Читать книгу "Страж мертвеца"

5

Несколько месяцев спустя компания туристов из Сан-Франциско проезжала мимо Хэрди-Гэрди, направляясь по новой дороге в Йосемитскую долину. Они остановились здесь пообедать и, пока шли приготовления, стали осматривать заброшенный лагерь. Один из участников поездки жил в Хэрди-Гэрди в дни его славы. Он даже был одним из его виднейших граждан и содержал самый популярный игорный притон в местечке. Теперь он был миллионером, занятым более крупными предприятиями, и считал, что эти давнишние удачи не стоят упоминания. Его больная жена, дама, известная в Сан-Франциско роскошью своих раутов и своей строгостью в отношении к социальному положению и прошлому своих гостей, участвовала в экспедиции. Во время прогулки среди заброшенных хижин покинутого лагеря мистер Порфер обратил внимание своей жены и друзей на мертвое дерево на низком холме за Индейским ручьем.

– Как я вам уже говорил, – сказал он, – мне случилось как-то заехать в этот лагерь несколько лет тому назад, и мне рассказывали, что на этом дереве были повешены блюстителями порядка в разное время не меньше пяти человек. Если я не ошибаюсь, на нем и до сих пор еще болтается веревка. Подойдем поближе и осмотрим это место.

Мистер Порфер забыл прибавить, что это, может быть, была та самая веревка, роковых объятий которой с трудом избежала его собственная шея; если бы он пробыл в Хэрди-Гэрди лишний час, петля захлестнула бы его.

Медленно продвигаясь вдоль речки в поисках удобной переправы, компания наткнулась на дочиста обглоданный скелет животного; мистер Порфер после тщательного осмотра заявил, что это осел. Главный отличительный признак осла – уши – исчезли, но звери и птицы пощадили большую часть несъедобной головы: крепкая уздечка из конского волоса тоже уцелела, так же как и повод из того же материала, соединявший ее с колом, все еще плотно вбитым в землю. Деревянные и металлические предметы оборудования золотоискателя лежали поблизости. Были сделаны обычные замечания, циничные со стороны мужчин, сентиментальные со стороны дамы. Немного позже они уже стояли у дерева на кладбище, и мистер Порфер настолько поступился своим достоинством, что встал под полуистлевшей веревкой и набросил себе на шею петлю. Это, по-видимому, доставило ему некоторое удовольствие, но привело в ужас его жену: это представление подействовало ей на нервы.

Возглас одного из участников поездки собрал всех вокруг открытой могилы, на дне которой они увидели беспорядочную массу человеческих костей и остатки сломанного гроба. Волки и сарычи исполнили над всем остальным последний печальный обряд. Видны были два черепа, и, для того чтобы объяснить себе это необычайное явление, один из молодых людей смело прыгнул в могилу и передал черепа другому. Он сделал это так быстро, что миссис Порфер не успела даже выразить свое резкое порицание такому возмутительному поступку; все же, хотя и с опозданием, она не преминула это сделать, и притом с большим чувством и в самых изысканных выражениях. Продолжая рыться среди печальных останков на дне могилы, молодой человек в следующую очередь передал наверх заржавленную надгробную дощечку с грубо вырезанной надписью. Мистер Порфер разобрал ее и прочел вслух, с довольно удачной попыткой вызвать драматический эффект, что казалось ему подходящим к случаю и его таланту оратора. На дощечке было написано:

МЕНУЭЛИТА МЭРФИ

Родилась в миссии Сан-Педро.

Скончалась в ХЭРДИ-ГЭРДИ в возрасте 47 лет.

Такими, как она, битком набит ад.

Из уважения к чувствам читателя и нервам миссис Порфер не будем касаться тяжелого впечатления, которое произвела на всех эта необычайная надпись; скажем лишь, что лицедейский и декламационный талант мистера Порфера никогда еще не встречал такого быстрого и подавляющего признания. Следующее, что попалось под руку молодому человеку, орудовавшему в могиле, была длинная, запачканная глиной прядь черных волос, но это обыкновенное явление не привлекло особого внимания. Вдруг с кратким возгласом и возбужденным жестом молодой человек вытащил из земли кусок сероватого камня и, быстро осмотрев его, передал его мистеру Порферу. Камень загорелся на солнце желтым блеском и оказался испещренным сверкающими искрами. Мистер Порфер схватил его, наклонился над ним на одну минуту и бросил его в сторону с простым замечанием:

– Простой колчедан – золото для дураков.

Молодой человек, занятый раскопками, по-видимому, смутился.

Тем временем миссис Порфер, будучи не в силах дольше смотреть на эту неприятную процедуру, вернулась к дереву и села на его вылезшие из земли корневища. Поправляя выбившуюся прядь своих золотых волос, она заметила нечто, что показалось ей – и действительно было – остатками старого пиджака. Оглянувшись кругом, чтобы убедиться, что никто не наблюдает за этим поступком, недостойным леди, она просунула руку, унизанную кольцами, в карман пиджака и вытащила из него заплесневевший бумажник. В нем находились: пачка писем со штемпелем Элизабеттауна, штат Нью-Джерси; кольцо белокурых волос, перевязанное лентой; фотография красивой девушки; фотография ее же, но со странно обезображенным лицом. На обороте фотографии было написано: «Джеферсон Домэн».

Несколько минут спустя группа встревоженных джентльменов окружила миссис Порфер; она сидела под деревом неподвижно, опустив голову и сжимая в руке измятую фотографию. Ее муж приподнял ей голову и увидел мертвенно-бледное лицо, на котором розовел лишь длинный, обезображивающий его шрам, хорошо знакомый всем ее друзьям, ибо его не могло скрыть никакое искусство косметики; теперь он выступал на ее бледном лице, как клеймо проклятия. Мэри Мэттьюз Порфер возымела несчастье скончаться.

Смертельный диагноз [43]43
  © Перевод. А. Рослова.


[Закрыть]

– Я не настолько суеверен, как кое-кто из вашей братии – люди науки, как вы любите себя называть, – сказал Ховер в ответ на обвинение, которого никто не делал. – Иные из вас, хоть и немногие, вынужден признать, верят в существ, которых вы сами не дерзаете назвать привидениями, и бессмертие души в целом. Я же не иду дальше утверждения, что живых людей иногда можно увидеть там, где их нет, но где они раньше бывали; там, где они жили так долго и, возможно, так насыщенно, что оставили свой след на всем, что их окружало. Я знаю: личность может настолько повлиять на обстановку, что и через продолжительное время образ ее будет представать перед глазами другого человека. Несомненно, личность должна быть правильного склада, и глаза зрителя должны быть определенного типа глазами – как, например, мои.

– Да, глаза правильного типа, передающие сигналы мозгу неправильного типа, – усмехнулся доктор Фрейли.

– Благодарю вас… Всегда приятно, когда ожидания оправдываются. Это касается замечания, которое, как я полагаю, вам подсказала ваша благовоспитанность.

– Прошу прощения. Но вы сами об этом заговорили. А говорить легко, не так ли? Быть может, вы окажете нам любезность и расскажете об опыте, который привел вас к этим заключениям?

– Вы наверняка назовете это галлюцинацией, – ответил Ховер, – но это не имеет значения.

И он начал рассказ.

– Прошлым летом, как вам известно, я отправился провести жаркий сезон в городке Меридиан. Родственник, у которого я планировал остановиться, заболел, и мне пришлось искать другую квартиру. После нескольких безуспешных попыток мне удалось снять пустующий дом, где до этого жил эксцентричный доктор Мэннеринг, уехавший несколько лет назад в неизвестном направлении. Даже его агент не знал, куда он скрылся.

Доктор сам построил этот дом и прожил там со своим престарелым слугой около десяти лет. Его практика никогда не была слишком успешной, а через пару лет и вовсе заглохла. Кроме того, он полностью удалился от общественной жизни и сделался отшельником.

Сельский доктор – практически единственный человек, с которым Мэннеринг поддерживал хоть какие-то отношения, – рассказал, что во время своего отшельничества тот посвятил себя единственной ветви науки и результаты своих исследований изложил в книге. Труд не заслужил одобрения его собратьев по профессии – они, естественно, сочли своего коллегу не вполне психически здоровым.

Книгу я не видел и сейчас не вспомню ее названия, но слышал, что это очень смелая теория. Он утверждал, что во многих случаях возможно, и с большой точностью, предсказать смерть вполне здорового человека за несколько месяцев. Самый длительный срок был, кажется, восемнадцать месяцев. Среди местных ходили слухи о том, что он развивал свои способности к предсказанию, или, можно сказать, диагностике. Говорили также, что каждый раз, когда он предупреждал друзей наблюдаемого, тот внезапно умирал в предсказанное время безо всяких к тому предпосылок. Но все это, впрочем, не имеет отношения к тому, что я собираюсь рассказать. Однако мне показалось, что эта подробность позабавит собравшихся здесь докторов.

Дом был обставлен точно так же, как в то время, когда здесь жил доктор, и мог бы показаться уютным разве что студенту или отшельнику. Мне кажется, он повлиял и на мой характер, а может, даже передал мне частичку характера предыдущего жильца, потому что я все время чувствовал меланхолию, которая мне не присуща и вряд ли была вызвана одиночеством.

Слуги в доме не спали, но я всегда, как вы знаете, любил оставаться один и читать, хотя и не имел склонности к учебе. Какова бы ни была причина, следствием стали депрессия и ощущение неизбежного зла. Особенно это усиливалось в кабинете доктора Мэннеринга, хотя в той комнате было больше всего света и воздуха.

На стене висел написанный маслом ростовой портрет доктора, центр интерьера. В картине не было ничего необычного: довольно моложавый мужчина около пятидесяти лет, со стального цвета сединой, гладко выбритым лицом и темными серьезными глазами. Однако что-то в его облике приковывало мое внимание. Внешность этого человека стала казаться мне знакомой и даже «преследовала» меня.

Однажды вечером я шел через эту комнату в свою спальню с лампой в руках – в Меридиане нет газового освещения. Как обычно, остановился у портрета, который в свете лампы приобрел новое выражение – сложно его описать, но довольно страшноватое. Оно заинтересовало, но не испугало меня. Я перемещал лампу от одного края к другому и наблюдал за игрой света. Я был поглощен этим занятием, но внезапно почувствовал желание обернуться. И тут я увидел человека, идущего прямо на меня! Когда он подошел достаточно близко, чтобы свет лампы упал на его лицо, я увидел, что это доктор Мэннеринг собственной персоной. Казалось, будто он сошел с портрета!

«Прошу прощения, – сказал я довольно холодно. – Но если вы постучали, я этого не услышал».

Он прошел мимо меня на расстоянии вытянутой руки, поднял указательный палец, будто предупреждая о чем-то, и молча покинул комнату, хотя я не увидел, как он вышел, – так же, как не видел его появления.

Разумеется, это было не более чем галлюцинацией, как называете это вы, или наваждением, как называю это я. В комнате всего две двери, одна была заперта, а вторая вела в спальню, из которой больше не было выходов. Чувства, охватившие меня, когда я это понял, к истории не относятся.

Конечно, это может показаться обычной «историей с привидениями», сочиненной по мотивам подчиняющихся законам жанра рассказов старых мастеров пера. Если бы дело на этом закончилось, я бы не рассказал вам о нем. Однако этот человек жив! Я видел его сегодня на Юнион-стрит в толпе прохожих.

Ховер закончил рассказывать, и оба собеседника замолчали. Доктор Фрейли задумчиво барабанил пальцами по столу.

– А он ничего не сказал вам сегодня? – наконец подал он голос. – Чего-нибудь, из чего можно было бы заключить, что он жив?

Ховер изумленно посмотрел на него, но ничего не ответил.

– Может быть, – продолжал Фрейли, – он подал вам знак, поднял палец в том же предупреждающем жесте? У него была такая привычка, когда он говорил о чем-то важном – оглашал диагноз, например.

– Действительно, он поднял палец – так же, как это сделало то видение. Но боже правый! Вы знали его? – Ховер явно занервничал.

– Знал. Я читал его книгу, и со временем ее прочтут все доктора. Это один из самых потрясающих и важных вкладов в современную науку. Да, мы были знакомы. Три года назад я лечил его. Он скончался.

Ховер, потрясенный, вскочил со стула. Он начал мерить комнату шагами, затем подошел к другу и не вполне твердым голосом спросил:

– Доктор, вы можете что-нибудь сообщить мне – как ученый?

– Нет, Ховер. Вы один из здоровейших людей на моей памяти. Я по-дружески советую вам: идите в свою комнату. Вы божественно играете на скрипке. Сыграйте же, сыграйте что-нибудь легкое и веселое. И выбросьте эту чертовщину из головы.

На следующий день Ховера нашли мертвым в его комнате. Скрипка была прижата к плечу, смычок касался струн, а нотная тетрадь была раскрыта на похоронном марше Шопена.

Город Усопших [44]44
  © Перевод. А. Рослова.


[Закрыть]

За исключительную честность судьба наградила моих родителей исключительной же бедностью, и до двадцати трех лет я не ведал о счастье, какое может скрываться в чужом кошельке. Но однажды само провидение во сне показало мне тщетность труда. «Посмотри, – сказал святой отшельник, явившийся мне в видении, – как бедна и убога доля таких, как ты, и внемли мудрости природы. Утром ты встаешь со своей соломенной лежанки и отправляешься в поле. Цветы приветливо кивают тебе головками, трели жаворонка разливаются в небесах. Утреннее солнце согревает тебя первыми робкими лучами, а от росистой травы поднимается прохладный, приятный груди воздух. Вся природа радуется тебе, как благородный слуга – верному хозяину. Ты пребываешь в полном согласии с ее настроениями, и внутри у тебя все поет. Ты встаешь за плуг, уповая на то, что день выполнит обещания утра, раскрасит все вокруг новыми красками и благословит твою душу. Ты вспахиваешь землю, пока усталость не возьмет свое, и тогда садишься в конце борозды и надеешься в полной мере насладиться теми благами, которых только что вкусил.

Но увы! Солнце поднялось в побледневшее небо, и его лучи опалили землю. Цветы закрыли бутоны, спрятав свой тонкий аромат и яркие цвета. Прохлада больше не поднимается от земли, роса испарилась, и сухая почва раскалилась от яростного зноя. Небесные птахи уже не поют, и только сойка сварливо бранится с кем-то в кустах. Несчастный пахарь! Природа лишила тебя своей нежной и целительной заботы в наказание за твой грех. Ибо ты нарушил первую из десяти заповедей природы: ты трудился!»

Очнувшись ото сна, я собрал свои немногочисленные пожитки, распрощался со своими незадачливыми родителями и покинул родной край, остановившись только у могилы деда, бывшего священника, чтобы дать клятву, что никогда более, да помогут мне Небеса, я не заработаю честным трудом ни единого пенни.

Сколько я странствовал, мне неизвестно, но в конце концов судьба привела меня в большой приморский город, где я открыл врачебную практику. Не помню, как он назывался в ту пору, но таковы были мои лекарские успехи и слава, что старейшины по просьбе горожан переименовали город, и с тех пор он известен как Город Усопших. Стоит ли говорить, что у меня не было никаких познаний в медицине, но при помощи опытного мошенника я справил себе диплом, якобы выданный Королевской академией кислых щей и худоизма. Документ этот, обрамленный бессмертниками и привязанный траурной лентой к плакучей иве перед моей конторой, немедленно привлек ко мне множество клиентов.

Вскоре вдобавок к своему основному предприятию я приобрел крупнейшее агентство ритуальных услуг и, как только позволили средства, клочок земли, который превратил в кладбище. Также мне принадлежала контора по производству мраморных надгробий, расположившаяся на одном краю кладбища, и пышный цветник – на другом. Мой консорциум скорби как нельзя лучше соответствовал эстетическим, политическим и духовным запросам города.

Дело мое процветало, и через год я уже мог позволить себе послать за родителями. Отца я пристроил на место приемщика краденого – признаться, отнюдь не из малодушных порывов сыновней благодарности: напротив, я изымал у папеньки весь доход.

Увы, превратности фортуны незнакомы лишь тем, кто постоянно вопиюще беден. Человеческая предусмотрительность не защищает от зависти богов и неустанных происков судьбы. Растущее влияние трудно контролировать, а противоборствующие силы набирают под его давлением достаточный потенциал и в конце концов наносят ответный удар, сметая власти предержащие.

Моя слава специалиста так возросла, что пациенты стекались ко мне со всех сторон. Ставшие обузой инвалиды, чья чрезмерная живучесть тяготила друзей; богатые родственники, чьим наследникам не терпелось начать новую жизнь; многочисленные дети поздно спохватившихся родителей и зависимые родители расчетливых чад; жены мужчин, желающих жениться снова, и мужья женщин, не желающих терпеть бракоразводные процессы, – представители всевозможных слоев нашего изобильного общества толпились в моей приемной в Городе Усопших.

Правительственные агенты вагонами свозили ко мне сирот, нищих, сумасшедших и всех, кто сидел на шее общества. Благодарный парламент всячески поощрял мои усилия по искоренению нищеты и сиротства.

Все это наилучшим образом сказывалось на благосостоянии государства, и, хотя я забирал большую часть денег, оставляемых приезжими в городе, значительные средства направлялись по каналам торговли, и я неожиданно для себя сделался либеральным инвестором, главным покупателем и работодателем, покровителем наук и искусств. Город Усопших так быстро разросся, что через несколько лет окружил мое кладбище, притом что оно и само постоянно расширялось. Вот так я своими руками вскормил льва, который и пожрал меня.

Старейшины объявили, что мой погост тлетворно сказывается на душевном здоровье горожан, и решили отобрать его у меня, перенести тела в другое место, а на месте кладбища разбить парк. Мне должны были заплатить, и я мог легко подкупить оценщиков, чтобы они заломили за землю баснословную цену, но в силу особых обстоятельств, о которых расскажу позднее, решение Совета меня совсем не устраивало.

Напрасно я выступал против богохульного нарушения покоя почивших в бозе, хотя это был исключительно сильный довод, поскольку в тех местах мертвые приравниваются к святым. В их честь возводятся храмы, на деньги общества содержится отдельный приход, чья единственная обязанность – как можно более трогательное и торжественное отправление погребальных обрядов. Раз в год проводится праздник Благостных, который длится четыре дня. На это время все откладывают дела, устраивают шествие по кладбищам, возлагают цветы на могилы и молятся в храмах.

Как бы ничтожна ни была жизнь человека, каждый верит, что после смерти он обретет бесконечное и неописуемое счастье. Сомнение в этом карается смертной казнью. Отказ от погребения усопшего или эксгумация тела без разрешения властей и торжественной церемонии считается преступлением, наказание за которое мне неизвестно, поскольку никому так и не хватило духа его совершить.

Все это играло мне на руку, но народ и чиновники были твердо убеждены, что мой погост вредит общественному благу. Его отчуждение все-таки было одобрено, мне заплатили тройную стоимость, и я с ужасом в сердце начал спешно устраивать свои дела.

Через неделю была назначена официальная церемония извлечения тел. День выдался погожий, и население города и окрестностей собралось посмотреть на этот величественный обряд. При его подготовке священники погребального прихода следовали всем канонам до последней буквы. Сначала в храмах Минувшего принесли все приличные случаю жертвы, затем последовало великолепное шествие, завершившееся на кладбище. Возглавлял процессию сам Губернатор в парадной мантии и при золотой шпаге. За ним шла сотня мужчин и женщин, облаченных в белые одежды и поющих гимны Усопшим. Далее шли младшие священники всех храмов и чиновники в официальных костюмах, каждый держал в руках живую свинью – подношение богам смерти. Завершали процессию горожане, посыпавшие непокрытые головы пеплом в знак смирения.

Перед поминальной часовней в центре некрополя их встретил верховный жрец в великолепных одеяниях. По обе руки от него выстроились епископы и священнослужители помельче, их лица были хмуры и суровы. Когда Губернатор остановился перед жрецом, младшие сановники, чиновники, хор и прочий народ окружили часовню плотным кольцом. Губернатор в полной тишине сложил золотую шпагу к ногам верховного жреца и преклонил колена.

– Зачем ты явился, заносчивый смертный? – громко, но сдержанно вопросил верховный жрец. – Неужели твоя богохульная цель – нарушить таинство смерти и прервать сон Благостных?

Губернатор, все еще стоя на коленях, извлек из складок мантии документ, скрепленный массивными печатями:

– О святейший! Твой смиренный слуга с позволения народа вручает в твои святые руки заботу о Благостных, дабы перенести тех в более подходящее место, освященное и должным образом подготовленное к их прибытию.

С этими словами он передал в святые руки приказ совета Старейшин о переносе кладбища. Едва прикоснувшись к пергаменту, верховный жрец отдал его старшему смотрителю некрополя, стоящему рядом, и, воздев руки в знак примирения и одобрения, провозгласил:

– Боги не возражают.

Прелаты в точности повторили его жест, выражение лица и слова. Губернатор поднялся с колен, хор затянул торжественный гимн, и в тот же самый момент погребальная колесница, запряженная десятью белыми лошадьми с черными плюмажами, въехала в ворота и проследовала сквозь расступившуюся толпу к могиле, выбранной для открытия церемонии. В ней покоился важный чиновник, которого я в свое время излечил от хронического пребывания в должности. Губернатор коснулся надгробия золотой шпагой, и два дюжих могильщика ревностно принялись за работу.

Тогда-то я покинул кладбище и навсегда уехал из страны. Дальнейшими подробностями я обязан своему праведному батюшке. Я узнал их из письма, которое он отправил из тюрьмы за день до того, как печальным образом окончил свои дни на виселице.

Рабочие продолжали копать, четыре епископа выстроились по углам могилы. В наступившей тишине, прерываемой лишь повторяющимся резким стуком заступов о землю, зазвучали торжественные молитвы и ответные песнопения ритуала Потревоженных, сопровождаемые просьбами, чтобы благословенный брат простил грешников за столь вопиющую дерзость. Однако благословенного брата в могиле не оказалось. Ее раскопали на целых два метра вглубь, но все старания были тщетны. Священники были в явном замешательстве, а народ и вовсе пришел в ужас. Вне всякого сомнения, могила была пуста.

После краткого совещания с верховным жрецом Губернатор приказал рабочим вскрыть еще одну могилу. Ритуал был отложен до того момента, пока из-под земли не покажется гроб. Но ни гроба, ни тела опять не нашли.

Церемония превратилась в сцену всеобщего смятения и переполоха. Люди кричали и бегали туда-сюда, размахивали руками, галдели. Все говорили одновременно, но никто никого не слушал. Некоторые сбегали за лопатами, пожарными заступами, мотыгами, палками, чем угодно. Другие принесли плотницкие тесла, даже стамески из мастерской по изготовлению надгробий и этими инструментами начали разрывать первые попавшиеся могилы. Остальные работали голыми руками, раскидывая землю с остервенением собаки, почуявшей сурка. Еще до заката большая часть кладбища была перевернута вверх тормашками, каждая могила была перерыта до самого дна, но тысячи людей продолжали, преодолевая измождение, бросаться на еще не вскопанные участки.

С наступлением ночи зажгли факелы, и в их зловещем свете обезумевшие смертные, похожие на легион чертей, исполняющих нечестивый ритуал, продолжили свой тщетный труд и не останавливались, пока не опустошили все могилы до одной. Но они не нашли ни единого тела. Ни единого гроба.

А объяснение тому до смешного простое. Важную часть моего дохода составляли поступления от продажи опытных образцов медицинским колледжам, которые никогда еще не были так хорошо обеспечены материалом и поэтому, в благодарность за мой вклад в науку, осыпали меня бесчисленными дипломами, степенями и членствами. Но их потребность в опытных образцах была скромнее того, что я мог им предложить: даже во времена самых расточительных экспериментов они не могли использовать и половины отходов моей врачебной практики. Но кроме этого, я владел одной из крупнейших мыловаренных компаний в стране. Непревзойденное качество моего «Туалетного Хомо» было подтверждено множеством святейших теологов, и у меня до сих пор сохранился сертификат с автографом Ванессы де Жиро, известной звезды мыльных опер.