как раньше, и все прояснится.

Прежде у него не было подобного опыта, его душа не привыкла скорбеть. Ни сердце, ни воображение не могли объять происходящее. Он не знал, какой тяжелый удар переживает, – это знание пришло позже и больше его не отпускало.

У печали множество образов, как и инструментов, на которых она играет панихиды по усопшим, извлекая пронзительные, высокие ноты, а порой и низкие, мрачные аккорды, монотонные и пульсирующие, как медленный ритм далеких барабанов. Иных она ошеломляет, иных побуждает к движению. Для одних ее удар подобен стреле, боль от которой подстегивает и толкает к насыщенной жизни, а других он ошеломляет, как тяжелая дубина, надламывая и притупляя чувства.

Мы можем уверенно предположить, что с Мерлоком именно это и случилось; завершив свои благочестивые приготовления, он опустился на стул у стола, где лежало тело, посмотрел, как выделяется белый профиль на фоне сгустившихся сумерек, а затем сложил руки на стол и опустил на них голову. Слезы до сих пор не пришли, но он чувствовал невыразимую усталость. И тут же через открытое окно донесся протяжный вой, будто крик ребенка, заблудившегося в темном лесу! Но мужчина не пошевелился. Потусторонний вой снова пробился сквозь его дрему, на этот раз ближе. Наверное, это был зверь, а может, и сон. Потому что Мерлок крепко заснул.

Несколько часов спустя беспечный часовой проснулся и, подняв голову, начал напряженно прислушиваться неизвестно к чему. Сидя в чернильной тьме рядом с телом усопшей, вспоминая все без тени потрясения, он напрягал глаза, вглядываясь в пустоту. Его нервы были на взводе, дыхание скованно, сердце остановило бег крови в жилах, будто не желая нарушать тишину. Кто, что разбудило Мерлока и где оно было?

Внезапно стол дрогнул под его ладонями, и в тот же миг он услышал, или ему показалось, легкие, мягкие шаги – звук босых ног, ступающих по полу!

Он был так испуган, что не мог ни закричать, ни пошевелиться. Все, что ему оставалось, – ждать. Минуты ожидания превратились в столетия, наполненные неописуемым ужасом, способным убить более слабого человека.

Напрасно он пытался позвать мертвую женщину по имени, напрасно пытался вытянуть руку, чтобы узнать, лежит ли она на столе. Его язык отнялся, а руки и ноги налились свинцом.

А потом случилось еще более страшное. Тяжелое тело врезалось в стол с такой скоростью, что столешница ударила мужчину в грудь, чуть не опрокинув его, и тут же он услышал – и почувствовал – грохот падения, сотрясший весь дом. Последовала потасовка, сопровождаемая неописуемым шумом. Мерлок вскочил на ноги. Страх подстегивал его. Он ощупал столешницу. Она была пуста!

Существует момент, после которого ужас переходит в безумие, а оно толкает к действию. Без каких-либо мыслей, без повода, повинуясь только порыву безумца, Мерлок подскочил к стене, быстро нащупал заряженную винтовку и выстрелил наугад. При свете вспышки, озарившей всю комнату, он увидел невероятных размеров пантеру, которая тащила покойницу к окну, ухватив за горло! Затем наступила тишина и темнота – еще чернее, чем раньше. А когда Мерлок пришел в себя, солнце уже стояло высоко в небе, а лес звенел голосами птиц.

Тело лежало у окна, где его бросил зверь, вспугнутый светом и выстрелом. Одежда была в беспорядке, длинные волосы спутаны, руки с крепко сжатыми кулаками раскинуты в стороны. Из жестоко разорванного горла натекла лужа крови, еще не успевшей свернуться. Ленточка, которой он перевязал запястья, порвалась. В зубах покойница сжимала кусок уха пантеры.