Читать книгу "Страж мертвеца"

Я по рассеянности положил куриную кость в чашку для мытья рук.

– В кухонном шкафу я нашел фото Макгрегора, но оно так и не помогло поймать его.

– Можно мне взглянуть?

На фото был темноволосый мужчина со злым лицом, обезображенным длинным шрамом, который тянулся от левого виска и скрывался в черных усах.

– Кстати, мистер Элдерсон, – спросил мой обходительный хозяин, – могу я узнать, почему вы спрашиваете об ущелье Макаргера?

– Однажды я потерял там мула, – ответил я. – Это меня… очень… расстроило.

– Дорогая, – произнес мистер Морган с отсутствующим выражением синхронного переводчика, – потеря мула так взволновала мистера Элдерсона, что он переперчил свой кофе.

Глаза пантеры [14]14
  © Перевод. А. Рослова.


[Закрыть]

1. Бывает, что безумцы не женятся

Вечерело. Мужчина и женщина – союз, благословенный самой природой, – сидели рядом на грубо сколоченной скамейке. Мужчина средних лет, стройный, загорелый, с лицом поэта и сложением пирата, притягивал взгляды. В фигуре и движениях женщины, молодой, светловолосой, изящной, что-то вызывало в памяти слово «грация». На ней было серое платье в коричневую крапинку. Красива ли она – с первого взгляда сложно было сказать наверняка: глаза – вот что по-настоящему приковывало к ней внимание. Серо-зеленые, длинные и узкие, с выражением, не поддающимся описанию, эти глаза лишали покоя сразу и навсегда. У самой Клеопатры, наверное, был такой же взгляд.

– Да, – вздохнула женщина. – Господь свидетель, я люблю тебя! Но выйти замуж – нет. Я не могу и не сделаю этого.

– Ирэн, ты уже столько раз это говорила, но никогда не называла причину. У меня есть право узнать ее, понять, почувствовать и доказать твердость своих намерений, если они у меня все еще будут. Скажи мне почему?

– Почему я люблю тебя? – Побледневшая женщина улыбнулась сквозь слезы.

Ее собеседник был слишком серьезно настроен и не ответил на улыбку.

– Нет, для этого причин не бывает. Скажи, почему ты не хочешь выйти за меня. Я имею право знать. Я должен знать. И я узнаю! – Он поднялся со скамьи и встал перед собеседницей, сжав кулаки и нахмурившись – свирепо, будто собирался придушить ее, только бы вытрясти ответ.

Улыбка исчезла с ее лица. Она просто сидела, неотрывно и безучастно глядя в его глаза. Однако в ее взгляде было нечто, усмирившее его раздражение и заставившее вздрогнуть.

– Ты желаешь знать причину? – спросила она ровным, даже механическим тоном, который полностью соответствовал ее отсутствующему выражению.

Разбушевавшийся громовержец спасовал перед своей хрупкой подругой и спрятал молнии.

– Если тебя не затруднит, – забормотал он. – Я не прошу многого.

– Хорошо, я скажу. Я сумасшедшая.

Он отпрянул, недоверчиво глядя на нее.

«Я сейчас должен рассмеяться от ее шутки, – подумал он. – Но что-то мне не смешно».

Чувство юмора снова изменило ему, и, несмотря на недоверие, он был до глубины души взволнован признанием, хотя и не мог поверить, что она говорит серьезно. Наш разум часто бывает не в ладах с чувствами.

– Доктора так и сказали бы, – продолжала женщина, – если бы узнали. Я предпочитаю называть это одержимостью. Сядь и послушай, что я расскажу.

Он молча занял свое место на грубо сколоченной скамейке у края дороги. Закат уже омывал розовым цветом холмы на восточном склоне долины, и наступившая тишина достигла того предела, что предвещает сумерки. Что-то от загадочности и торжественности момента передалось и настроению мужчины.

В тонком мире, как и в материальном, есть свои знаки и предзнаменования ночи. Изредка глядя в глаза собеседницы и всякий раз испытывая при этом неосознанный страх, который, несмотря на свою кошачью красоту, они всегда ему внушали, Дженнер Брэдинг молча слушал Ирэн Марлоу. Приняв во внимание возможную предвзятость читателя к безыскусности повествования неумелой рассказчицы, автор берет на себя смелость изложить свою версию ее истории.

2. Комната может быть слишком тесной для троих, даже если один из них снаружи

В маленьком бревенчатом домике, состоявшем из единственной комнаты, скудно обставленной грубой мебелью, на полу у стены скорчилась женщина, прижимая к груди младенца. Снаружи домик был окружен густым непокоренным лесом, простирающимся на многие километры. На дворе стояла ночь, и комната была погружена в непроницаемую тьму: человеческий глаз ни за что не различил бы в ней фигуры женщины и ребенка. Но за ними наблюдали, бдительно, с неослабевающим вниманием. Именно этот взгляд круто изменил судьбы наших героев и лег в основу рассказа.

Чарлз Марлоу принадлежал к тому типу людей, который ныне исчез, – он был первопроходцем-лесорубом, находившим особую прелесть в лесной глуши, простирающейся по восточному склону долины Миссисипи, от Великих озер до Мексиканского залива. Более ста лет эти люди продвигались на запад. Одно поколение сменяло другое, с топором и винтовкой в руках отнимая у Природы и ее «диких детей» разрозненные клочки земли под пашню и вскоре уступая их менее авантюрным, но более расчетливым последователям.

Наконец они вышли из леса на открытое пространство и исчезли, будто канули с обрыва. Пионеров-лесорубов больше нет. Им на смену пришли пионеры равнин, чьей легкой задачей было захватить две трети страны в течение одного поколения.

Опасности, трудности и лишения этой странной, неприбыльной жизни с Чарлзом Марлоу делили жена и ребенок. К ним, в духе своего класса, для которого семейные ценности стали религией, он был страстно привязан. Жена все еще была достаточно молода и привлекательна, но отсутствие привычки к бескрайнему лесному одиночеству не способствовало ее веселости. Простой лесной быт не мог обеспечить ее радостями цивилизации, однако небо милостиво обошлось с ней. Легкая работа по дому, ребенок, муж и несколько глупеньких книжек с лихвой удовлетворяли все ее потребности.

Однажды утром в разгар лета Марлоу снял винтовку с деревянных крючьев на стене и начал собираться на охоту.

– У нас достаточно мяса, – возразила жена. – Пожалуйста, не уходи сегодня. Прошлой ночью мне приснился сон… Ужасный сон! Я его не помню, но почти уверена, что он сбудется, если ты уйдешь.

Я с жалостью признаю, что Марлоу воспринял это тревожное заявление с меньшей серьезностью, чем стоило бы отнестись к столь таинственному и мрачному предзнаменованию.

Он просто расхохотался.

– Постарайся вспомнить, – произнес он сквозь смех. – Может, тебе приснилось, что Малышка потеряла дар речи?

Видимо, он сказал так потому, что Малышка, цепляясь за край его охотничьей куртки всеми десятью пухленькими пальчиками, в тот момент разразилась восторженным агуканьем, вызванным видом енотовой шапки отца.

Женщина сдалась: ей не хватило чувства юмора, чтобы дать отпор доброму подтруниванию супруга. Поцеловав жену и ребенка, он покинул дом и навсегда закрыл дверь к собственному счастью.

К закату он не вернулся. Женщина приготовила ужин и села ждать. Потом уложила Малышку в кроватку и мягко баюкала ее, пока та не уснула. К тому времени огонь в очаге, на котором готовился ужин, потух, и комнату освещала одинокая свеча. Ее женщина поставила на открытое окно, чтобы подать знак охотнику, если он будет возвращаться домой с той стороны. Она предусмотрительно заперла дверь на засов от диких животных, которые предпочитают двери окнам, – о привычках хищников входить в дом без стука ей никто не рассказывал, хотя безошибочная женская интуиция могла бы подсказать, что они могут пролезть и в печную трубу.

Когда ночь вступила в свои права, женщина не перестала тревожиться, но почувствовала сонливость и наконец уснула, сидя возле детской кроватки. Свеча на подоконнике догорела, вспыхнула последний раз и погасла, а женщина уже спала и видела сон.

Во сне она сидела у кроватки второго ребенка. Первый умер. Домик в лесу пропал, а новое жилище выглядело незнакомым. В нем были тяжелые и всегда закрытые дубовые двери. Окна, прорубленные в толстых каменных стенах, были закрыты железными решетками – очевидно (так она думала), для защиты от индейцев. Эта картина вызвала в ней острый приступ жалости к себе, но ни капли удивления – это чувство незнакомо спящим. Ребенок в колыбели был закрыт покрывальцем с головой, и что-то подтолкнуло ее открыть его лицо. Так она и сделала и увидела морду дикого животного! В ужасе от этого открытия она, дрожа, проснулась. Она снова находилась в своем лесном домике, вокруг было темно.

Когда ощущение реальности вернулось к ней, она ощупью нашла ребенка, убедилась по его дыханию, что с ним все в порядке, и не удержалась – провела пальцами по его лицу. Затем, подчинившись необъяснимому порыву, поднялась и взяла спящего младенца на руки, крепко прижала к груди. Изголовье кроватки упиралось в стену, и женщина повернулась к ней спиной. Подняв глаза, она увидела два ярких огонька, озаряющих темноту красно-зеленым свечением. Сначала она подумала, что это угли в камине, но потом поняла, что огни были в другом углу комнаты и расположены слишком высоко, почти на уровне глаз – ее глаз. Это были глаза пантеры.

Животное стояло у открытого окна не более чем в пяти шагах. Кроме глаз, больше ничего не было видно, но вскоре перепуганной женщине стало ясно, что пантера стоит на задних лапах, опираясь передними на подоконник. Это скорее свидетельствовало о зловещем интересе, а не о праздном любопытстве. Угроза, горящая в чудовищных звериных глазах, мгновенно лишила женщину остатков силы и храбрости. Этот испытующий взгляд заставил ее вздрогнуть и вызвал дурноту. Ее колени подогнулись, и постепенно, безотчетно стараясь избежать резких движений, которые могли бы заставить животное прыгнуть, женщина осела на пол, скорчилась у стены и попыталась закрыть ребенка своим трепещущим телом, не отрывая глаз от светящихся зрачков, медленно убивающих ее. В этой агонии ей даже не пришла в голову мысль о муже – ни проблеска надежды на спасение или бегство. Ее способность мыслить и чувствовать сузилась до размеров единственного переживания – страха перед прыжком зверя, весом его тела, ударами его огромных лап, клыков, вонзающихся в глотку и терзающих ее дитя.

Без движения и звука она ждала своей участи. Мгновения превратились в часы, годы, столетия. И все это время дьявольские глаза следили за ней.

Чарлз Марлоу вернулся домой поздней ночью с тушей оленя за плечами. Толкнул дверь, она не поддалась. Он постучал, ответа не было. Чарлз опустил оленя на землю и пошел к окну. Заворачивая за угол дома, он услышал звуки крадущихся шагов и хруст валежника, но этот звук едва коснулся даже его чуткого слуха. Подойдя к окну, он с удивлением обнаружил, что оно открыто.

Через подоконник он проник в дом. Там стояла темнота и тишина. Он на ощупь пробрался к камину, чиркнул спичкой и зажег свечу. Затем обернулся.

У стены на полу сидела его жена, прижимая к груди ребенка. Он бросился к ней, и вдруг она вскочила на ноги и разразилась долгим, громким и механическим хохотом, в котором не было ни радости, ни смысла, – такой звук могла бы издавать громыхающая цепь. Не отдавая себе отчета в действиях, он протянул к ней руки. Она положила в них ребенка. Тот был мертв – задушен насмерть в объятиях матери.

3. Теория обороны

Вот что случилось тогда в лесу, но Ирэн Марлоу рассказала Дженнеру Брэдингу не все, потому что не все знала. Когда она закончила исповедь, солнце уже село за горизонт, и долгие летние сумерки начали сгущаться в долине. Некоторое время Брэдинг молчал, ожидая, что Ирэн прояснит связь между теми событиями и своим недавним заявлением. Но рассказчица молчала, как и он, отвернувшись, сжимая и разжимая кулаки.

– Печальная, ужасная история, – заключил Брэдинг, – но я не понимаю. Ты называешь Чарлза Марлоу отцом, это мне известно. То, что он состарился раньше времени, сломленный каким-то большим горем, я тоже замечал, или мне казалось. Но прости, ты сказала, что ты… ты…

– Что я сумасшедшая, – продолжила за него женщина, не шевельнувшись.

– Но, Ирэн, ты говоришь – прошу, дорогая, не отворачивайся от меня, – ты говоришь, что ребенок погиб, а не сошел с ума.

– Да, то был первый, а я вторая. Я родилась через три месяца после той ночи, и Господь забрал матушку к себе, но в своей милости оставил жизнь мне.

Брэдинг снова замолчал. Он был слегка ошеломлен и не мог найти правильных слов. Ирэн все еще отворачивала лицо. В смущении Чарлз порывисто протянул руку к ее ладоням, которые все еще нервно сжимались, но что-то – он не мог объяснить что – остановило его. Затем он смутно вспомнил, что никогда не решался взять ее за руку.

– Возможно ли, – снова заговорила Ирэн, – чтобы человек, рожденный при подобных обстоятельствах, был, как вы говорите, нормален?

Брэдинг не ответил, он был поглощен мыслью… Ученый назвал бы это гипотезой, дедуктивным методом, теорией. Она могла пролить свет, хоть и тусклый, на причины психического расстройства, которые девушка упустила в своих рассуждениях.

Страна была еще молода и мало заселена. Профессиональные охотники были нередким явлением, и среди их трофеев попадались головы и шкуры крупных хищников. Время от времени по городу ходили рассказы и байки о ночных встречах с дикими зверями на пустынных дорогах. Каждый раз вокруг них поднималась шумиха, а потом сенсация постепенно забывалась.

Последнее пополнение этого фольклора, несомненно, зародилось спонтанно в нескольких семьях и гласило о пантере, пугавшей людей, заглядывая в окна по ночам. Слух вызвал должную волну внимания, в местной газете даже появилась заметка, но Брэдинг не придавал этому значения. Схожесть этого слуха с только что выслушанной им историей, как ему теперь показалось, была неслучайна. Разве не могло случиться так, что одна история стала продолжением другой, что трагическая повесть – не более чем плод впечатлительного ума и богатой фантазии, подстегнутой совпадением обстоятельств?

Брэдинг сопоставил историю Ирэн и ее особенности, которым он, со свойственной влюбленным беспечностью, до сих пор не придавал значения: затворническая жизнь с отцом, в чей дом, видимо, никто не был вхож, ее странная боязнь темноты, из-за которой после заката она не выходила на улицу. Даже те, кто лучше всех ее знал, никогда не встречались с ней ночью. Естественно, воспаленное воображение могло породить идею, охватившую и изменившую хрупкую личность девушки. В том, что она была нездорова, хотя эта мысль и причиняла ему острейшую боль, больше не оставалось сомнений: только она перепутала причину своего расстройства со следствием, восприняв досужий вымысел местных сплетников слишком близко к сердцу. Со смутным желанием проверить свою новую «теорию», но не зная, с чего начать, он спросил серьезно, но с колебанием:

– Ирэн, дорогая, скажи мне… умоляю, не обижайся, но скажи…

– Я уже сказала, – перебила она со страстной прямотой, которой он раньше в ней не замечал. – Я уже сказала, что мы не можем пожениться. О чем еще говорить?

Прежде чем он смог ее остановить, она сорвалась с места и, не оглядываясь, стрелой бросилась к отцовскому дому, стоящему в глубине леса. Брэдинг тоже встал, чтобы задержать ее, и молча смотрел вслед, пока ее силуэт не растворился в потемках. Внезапно он подскочил как подстреленный. На его лице отразились изумление и тревога: в тени, где исчезла девушка, он увидел короткую, мимолетную вспышку сияющих глаз! На миг он застыл в растерянности и нерешительности, а затем бросился в лес за ней.

– Ирэн, Ирэн, берегись! Пантера! Пантера!

Через несколько мгновений он выбежал из леса на прогалину и увидел подол серого платья, исчезающий за дверью. Пантеры нигде не было видно.

4. Обращение к божественному сознанию

Дженнер Брэдинг, адвокат, жил в коттедже на окраине города. Прямо за домом начинался лес. Будучи холостяком и подчиняясь жестким моральным устоям того времени и места, он отказался от единственного вида домашней прислуги, доступной в том городе, – приходящей домработницы. Вместо этого он обустроился в деревенской гостинице, там же располагалась и его контора. Построенный на краю леса деревянный коттедж состоял из меблированных комнат и поддерживался городом, несомненно, ценой весьма небольших вложений – как символ процветания и респектабельности.

С одной стороны, «выдающемуся юристу нашего времени» (как гордо именовала его местная газета) вряд ли пристало быть бездомным. С другой стороны, иногда он подозревал, что не всякий собственный угол сможет назвать домом, поэтому обустроил свой быт в соответствии с чувством отчужденности, которое в нем вызывало теперешнее общество. Кроме того, ему рассказали, что вскоре после постройки коттеджа его владелец предпринял безуспешную попытку жениться – фактически зашел так далеко, что получил отказ от прекрасной, но чудаковатой дочки старика Марлоу, отшельника. Когда незадачливый жених сам рассказал о своем сватовстве, а она не опровергла, это, хоть и нарушало обычный порядок вещей, только укрепило уверенность горожан в том, что сватовство все-таки состоялось.

Спальня Брэдинга располагалась в задней части дома, ее единственное окно выходило в лес.

Однажды ночью Брэдинг проснулся от шума за окном. Он не мог с уверенностью сказать, что это было. Немного встревоженный, Брэдинг сел в кровати и взял пистолет, который, в соответствии с привычками человека, живущего на первом этаже и предпочитающего спать с открытым окном, держал под подушкой. Комната была погружена в абсолютную темноту, но, сохраняя спокойствие, он знал, куда смотреть, и в молчании ждал. Теперь он мог различить оконный проем – чуть более светлый квадрат. И тут у нижнего края окна появилась пара сверкающих глаз, горящих невыразимо страшным, злым огнем!

Сердце Брэдинга словно подскочило, а затем будто остановилось. Холодок пробежал по спине и волосам, и мужчина почувствовал, что кровь отхлынула от лица. Он не мог позвать на помощь, да собственная храбрость и не позволила бы, даже будь такая возможность. Трусливое тело может поддаться страху, но дух этого человека был непоколебим и тверд. Сияющие глаза медленно приподнялись и, кажется, приблизились, и так же медленно Брэдинг поднял правую руку с пистолетом. Прогремел выстрел.

Ослепленный вспышкой и оглушенный звуком выстрела, Брэдинг все-таки услышал, или ему показалось, дикий, пронзительный визг пантеры, так похожий на крик человека – или дьявола. Выскочив из постели, он наспех оделся и с пистолетом в руке выбежал за дверь, натолкнувшись на двоих или троих мужчин, подбежавших со стороны дороги. Последовало краткое объяснение и осторожный обыск вокруг дома. Трава промокла от росы. Под окном она была примята и вытоптана, и оттуда петляющий след, видимый в свете фонаря, уводил в кусты. Один из преследователей поскользнулся и упал. Когда он поднялся и начал вытирать руки, они оказались липкими и красными от крови.

Погоня без оружия за раненой пантерой показалась им неудачной затеей. Все, кроме Брэдинга, повернули назад, а он с фонарем и пистолетом отважно ступил в лесную темень. Продравшись сквозь плотные заросли, он вышел на небольшую прогалину, и там его смелость была вознаграждена, поскольку он нашел тело своей жертвы. Но это была не пантера. О том, кто это был, по сей день рассказывает побитый непогодой могильный камень на деревенском кладбище, у которого до недавних пор ежедневно можно было наблюдать согбенную фигуру и изрезанное скорбными морщинами лицо старика Марлоу, мир его душе и душе его странного, несчастного ребенка. Мир и прощение.

Неизвестный [15]15
  © Перевод. Л. Мотылев.


[Закрыть]

Из тьмы, что окружала маленькую площадку, освещенную нашим догорающим костром, выступил человек и сел на камень.

– Не думайте, что вы первые в этих местах, – сказал он важно и неторопливо.

Возразить на это было нечего – он сам вполне мог служить доказательством своей правоты, поскольку не принадлежал к нашей артели и наверняка был где-то рядом, когда мы встали тут лагерем. Более того, неподалеку явно должны были находиться его спутники – в этих краях не путешествуют в одиночку. Уже неделю с лишним мы не встречали ни единого живого существа, кроме ящериц и гремучих змей. В пустыне Аризоны человеку много чего нужно: вьючные животные, провиант, оружие – словом, экипировка. И, ясное дело, не обойтись без товарищей. Мало ли кем могли быть товарищи этого бесцеремонного незнакомца, и к тому же первые слова его показались нам не слишком дружелюбными; так что каждый из нашей шестерки «джентльменов удачи» принял сидячее положение и нащупал рукой оружие – нелишняя предосторожность в то время и в тех местах. Незнакомец не обратил на это никакого внимания и продолжал говорить так же, как начал, – монотонно и бесстрастно:

– Тридцать лет назад Рамон Гальегос, Уильям Шоу, Джордж Кент и Берри Дэвис, все из Тусона, перевалили через хребет Санта-Каталина и двинулись на запад, придерживаясь избранного направления, насколько позволял рельеф местности. Мы искали золото и намеревались, если ничего не найдем, выбраться на берег Хилы в районе Биг-Бенда, где, по нашим сведениям, был поселок. Мы обзавелись хорошим снаряжением, но шли без проводника – Рамон Гальегос, Уильям Шоу, Джордж Кент, Берри Дэвис.

Рассказчик называл эти имена отчетливо и раздельно, как бы желая впечатать их в память слушателей, которые, в свою очередь, внимательно смотрели на него и уже не так опасались, что во тьме, окружившей нас стеной, затаились его товарищи; поведение этого историографа-любителя оказалось не столь уж враждебным и не предвещало опасности. Он был больше похож на безобидного сумасшедшего, чем на врага. Мы достаточно хорошо знали эти места, чтобы понимать, что у жителей здешних равнин от одиночества часто развиваются странности характера и поведения, которые легко принять за помешательство. Ведь человек подобен дереву: в лесу, среди себе подобных, он растет прямо, насколько позволяют родовые и индивидуальные особенности; на голом же месте грубые воздействия, которым он постоянно подвержен, безжалостно гнут его и корежат. Подобные мысли мелькали у меня в голове, пока я рассматривал незнакомца из-под широкополой шляпы, которую надвинул низко на лоб, чтобы не слепило пламя костра. Без сомнения, он не в своем уме, но что же он делает тут, в самом сердце пустыни?

Раз уж я пустился рассказывать эту историю, мне, конечно, следовало бы описать наружность нашего гостя. Но беда в том, что я, к удивлению своему, не в состоянии сделать это хоть с какой-то долей уверенности. Впоследствии среди нас не оказалось и двух человек, которые согласились бы друг с другом по поводу его одежды и облика; а пытаясь обрисовать свои собственные впечатления, я обнаруживаю, что они от меня ускользают. Рассказать какую-нибудь историю может всякий – способность к изложению фактов дана человеку от природы. Но чтобы описать нечто, потребен талант. Все молчали, и незнакомец снова заговорил:

– Тогда здешние места были не такие, как сейчас. От Хилы до самого залива – ни единого ранчо. В горах водилась кое-какая дичь, около редких источников росла чахлая трава, которой как раз хватало, чтобы наши лошади не пали с голоду. Не встреть мы индейцев, мы имели бы шанс пробиться. Но не прошло и недели, как мы поняли, что нам впору не искать сокровища, а спасать шкуру. Мы зашли слишком далеко, чтобы возвращаться, и знали, что путь назад не менее опасен, чем путь вперед. И мы продолжали двигаться на запад, совершая переходы ночью, а днем хоронясь от индейцев и невыносимой жары. Порой, истощив запас дичи и опорожнив фляги, мы по целым суткам мучились голодом и жаждой, пока не набредали на источник или просто лужицу на дне высохшего ручья и, напившись, не обретали достаточно сил, чтобы подстрелить какого-нибудь дикого зверя, пришедшего туда же на водопой. Это мог быть медведь, или антилопа, или койот, или кугуар – кого Бог пошлет. В пищу шло любое мясо.

Однажды утром, когда мы искали посильный перевал через горную цепь, на нас напала целая толпа апачей, которые выследили нас в ущелье – это недалеко отсюда. Зная, что числом превосходят нас раз в десять, они не стали пускаться на свои обычные уловки, а просто понеслись на нас галопом, гикая и паля изо всех ружей. Сражаться было бессмысленно. Мы выжали из ослабевших лошадей все и забрались по ущелью так высоко, как только возможно было верхом. Потом спешились и, оставив врагу все снаряжение, бросились в чапараль, которым заросли склоны. Но винтовки мы при себе сохранили, все четверо – Рамон Гальегос, Уильям Шоу, Джордж Кент, Берри Дэвис.

– А, старые знакомые, – сказал наш артельный шутник. Он приехал с Восточного побережья и еще не освоил принятых здесь правил общения. Вожак резким жестом заставил его замолчать, и незнакомец продолжил свой рассказ:

– Дикари тоже попрыгали с седел, и часть из них двинулась по ущелью вперед от того места, где мы бросили лошадей, – они хотели перекрыть нам путь через перевал и загнать нас еще выше на гору. К несчастью, чапараль рос узкой полосой и выше начиналось открытое пространство. Вылетев туда, мы попали под огонь десятка ружей; но апачи – плохие стрелки, особенно когда торопятся, и Бог судил так, что мы все уцелели. Дальше по склону, шагах в двадцати от зарослей, возвышались неприступные скалы, но прямо перед собой мы увидели в них небольшой проход. Вбежав туда, мы оказались в пещере величиной с комнату. Это значило, что мы получили отсрочку: один человек с магазинной винтовкой мог там обороняться хоть против всего племени. Но от голода и жажды мы не имели защиты. Отвага наша была при нас, но с надеждой пришлось расстаться.

Ни одного из индейцев мы больше так и не увидели, но дым и пламя костров в ущелье говорили нам о том, что день и ночь они со взведенными курками караулят в кустах и что, вздумай мы покинуть убежище, никому из нас и двух шагов не сделать. Три дня, сменяя друг друга, мы сторожили вход, пока наконец страдания наши не стали нестерпимыми. И вот – это было утром четвертого дня – Рамон Гальегос сказал:

– Сеньоры, я не знай хорошо, кто такой есть Господь Бог и что ему нравится, а что нет. Я не имей никакая вера и не понимай ваша. Извиняй, сеньоры, если я вас обидел, но против игра апачей я имей козырь.

Он встал на колени на каменном полу пещеры и приложил к виску дуло пистолета.

– Madre tic Dies [16]16
  Матерь Божья (исп.).


[Закрыть], – промолвил он, – прими душу Рамона Гальегоса.

И он покинул нас – Уильяма Шоу, Джорджа Кента и Берри Дэвиса.

Я был вожаком, и все ждали моего слова.

– Он был храбрец, – сказал я. – Он знал, когда умереть и как умереть. Глупо ждать, пока мы лишимся рассудка от жажды и бросимся под индейские пули или будем скальпированы живьем, – это отдает дурным вкусом. Последуем же примеру Рамона Гальегоса.

– Твоя правда, – сказал Уильям Шоу.

– Твоя правда, – сказал Джордж Кент.

Я распрямил члены Рамона Гальегоса и покрыл его лицо платком. Уильям Шоу подумал вслух:

– Так вот и мне бы лежать – хоть первое время.

Джордж Кент сказал, что и ему хочется того же.

– Так и будет, – заверил я их. – Краснокожие черти еще неделю сюда не сунутся. Уильям Шоу и Джордж Кент, взведите курки и преклоните колени.

Они повиновались, и я встал перед ними.

– Господи, Отец наш всемогущий! – сказал я.

– Господи, Отец наш всемогущий, – повторил Уильям Шоу.

– Господи, Отец наш всемогущий, – повторил Джордж Кент.

– Отпусти нам наши прегрешения, – сказал я.

– Отпусти нам наши прегрешения, – повторили они.

– И прими наши души.

– И прими наши души.

– Аминь!

– Аминь!

И я положил их подле Рамона Гальегоса и покрыл их лица.

По другую сторону от нашего костра внезапно раздался шум. Это один из нас вскочил на ноги, сжимая в руке пистолет.

– А ты? – завопил он. – Ты как посмел удрать? Почему ты живой? Пусть меня повесят, но я тебя сейчас к тем троим отправлю, трусливый пес!

Но наш вожак в молниеносном прыжке схватил его за руку.

– А ну полегче, Сэм Янци, полегче!

Мы все повскакивали с мест, за исключением незнакомца, который сидел неподвижно и выглядел совершенно безучастным. Кто-то придержал Сэму другую руку.

– Командир, – сказал я, – тут что-то не так. Этот парень либо сумасшедший, либо обманщик – заурядный обманщик, которого Сэму Янци вовсе незачем убивать. Если он действительно из той компании, то там было пять человек, и, выходит, одного он не назвал – себя, очевидно.

– Верно, – сказал вожак, отпустив бунтаря, который покорно сел на место, – тут что-то необычное. Немало уж лет прошло с тех пор, как у выхода из той пещеры нашли четыре скальпированных и обезображенных трупа. Там они и похоронены. Я видел эти могилы, и вы тоже их завтра увидите.

Незнакомец встал; он казался очень высоким в свете гаснущего костра, о котором мы позабыли, когда, затаив дыхание, слушали его рассказ.

– Четверо нас было, – сказал он. – Рамон Гальегос, Уильям Шоу, Джордж Кент, Берри Дэвис.

Окончив последнюю перекличку товарищей, он повернулся и ушел во тьму – больше мы его не видели.

Минуту спустя к костру подошел наш дозорный, который держал в руках ружье и был изрядно взволнован.

– Командир, – сказал он, – последние полчаса на том холме стояли три человека. – Он показал рукой как раз в ту сторону, куда только что удалился незнакомец. – В лунном свете я их очень хорошо видел, но ружей при них не было, так что я взял их на мушку и решил – пусть только сунутся. Сунуться они не сунулись, но нервы мне потрепали, черт бы их взял.

– Возвращайся на пост и смотри, не вернутся ли, – приказал вожак. – Остальным спать, пока я всех в костер не перекидал.

Дозорный послушно удалился, чертыхаясь сквозь зубы. Мы начали устраиваться на ночлег, и тут неугомонный Янци спросил:

– Прошу прощения, командир, но кто это, к дьяволу, такие?

– Рамон Гальегос, Уильям Шоу и Джордж Кент.

– А тот, значит, Берри Дэвис. Эх, жаль, не угостил я его свинцом.

– Незачем. Мертвей ты б его не сделал. Спите давайте.