Читать книгу "Страж мертвеца"

Три плюс один – один [10]10
  © Перевод. Л. Мотылев.


[Закрыть]

В 1861 году Бэрр Ласситер, молодой человек двадцати двух лет, жил с родителями и старшей сестрой поблизости от Картейджа, штат Теннесси. Семья жила небогато, обрабатывая свой маленький и не очень-то плодородный участок земли. Не имея рабов, они не числились среди «лучших людей» округи; но они были люди образованные, честные и хорошо воспитанные, и их уважали настолько, насколько могли в тех краях уважать семью, не наделенную личной властью над сыновьями и дочерьми Хама. Ласситер-старший в поведении отличался той суровостью, которая обычно говорит о бескомпромиссной верности долгу и часто скрывает чувствительное и любящее сердце. Он был выкован из той же стали, из которой куются герои и мученики; но в потаенной глубине его существа угадывался более благородный металл, плавящийся при меньшей температуре, но неспособный окрасить или смягчить твердую оболочку. Благодаря наследственности и воспитанию этот несгибаемый характер наложил отпечаток и на других членов семьи, поэтому дом Ласситеров, хоть и не чуждый любви и привязанности, был настоящей твердыней долга, а долг – увы, долг порой бывает жесток, как смерть!

Когда разразилась война, она разделила эту семью, как многие семьи в том штате, на две части: молодой человек остался верен федеральному правительству, прочие стояли за Конфедерацию. Это злополучное разделение породило в доме невыносимый раздор, и когда непокорный сын и брат покинул родные стены, открыто заявив, что собирается вступить в федеральную армию, ни одна рука не поднялась для рукопожатия, ни одного слова прощания не было произнесено, ни одного доброго напутствия не прозвучало вслед юноше, твердым шагом уходившему навстречу судьбе.

Двигаясь к Нэшвиллу, уже занятому войсками генерала Вьюэлла, он вступил в первую же воинскую часть, какая попалась ему на пути – в Кентуккийский кавалерийский полк, – и со временем превратился из необстрелянного новобранца в бывалого воина. Да, воином он был доблестным, хотя в его устном рассказе, послужившем первоисточником этой истории, упоминаний о подвигах не было – о них автор узнал от его оставшихся в живых однополчан. Ибо рядовой Ласситер не колеблясь ответил «Я!», когда его выкликнул сержант по имени Смерть.

Через два года после его вступления в армию Кентуккийский полк проходил через его родные места. Этот край жестоко пострадал от военных действий, попеременно (а то и одновременно) оказываясь в руках противоборствующих сторон; одно из кровопролитнейших сражений произошло в непосредственной близости от семейного гнезда Ласситеров. Но об этом молодой солдат не знал.

Когда войска стали лагерем недалеко от его дома, он испытал естественное стремление повидать родителей и сестру, надеясь, что время и разлука смягчили в них, как в нем, бесчеловечное ожесточение войны. Получив увольнительную, он вышел из лагеря поздним летним вечером и при свете полной луны направился по усыпанной гравием дорожке к жилищу, где родился и вырос.

Солдаты на войне быстро взрослеют; к тому же в юности два года составляют целую вечность. Бэрр Ласситер ощущал себя едва ли не стариком и был готов увидеть родной дом разрушенным, а округу – опустошенной. Но все как будто осталось по-прежнему. Вид каждого знакомого предмета трогал его до слез. Сердце громко стучало в груди, он задыхался, к горлу подступил комок. Бессознательно он все ускорял и ускорял шаг и под конец почти бежал в сопровождении длиннющей тени, немыслимо корчившейся в отчаянных усилиях не отстать.

В доме огни были погашены, дверь не заперта. Он медлил, пытаясь овладеть собой; вдруг из дома вышел его отец и встал у порога в лунном свете с непокрытой головой.

– Отец! – воскликнул юноша, рванувшись вперед и протянув к нему руки. – Отец!

Пожилой человек сурово посмотрел ему в лицо, постоял секунду неподвижно и, не сказав ни слова, удалился в дом. Обескураженный, уязвленный и униженный, солдат в горьком унынии рухнул на деревянную скамью и спрятал лицо в дрожащих ладонях. Но остановить его было не так-то просто – он был слишком хорошим солдатом, чтобы сразу смириться с поражением. Он встал, вошел в дом и направился прямо в гостиную.

Она была слабо освещена лунным светом, льющимся в незанавешенное восточное окно. У камина на низенькой табуретке – кроме нее, в комнате никакой мебели не было – сидела его мать, неотрывно глядя на холодный пепел и почерневшие угли. Он заговорил с ней – робко, неуверенно, в вопросительном тоне, – но она не ответила, не пошевелилась и не выказала никакого удивления. Конечно, у отца было достаточно времени, чтобы известить ее о возвращении непокорного сына. Он подошел к ней ближе и уже готов был дотронуться до ее руки, как вдруг из соседней комнаты в гостиную вошла сестра, взглянула ему прямо в лицо невидящими глазами и, пройдя мимо, удалилась через противоположную дверь. Повернув голову, он посмотрел ей вслед, а потом вновь обратил взор к матери. Но ее в комнате уже не было.

Бэрр Ласситер направился к выходу тем же путем, каким вошел. Лунный свет на лужайке дробился и трепетал, будто трава была не трава, а поверхность моря, тронутая рябью. Деревья и их черные тени покачивались, словно от ветра. Края дорожки, усыпанной гравием, были словно размыты, она казалась неверной и опасной. Но молодой солдат понимал, какой оптический эффект могут произвести слезы. Он чувствовал, как они катятся по его щекам, и видел, как они поблескивают на груди его армейского мундира. Он пошел прочь от дома, к своему лагерю.

Но на следующий день он вновь направился к родным местам – без ясной цели, со смущенной душой. В полумиле от дома он повстречал Бушрода Олбро – друга детства и школьного товарища, и тот сердечно с ним поздоровался.

– Хочу домой заглянуть, – сказал солдат. Бушрод бросил на него быстрый взгляд, но промолчал.

– Я знаю, – продолжал Ласситер, – что мои родные какими были, такими и остались, но все же…

– Тут мало что осталось как было, – перебил его Олбро. – Если не возражаешь, я пойду с тобой. По дороге поговорим.

Они пошли, но старый друг не проронил больше ни слова. На месте дома виднелся только потемневший от огня каменный фундамент; земля вокруг была черной от слежавшегося и размытого дождями пепла.

Ласситер был ошеломлен.

– Хотел тебя предупредить и не знал, как подступиться, – сказал Олбро. – Год назад тут шел бой и в дом попал снаряд федеральных войск.

– А семья моя – где они?

– Надеюсь, на небесах. Всех в доме накрыло.

Пастух Гаита [11]11
  © Перевод. Л. Мотылев.


[Закрыть]

В сердце Гаиты юношеская наивность не была еще побеждена возрастом и жизненным опытом. Мысли его были чисты и приятны, ибо жил он просто и душа его была свободна от честолюбия. Он вставал вместе с солнцем и торопился к алтарю Хастура, пастушьего бога, который слышал его молитвы и был доволен. Исполнив благочестивый долг, Гаита отпирал ворота загона и беззаботно шел со своим стадом на пастбище, жуя овечий сыр и овсяную лепешку и по временам останавливаясь сорвать несколько ягод, прохладных от росы, или утолить жажду из ручейка, сбегавшего с холмов к реке, что, рассекая долину надвое, несла свои воды неведомо куда.

Весь долгий летний день, пока овцы щипали сочную траву, которая выросла для них волею богов, или лежали, подобрав под себя передние ноги и жуя жвачку, Гаита, прислонившись к стволу тенистого дерева или сидя на камушке, знай себе играл на тростниковой дудочке такие приятные мелодии, что порой краем глаза замечал мелких лесных божков, выбиравшихся из кустов послушать; а взглянешь на такого в упор – его и след простыл. Отсюда Гаита сделал важный вывод – ведь он должен был все-таки шевелить мозгами, чтобы не превратиться в овцу из своего же стада, – что счастье может прийти только нечаянно, а если его ищешь, то никогда не найдешь; ведь после благосклонности Хастура, который никогда никому не являлся, Гаита превыше всего ценил доброе внимание близких соседей – застенчивых бессмертных, населявших леса и воды. Вечером он пригонял стадо обратно, надежно запирал за ним ворота и забирался в свою пещеру подкрепиться и выспаться.

Так текла его жизнь, и все дни походили один на другой, если только бог не гневался и не насылал на людей бурю. Тогда Гаита забивался в дальний угол пещеры, закрывал руками лицо и молился о том, чтобы он один пострадал за свои грехи, а остальной мир был пощажен и избавлен от уничтожения. Когда шли большие дожди и река выходила из берегов, заставляя его с перепуганным стадом забираться выше, он упрашивал небесные силы не карать жителей городов, которые, как он слышал, лежат на равнине за двумя голубыми холмами, замыкающими его родную долину.

– Ты милостив ко мне, о Хастур, – молился он, – ты дал мне горы, и они спасают меня и мое стадо от жестоких наводнений; но об остальном мире ты должен, уж не знаю как, позаботиться сам, или я перестану тебя чтить.

И Хастур, видя, что Гаита как сказал, так и сделает, щадил города и направлял потоки в море.

Так жил Гаита с тех пор, как себя помнил. Ему трудно было представить себе иное существование. Святой отшельник, который обитал в дальнем конце долины, в часе ходьбы от жилья Гаиты, и рассказывал ему о больших городах, где ни у кого – вот несчастные! – не было ни единой овцы, ничего не говорил пастуху о том давнем времени, когда Гаита, как он сам догадывался, был так же мал и беспомощен, как новорожденный ягненок.

Размышления о великих тайнах и об ужасном превращении, о переходе в мир безмолвия и распада, который, он чувствовал, ему предстоит, как и овцам его стада и всем прочим живым существам, кроме птиц, – эти размышления привели Гаиту к заключению, что доля его тяжела и горька.

«Как же мне жить, – думал он, – если я не знаю, откуда я появился на свет? Как могу я выполнять свой долг, если я не ведаю толком, в чем он состоит и каков его источник? И как могу я быть спокоен, не зная, долго ли все это продлится? Быть может, солнце не успеет еще раз взойти, как со мной случится превращение, и что тогда будет со стадом? И чем я сам тогда стану?»

От этих мыслей Гаита сделался хмур и мрачен. Он перестал обращаться к овцам с добрым словом, перестал резво бегать к алтарю Хастура. В каждом дуновении ветра ему слышались шепоты злых духов, о существовании которых он раньше и не догадывался. Каждое облако предвещало ненастье, ночная тьма стала источником неисчислимых страхов. Когда он подносил к губам тростниковую дудочку, вместо приятной мелодии теперь раздавался заунывный вой; лесные и речные божки больше не высовывались из зарослей, чтобы послушать, но бежали от этих звуков прочь, о чем он догадывался по примятым листьям и склоненным цветам. Он перестал следить за стадом, и многие овцы пропали, заблудившись в холмах. Те, что остались, начали худеть и болеть из-за плохого корма, ибо он не искал теперь хороших пастбищ, а день за днем водил их на одно и то же место – просто по рассеянности; все его думы вертелись вокруг жизни и смерти, а о бессмертии он не знал.

Но однажды, внезапно прервав свои раздумья, он вскочил с камня, на котором сидел, решительно взмахнул правой рукой и воскликнул:

– Не буду я больше молить богов о знании, которого они не хотят мне даровать! Пусть сами следят, чтобы не вышло для меня худа. Буду выполнять свой долг, как я его разумею, а ошибусь – они же и будут виноваты!

Не успел он произнести эти слова, как вокруг него разлилось великое сияние, и он посмотрел вверх, решив, что сквозь облака проглянуло солнце; но небо было безоблачно. На расстоянии протянутой руки от него стояла прекрасная девушка. Так совершенна была ее красота, что цветы у ее ног закрывались и склоняли головки, признавая ее превосходство; такой сладости был исполнен ее вид, что у глаз ее вились птички колибри, чуть не дотрагиваясь до них жаждущими клювами, а к губам слетались дикие пчелы. От нее шел свет такой силы, что от всех предметов протянулись длинные тени, перемещавшиеся при каждом ее движении.

Гаита был поражен. В восхищении преклонил он перед ней колени, и она положила руку ему на голову.

– Не надо, – сказала она голосом, в котором было больше музыки, чем во всех колокольчиках его стада, – ты не должен мне молиться, ведь я не богиня; но если ты будешь надежен и верен, я останусь с тобой.

Гаита взял ее руку и не нашел слов, чтобы выразить свою радость и благодарность, и так они стояли, держась за руки и улыбаясь друг другу. Он не мог отвести от нее восторженных глаз. Наконец он вымолвил:

– Молю тебя, прекрасное создание, скажи мне имя твое и скажи, откуда и для чего ты явилась.

Услышав эти слова, она предостерегающе приложила палец к губам и начала отдаляться. Прекрасный облик ее на глазах менялся, и по телу Гаиты прошла дрожь – он не понимал почему, ведь она все еще была прекрасна. Все кругом потемнело, словно огромная хищная птица простерла над долиной крыла. В сумраке фигура девушки сделалась смутной и неотчетливой, и когда она заговорила, голос ее, исполненный печали и укора, казалось, донесся издалека:

– Самонадеянный и неблагодарный юноша! Как скоро пришлось мне тебя покинуть. Не нашел ты ничего лучшего, как сразу же нарушить вечное согласие.

Невыразимо опечаленный, Гаита пал на колени и молил ее остаться, потом вскочил и искал ее в густеющей мгле, бегал кругами, громко взывая к ней, – но все тщетно. Она скрылась из виду совсем, и только голос ее прозвучал из тьмы:

– Нет, поисками ты ничего не добьешься. Иди делай свое дело, вероломный пастух, или мы никогда больше не встретимся.

Настала ночь; волки на холмах подняли вой, испуганные овцы сгрудились вокруг Гаиты. Охваченный заботой, он забыл о горькой потере и постарался довести стадо до загона, после чего отправился к святилищу и горячо поблагодарил Хастура за помощь в спасении овец; затем вернулся в свою пещеру и уснул.

Проснувшись, Гаита увидел, что солнце поднялось высоко и светит прямо в пещеру, озаряя ее торжественным сиянием. И еще он увидел сидящую подле него девушку. Она улыбнулась ему так, что в улыбке ожили все мелодии его тростниковой дудочки. Он не смел открыть рта, боясь обидеть ее снова и не зная, на что решиться.

– Ты хорошо позаботился о стаде, – сказала она, – и не забыл поблагодарить Хастура за то, что он не позволил волкам перегрызть овец; поэтому я пришла к тебе снова. Примешь меня?

– Тебя любой навсегда бы принял, – ответил Гаита. – Ах! Не покидай меня больше, пока… пока я… не переменюсь и не стану безмолвным и неподвижным.

Гаита не знал слова «смерть».

– Я бы хотел, – продолжал он, – чтобы ты была одного со мной пола и мы могли бороться и бегать наперегонки и никогда не надоедали друг другу.

Услышав эти слова, девушка встала и покинула пещеру; тогда Гаита вскочил со своего ложа из душистых ветвей, чтобы догнать и остановить ее, – но увидел, к своему изумлению, что вовсю хлещет ливень и что река посреди долины вышла из берегов. Перепуганные овцы громко блеяли – вода уже подступила к ограде загона. Незнакомым городам на дальней равнине грозила смертельная опасность.

Прошло много дней, прежде чем Гаита вновь увидел девушку. Однажды он возвращался из дальнего конца долины, от святого отшельника, которому относил овечье молоко, овсяную лепешку и ягоды – старец был уже очень слаб и не мог сам заботиться о своем пропитании.

– Вот несчастный! – подумал вслух Гаита, возвращаясь домой. – Завтра пойду, посажу его на закорки, отнесу к себе в пещеру и буду за ним ухаживать. Теперь мне ясно, для чего Хастур растил и воспитывал меня все эти годы, для чего он дал мне здоровье и силу.

Только сказал, как на тропе появилась девушка – в сверкающих одеждах она шествовала ему навстречу, улыбаясь так, что у пастуха занялось дыхание.

– Я пришла к тебе снова, – сказала она, – и хочу жить с тобой, если ты возьмешь меня, ибо все меня отвергают. Быть может, ты стал теперь умнее, примешь меня такой, какая я есть, и не будешь домогаться знания.

Гаита бросился к ее ногам.

– Прекрасное создание! – воскликнул он. – Если ты снизойдешь ко мне и не отвергнешь поклонения сердца моего и души моей – после того, как я отдам дань Хастуру, – то я твой навеки. Но увы! Ты своенравна и непостоянна. Как мне удержать тебя хоть до завтрашнего дня? Обещай, умоляю тебя, что, даже если по неведению я обижу тебя, ты простишь меня и останешься со мной навсегда.

Едва он умолк, как с холма спустились медведи и пошли на него, разинув жаркие пасти и свирепо на него глядя. Девушка снова исчезла, и он пустился наутек, спасая свою жизнь. Не останавливаясь, бежал он до самой хижины отшельника, откуда совсем недавно ушел. Он поспешно запер от медведей дверь, кинулся на землю и горько заплакал.

– Сын мой, – промолвил отшельник со своего ложа из свежей соломы, которое Гаита заново устроил ему в то самое утро, – не думаю, что ты стал бы плакать из-за каких-то медведей. Поведай мне, какая беда с тобой приключилась, чтобы я мог излечить раны юности твоей бальзамом мудрости, что копится у стариков долгие годы.

И Гаита рассказал ему все: как трижды встречал он лучезарную девушку и как трижды она его покидала. Он не упустил ничего, что произошло между ними, и дословно повторил все, что было сказано.

Когда он кончил, святой отшельник, немного помолчав, сказал:

– Сын мой, я выслушал твой рассказ, и я эту девушку знаю. Я видел ее, как видели многие. Об имени своем она запретила тебе спрашивать; имя это – Счастье. Справедливо сказал ты ей, что она своенравна, ведь она требует такого, что не под силу человеку, и карает уходом любую оплошность. Она появляется, когда ее не ищешь, и не допускает никаких вопросов. Чуть только заметит проблеск любопытства, признак сомнения, опаски – и ее уже нет! Как долго она пребывала с тобой?

– Каждый раз только краткий миг, – ответил Гаита, залившись краской стыда. – Минута, и я терял ее.

– Несчастный юноша! – воскликнул отшельник. – Будь ты поосмотрительней, мог бы удержать ее на целых две минуты!

Тайна ущелья Макаргера [12]12
  © Перевод. А. Рослова.


[Закрыть]

В девяти часах полета ворона к северо-западу от Индиан-Хилл лежит ущелье Макаргера. Это не совсем ущелье, скорее обычная впадина между двумя невысокими лесистыми утесами. От устья до истока – ведь анатомия ущелья сходна с речной – не больше двух километров, а дно в единственном месте расширяется до трехсот метров. По обе стороны небольшого ручья, который заливает ущелье зимой и пересыхает ранней весной, ровной земли почти не встречается, крутые склоны утесов, покрытые непроходимыми зарослями кустарника, разделены только ложем ручья. Никто, кроме предприимчивых охотников из округи, не заходит в ущелье Макаргера, и на расстоянии пяти километров люди даже не помнят его названия. Эта местность богата на интересные топонимические находки, и бесполезно выпытывать у местных, в честь кого оно было названо.

Где-то на полпути от устья до истока правый склон прорезает еще одна расселина, короткая и сухая, и возле этого ответвления, на ровной площадке почти в гектар величиной, несколько лет назад стоял старый деревянный дом с одной небольшой комнатой.

Как владельцу удалось привезти в это недоступное место строительные материалы – тайна, разгадка которой, может быть, и послужила бы упражнением для любознательного исследователя, но не имела бы никакой практической пользы.

Возможно, там, где теперь ложе ручья, некогда была дорога. Известно одно: горнякам, в свое время перекопавшим ущелье сверху донизу, нужно было как-то пробираться по нему вместе с вьючными животными, нагруженными припасами и инструментами.

Очевидно, прибыль с этого предприятия была не столь велика, чтобы соединить ущелье с одним из тех центров цивилизации, которые могли похвалиться хотя бы собственной лесопилкой. Тем не менее дом в ущелье стоял – точнее, не дом, а его остов. Дверь и оконная рама отсутствовали, а труба обвалилась, превратившись в неказистую груду камней, буйно поросшую травой. Простая мебель, если она здесь была, и нижняя часть обшивки были пущены охотниками на дрова. Похожая участь постигла и сруб колодца, который в то время, когда я туда прибыл, имел вид широкой, но неглубокой ямы.

Летом 1874 года я спустился в ущелье Макаргера по пересохшему речному руслу из узкой долины, где река брала начало. Я охотился на перепелов – и в сумке у меня было не менее двенадцати тушек, – когда набрел на дом, о существовании которого до тех пор не подозревал. Бегло осмотрев развалины, я продолжил свою довольно удачную охоту и на закате обнаружил, что нахожусь слишком далеко от ближайшего поселения и не успею добраться до него до ночи. Но у меня с собой была еда, а в старом доме можно было найти укрытие, если оно вообще нужно в теплые и сухие ночи у подножия Сьерра-Невады, когда путешественник может спокойно переночевать на подстилке из хвои.

Я люблю одиночество и ночь, поэтому без раздумий принял решение о ночлеге и к наступлению темноты уже приготовил себе в углу комнаты постель из веток и листьев и жарил перепела на огне, разведенном в камине. Дым выходил из разрушенного дымохода, огонь приветливо освещал комнату, и за ужином из жареной птицы и красного вина, заменявшего мне воду, которой не было в этой местности, я испытывал удовольствие, какого порой не бывает за лучшим столом и в лучших условиях.

Однако мне чего-то не хватало. Было уютно, но как-то тревожно. Я поймал себя на том, что оглядываюсь на дверной и оконный проемы чаще, чем того требовала обычная осмотрительность. За ними была непроглядная тьма, я не мог избавиться от беспокойства, и воображение заполняло окрестности дома враждебными существами из реального и потустороннего миров. Главными хищниками нашего мира были гризли, которые, как мне было известно, еще встречались в этих местах, а из потустороннего я больше всего боялся привидений, которые, по очевидным причинам, водиться здесь не могли. Увы, наши чувства редко признают законы вероятности, и в тот вечер вероятное и невероятное вселяло в меня равное беспокойство.

Все, кому довелось пережить подобное, согласятся со мной, что человек с меньшим страхом воспринимает реальные и воображаемые опасности ночи на открытом пространстве, чем в доме без двери. Я в очередной раз убедился в этом, лежа на своем ложе из листьев в углу рядом с камином, пока огонь угасал. Ощущение присутствия чего-то злого и угрожающего становилось все настойчивее, и я не мог отвести глаз от двери, все больше сливающейся с темнотой. И когда последний огонек мигнул и погас, я схватил ружье, лежащее рядом со мной, и направил ствол на теперь невидимый проем – большой палец на спусковом крючке, дыхание сбивается, все мышцы напряжены. Но позже я, устыдившись, отложил ружье. Чего и почему я боялся? Я, кому «образ ночи ближе, чем образ человека» [13]13
  Цитата Джорджа Гордона Байрона из поэмы «Манфред» в переводе И. Бунина.


[Закрыть], я, в ком доставшиеся нам от предков суеверия, от которых никто полностью не избавлен, только разжигали интерес и добавляли очарования одиночеству, темноте и тишине! Я не знал, чем объяснить свое глупое поведение, и все еще пытался докопаться до причин своего испуга, когда меня наконец сморил сон.

Я был в другой стране, в большом городе, где жили люди, похожие на моих соплеменников. Их речь и одежда не сильно отличались от наших – я не мог точно назвать различия, но знал, что они были. Главным среди всех построек был замок на высоком холме. Я знал его название, но не мог произнести.

Я шел по улицам – широким, прямым, с высокими современными зданиями – и по узким, темным, извилистым переулкам, зажатым между старинными домами, чьи стены, умело украшенные каменной и деревянной резьбой, покосились и почти смыкались у меня над головой. Я искал человека, с которым никогда раньше не встречался, но знал, что узнаю его при встрече. Мои поиски не были бесцельными и случайными, в них была определенная система. На перекрестках я сворачивал без малейших сомнений и продвигался по лабиринту запутанных переходов, не боясь потеряться.

Наконец я остановился перед небольшой дверью простого каменного дома, который, наверное, принадлежал искусному ремесленнику, и вошел без стука. В бедно обставленной комнате, куда свет проникал сквозь единственное окно с витражом из небольших ромбовидных стеклышек, сидели двое: мужчина и женщина. Они не заметили моего вторжения, как это часто бывает во снах. Они угрюмо сидели порознь, не занятые ни делом, ни беседой.

Женщина была молодая и полная, с большими ясными глазами и несколько суровой красотой. Я хорошо запомнил ее выражение лица, но черты внешности ускользнули от меня. На плечи она накинула клетчатую шаль. Мужчина был старше, темноволосый, лицо злое, обезображенное длинным шрамом, который тянулся от левого виска и скрывался в черных усах. Однако во сне мне казалось, что этот шрам не был частью лица, а существовал как бы сам по себе.

Как только я увидел эту пару, я понял, что это муж и жена.

Что было дальше, помню смутно: все было запутанно и непоследовательно – наверное, из-за того, что я начал просыпаться. У меня было такое чувство, будто две картинки – мой сон и дом, где я находился, – наложились друг на друга. А потом комната из сна постепенно растворилась, и я окончательно проснулся в покинутой лачуге, в полном и спокойном осознании происходящего.

Мой глупый страх отступил, и, открыв глаза, я увидел, что костер, погасший не до конца, снова разгорелся от одной ветки и освещал комнату. Наверняка я проспал не более нескольких минут, но мой вполне обычный сон настолько потряс меня, что спать больше не хотелось. Поэтому я поднялся, собрал угли в кучу, раскурил трубку и начал до смешного обстоятельно анализировать свое видение.

Тогда я даже не смог бы сказать, почему оно настолько запало мне в душу. В первую минуту серьезного размышления я узнал, что город, где я бродил, называется Эдинбург, хотя я ни разу там не бывал. Должно быть, видел его на картинах или читал о нем. Тем не менее меня поразило, что я узнал это место – будто что-то в моем сознании твердило, взбунтовавшись против воли и логики, что это очень важно. А затем и мой язык отказался меня слушаться.

– Конечно, – произнес я неожиданно, – Макгрегоры приехали сюда из Эдинбурга.

Ни эта реплика, ни то, что я вообще ее произнес, не удивили меня: казалось вполне естественным, что я знаю фамилию этих людей и их историю. Но нелепость ситуации вскоре дошла до меня. Я громко засмеялся, выбил пепел из трубки и снова вытянулся на ложе из веток и травы, глядя на угасающий огонь и не размышляя больше ни о сне, ни о том, где я находился. Последняя искра пробежала по углям, потом взлетела в воздух и погасла. Наступила полная темнота.

В тот же миг, почти перед тем, как погасла искра, послышался глухой стук, будто тяжелое, безжизненное тело рухнуло на пол, сотрясшийся подо мной. Я сел и потянулся за ружьем. Мне показалось, что в оконный проем запрыгнул дикий зверь. Ветхий дом все еще дрожал от удара, но его наполнили новые звуки: удары, топот ног, а потом – на расстоянии вытянутой руки от меня – пронзительный вопль женщины в смертельной агонии. Я никогда не слышал и даже не представлял себе более кошмарного звука, он потряс меня до глубины души.

На мгновение ужас поглотил меня целиком! К счастью, я наконец нашарил ружье, и прикосновение к знакомому предмету несколько привело меня в чувство. Я вскочил на ноги, напряженно вглядываясь во тьму. Ужасный шум прекратился, но теперь я услышал более устрашающий звук: прерывистое, судорожное дыхание умирающего существа!

Когда глаза привыкли к тусклому свету углей в очаге, я разглядел очертания дверного и оконного проемов – они были чернее стен. Затем я увидел границу между стенами и полом и наконец смог полностью оглядеть пол комнаты от стены до стены. Ничего не было видно, воцарилась полная тишина.

Слегка дрожащей рукой – в другой я по-прежнему сжимал ружье – я снова развел огонь и внимательно осмотрел комнату. В хижину явно никто, кроме меня, не входил. Мои следы отчетливо виднелись в пыли на половицах, но других не было. Я раскурил трубку, оторвал одну-две доски от внутренней обшивки дома и подбросил их в камин. Мне совершенно не хотелось выходить в темноту за дверью.

Остаток ночи я провел в размышлениях. Курил трубку, подкладывал дрова в огонь. Ни за какие сокровища мира я не дал бы своему маленькому пламени снова угаснуть.

Несколько лет спустя в Сакраменто я встретил человека по фамилии Морган, к которому у меня было рекомендательное письмо от одного друга из Сан-Франциско. Как-то, ужиная у него дома, я обратил внимание на трофеи на стене. Похоже, он заядлый охотник. Моя догадка оказалась верной, и по ходу беседы о его приключениях он упомянул, что бывал в краях, где со мной приключилась давешняя история.

– Мистер Морган, – спросил я, – вы знаете место под названием ущелье Макаргера?

– Еще бы не знать, – ответил он. – Это ведь я в прошлом году рассказал газетчикам о том, как там нашли скелет человека.

Я не слышал об этом происшествии: должно быть, заметку опубликовали, пока я был на Востоке.

– Кстати, – продолжил Морган, – название ущелья произносят неверно. На самом деле оно называется «ущелье Макгрегора». Дорогая, – обратился он к жене, – мистер Элдерсон пролил вино.

Это было еще мягко сказано: я просто-напросто уронил бокал со всем содержимым.

– Когда-то в ущелье стояла хибарка, – продолжил Морган после того, как беспорядок, вызванный моей неловкостью, был устранен, – но незадолго до моего визита ее снесли. Точнее, разнесли, потому что обломки валялись по всему ущелью, даже пол отодрали по доскам. Между кроватями мы с компаньоном заметили остатки клетчатой ткани – оказалось, что это была шаль, обернутая вокруг плеч женщины, от которой остались только кости, частично прикрытые обрывками одежды и высохшей побуревшей кожей. Мы избавим миссис Морган от подробностей, – добавил он с улыбкой.

На лице его жены и правда отразилось скорее отвращение, нежели сочувствие к погибшей.

– Тем не менее, – заметил он, – череп был проломлен в нескольких местах, будто от ударов тупым предметом. Орудие – рукоять от кирки, все еще покрытая засохшей кровью, – обнаружилось рядом, под досками. – Мистер Морган обернулся к жене. – Прошу прощения, дорогая, – произнес он подчеркнуто серьезно, – за эти отталкивающие подробности. Однако заметь, я описываю естественные, хоть и печальные, последствия супружеской сцены, вызванной, несомненно, строптивостью незадачливой жены.

– Я уже не обращаю внимания, – хладнокровно ответила та. – Ведь ты всегда на этом месте извиняешься передо мной, и теми же словами.

Мне показалось, он с радостью продолжил свой рассказ.

– Приняв во внимание все обстоятельства, коронер заключил, что покойная, Джанет Макгрегор, скончалась от ударов по голове, нанесенных неизвестным следствию лицом. Однако все улики указывали на ее мужа, Томаса Макгрегора. Его так и не нашли, и о нем больше не было вестей. Пара приехала из Эдинбурга, но… Дорогая, разве ты не видишь, у мистера Элдерсона в тарелке для костей вода?