Текст книги "Фараон"
![](/books_files/covers/thumbs_240/faraon-49864.jpg)
Автор книги: Карин Эссекс
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Клеопатра во время чтения наблюдала за Цезарем. До каких пределов должен дойти Цицерон, чтобы Цезарь оборвал его? Почему Цезарь терпит – и лишь улыбается – подобную критику своей популистской политики? И вообще зачем он терпит, чтобы его критиковали у него же в доме? Во время триумфа Цезарь раздал тремстам двадцати тысячам римских граждан по сотне денариев, десяти пекам зерна и шести пинтам оливкового масла каждому – необычайное проявление щедрости, усилившее любовь народа к нему. Аммоний рассказывал, с какой благодарностью смотрели римляне на Цезаря, когда он сказал, что желает поделиться славой и богатством с простыми гражданами. Как смеет этот человек критиковать действия Цезаря?
Клеопатра внимательно оглядела лица гостей. Людей, которые безмятежно улыбались, когда вкушали его угощение, пили его вино и принимали подарки от его любовницы и союзницы. Брут внимательно слушал Цицерона, как будто никогда и ни от кого прежде не слыхал столь мудрых откровений. Сервилия сражалась с яйцом всмятку. Кассий, если Клеопатра не ошиблась, пожирал взглядом хорошенькую жену Брута, Порцию. Прочие по-прежнему были заняты едой. Никто не возразил Цицерону ни единым словом, даже сам хозяин дома. Он лишь иронически улыбнулся Цицерону, как если бы оратор вздумал декламировать свой диалог перед обитателями скотного двора.
Цицерон же перескочил к другой теме – рассуждениям о тяготах изгнания. Очередная скрытая критика в адрес Цезаря, которого Цицерон обвинял в том, что после войны в Греции он, великий оратор, вынужден был одиннадцать месяцев просидеть в Брундизии.
– Кроме того, вряд ли можно доверять мнению общества, отсылающего прочь хороших и мудрых людей, – произнес Цицерон.
Клеопатре пришлось подсунуть под себя ладони, чтобы сдержаться. У нее внутри все переворачивалось – и от выпадов Цицерона, и от сентиментального благодушия Цезаря. Неужели никто ничего не понимает? Или все все понимают, но им доставляет удовольствие слушать оскорбления в адрес человека, выказавшего себя лучшим из них? Клеопатра подозревала, что верно второе. Итак, они решили испытать милосердие и великодушие Цезаря в узком кругу. Будь ее воля, она сейчас кликнула бы стражников Цезаря, ужинавших у самого входа, и перебила бы всех гостей до единого.
– Следующая часть диалога – это дискуссия о том, как даже слепому стать счастливым, – изрек Цицерон, разворачивая еще один свиток.
Клеопатра подумала, что сейчас самый подходящий момент связать Цицерона, заткнуть ему рот и вырвать ему глаза. Возможно, римляне любят представления, но они не в силах соперничать с театральностью, изначально присущей грекам. Клеопатра была разгневана – и вместе с тем глубоко встревожена. Цезарь без малейших колебаний шагал по континенту, завоевывая страны и народы. Но он и пальцем не пошевелил, чтобы приструнить этих наглых римлян у себя в доме. Непременно нужно будет потом расспросить его, что им движет.
Клеопатра надеялась, что Цезарь отошлет Кальпурнию обратно в город, а сам останется ночевать на вилле. Она даже собиралась настаивать на этом. К счастью, никто из гостей не должен был заночевать здесь, поскольку вилла была целиком занята свитой Клеопатры.
Клеопатре трудно было дышать. Ее терзало удушье, как будто тяжелые красные складки шатра были беременны какой-то огненной водой, которая должна была вскоре рухнуть ей на голову. Если достаточно долго просидеть с римлянами в одном помещении, запах изготовленного из мочи отбеливающего средства, исходящего от всех их одежд, неизбежно давал о себе знать. Хотя сами римляне, похоже, оставались нечувствительны к этому и хоть они и забивали этот запах дорогостоящими маслами и благовониями, чувствительное обоняние Клеопатры с легкостью улавливало его.
Она знала, что ей еще придется поплатиться за то, что она вышла посреди выступления Цицерона. Но Клеопатра просто не могла больше терпеть. Царица указала пальцем на Хармиону, и та мгновенно встала.
– Мне нужно подышать, – проговорила Клеопатра, ни к кому конкретно не обращаясь.
Сумерки окрасились призрачным свечением. На темно-синем вечернем небе пылали подсвеченные солнцем облака. Клеопатре показалось, будто что-то рождается в вышине. Какая-то новая звезда в далеком небе просачивается сквозь туман и являет себя Вселенной.
– Тебе нехорошо?
Хармиона потрогала лоб Клеопатры, проверить, нет ли у нее жара, – в точности как в ту пору, когда царица еще была маленькой девочкой.
– Пожалуйста, Хармиона, распусти мне волосы. Мне словно обручем сдавило голову.
– Я этого болтливого евнуха выпорю, – заявила Хармиона, вынимая шпильки, удерживавшие густые темные волосы Клеопатры, что были уложены на затылке в тугой узел.
В Риме Клеопатра предпочитала носить простые прически, хотя те местные женщины, что были побогаче, похоже, не меньше египетских проституток любили делать из своих волос что-нибудь эдакое. Клеопатра подумала, что их, наверное, разочаровала ее сдержанная элегантность; они, небось, ожидали, что она будет каждый день напяливать на себя церемониальные наряды.
Царица закрыла глаза и позволила себе расслабленно прислониться к животу Хармионы, пока та растирала ей виски.
– Прости!
Порция покинула пиршество и теперь со смущенным видом стояла перед царицей.
– Я не заметила, что твоя придворная дама вышла вместе с тобой, – сказала она. – У тебя был такой вид, будто тебе нездоровится, вот я и решила, что тебе может понадобиться помощь.
Молодая женщина приходилась ровесницей Клеопатре; у нее были светло-карие глаза, оливковая кожа, темные, красиво изогнутые, словно крылья ястреба, брови. Клеопатра попыталась найти в ней сходство с ее отцом, Катоном, но, когда они встречались – двенадцать лет назад, – Катон уже был старым и усталым. Порция же была красива; серьезный, нахмуренный лоб лишал ее лицо всякой застенчивости. Клеопатра слыхала, будто Порция увлекалась науками, как и ее супруг, Брут.
– Ты очень добра, – отозвалась Клеопатра. – Пожалуйста, посиди со мной немного. Я рада, что нам представился случай поговорить наедине. Я хотела сказать, что искренне скорблю о смерти твоего отца. Когда моего царственного родителя одолевали многочисленные горести, сенатор с небывалым великодушием предложил ему помощь. Моего отца порадовало столь теплое отношение со стороны такого уважаемого римлянина.
– Это очень любезно с твоей стороны – помнить о нем. Веришь ли, о тебе тоже говорили в доме Катона.
– Как так?
Клеопатра попыталась представить себе, что сказал бы Катон о ее любовной связи с Цезарем.
– Когда отец вернулся после своего назначения на Кипр, он рассказал всем своим детям о маленькой египетской царевне, которая, невзирая на юный возраст, говорит на многих языках и действует словно дипломат. Он постоянно ставил тебя в пример, когда бранил нас за несделанные уроки!
– И как, вы стали учиться лучше?
– Нет, царица, скорее, мы все склонны были сдаться перед лицом твоих многочисленных достоинств. Мой отец был необыкновенно добродетельным человеком и таким же необычайным идеалистом. Боюсь, я никогда не смогла бы по-настоящему порадовать его.
– Но ведь твой брак, несомненно, его обрадовал!
Порция не ответила. Она уставилась себе под ноги, потом Клеопатре под ноги и лишь после этого взглянула царице в глаза.
– Я знаю, что мой отец послужил причиной смерти твоего дяди, царя Кипра.
– Царь прервал свою жизнь по собственному желанию, – отозвалась Клеопатра. – Нет нужды извиняться.
– Но присутствие моего отца подтолкнуло его к этому. Во всяком случае, так мне сказали. Несомненно, это причинило большое горе его брату, твоему отцу.
– Да, его смерть послужила толчком к мятежу в Александрии. Наши подданные пришли в ярость из-за того, что мой отец не смог помочь своему брату. Но что он мог сделать? И все же, напоминаю тебе, твой отец сенатор предложил нам помощь. Мы не держим на него зла.
Клеопатра вспомнила, при каких унизительных обстоятельствах произошла встреча ее отца с Катоном. Старик римлянин, хотя и был человеком честным и вроде бы действительно хотел помочь, не только вынудил египетского царя явиться к нему в личные покои – что уже само по себе было достаточно унизительно, – но еще и принял его, сидя на горшке, поскольку страдал от дизентерии. Слуги царя готовы были убить сенатора на месте. Подумать только, от каких неприятностей они избавили бы Цезаря, если бы и вправду прикончили Катона! Но эта женщина, столь искренне извиняющаяся за пресловутую твердолобость своего отца, действительно ни в чем не виновата.
– Ты очень добра и любезна. Да благословят тебя боги за твое великодушие, – проговорила Порция. – Это большое облегчение для меня – узнать, что ни ты, ни покойный царь Египта не испытывали враждебности к моему отцу.
– Но ведь это естественно, – возразила Клеопатра. – Некоторые обвиняют хозяина этого дома – моего друга, союзника и покровителя – в смерти твоего отца. А ты, похоже, тоже не держишь против него зла.
– Дорогая царица, если бы Цезарь не был столь благороден и милосерд, я сейчас была бы вдовой, а мои дети – сиротами. Мой отец был не таков, чтобы пресмыкаться перед чем бы то ни было, будь то человек или государственный строй. Он знал, что, совершив самоубийство, лишит Цезаря удовольствия проявить великодушие. Он прервал свою жизнь по собственным соображениям и в соответствии с собственными замыслами. Я почитала его при жизни и буду чтить его память теперь, когда он мертв. Но что я могу сказать против Цезаря? Несмотря на все их философские разногласия, Цезарь относится к моему мужу отечески.
– А твой муж? Он искренне примирился со своим духовным отцом?
(«И если это вправду так, то почему же Брут так близок с Цицероном? И почему он с улыбкой слушает, как Цицерон оскорбляет Цезаря, вместо того чтобы взяться за меч, как это сделал бы истинный сын?»)
– Он никогда не утратит своей мальчишеской привязанности к Цезарю. Я советую ему сосредоточиться на их общих интересах, а не на том, что их разделяет.
– Ты и сама мыслишь, как философ, – сказала Клеопатра. – Лучше бы сегодня вечером вместо нынешнего оратора выступила ты.
– Это слишком щедрый комплимент. Я просто научилась понимать истинную цену политиков и войны, – отозвалась Порция. – Такова доля женщин – страдать от козней и разрушений, производимых мужчинами.
«Да, – подумала Клеопатра. – Для женщины, не рожденной царицей и не имеющей собственной власти, это и вправду становится Судьбой».
Через маленькое квадратное окошко своей комнаты Клеопатра смотрела, как Цезарь сдержанно поцеловал Кальпурнию, прежде чем позволить слуге усадить ее в легкую открытую двуколку. Цезарь и Кальпурния обращались друг с другом официально, скорее как племянник и матрона, чем как муж и жена. Клеопатра предполагала, что они провели вместе слишком мало времени и остались друг для друга почти незнакомцами. Вежливыми, но отстраненными деловыми партнерами.
Клеопатре не доставляло радости думать о препятствиях, мешающих ей построить свое счастье с Цезарем. Его жена. Ее брат-муж, трусливый тринадцатилетний мальчишка, сидящий под надзором в Александрии. Римские законы. Да, это все мешает. Но любые препятствия можно устранить.
Последний экипаж выехал со двора; верховые держали факелы, освещая путь, и яркий свет образовал в непроглядной ночи светящийся туннель. На краткий миг Клеопатра испытала облегчение, но затем она вспомнила, что ее вечер еще не окончился. Она встретила Цезаря в коридоре, держа в руках небольшую свечу.
– Пойдем взглянем на нашего Маленького Цезаря, – сказала Клеопатра.
Она поняла, что не в состоянии спокойно отдыхать по ночам, если предварительно не убедится, что с ее сыном все в порядке. Особенно здесь, в этом доме, где только что пировало столько врагов Цезаря. Хотя никто из них не упомянул о ребенке – должно быть, из уважения к Кальпурнии, – все знали, что Клеопатра привезла отпрыска в Рим и что, с согласия самого Цезаря, мальчик носит имя своего отца. Конечно же, они не думали, что Клеопатра назвала ребенка Цезарем из простого уважения к политическому союзнику. Но Клеопатра с Цезарем решили, что они не будут делать никаких официальных объявлений касательно их сына, во всяком случае до тех пор, пока Цезарь не обеспечит условия для быстрого и безупречного развода.
– А как насчет супружеской измены? – как-то раз поинтересовалась Клеопатра. – Кажется, это очень популярный довод при римских разводах.
– Однажды я уже использовал этот довод, – отозвался Цезарь. Он имел в виду свою вторую жену, которую поймали на горячем с его другом Клодием. – Кроме того, никто не поверит в измену Кальпурнии.
Один из доверенных солдат Цезаря стоял у дверей детской комнаты; левая половина лица легионера была изуродована шрамом. На стене отчетливо вырисовывалась тень меча, висевшего у солдата на боку. Он подождал, пока Цезарь обратится к нему, а затем правая сторона его лица осветилась улыбкой.
– Я разрешил царевичу подержать мой меч, диктатор. Я подготовлю его, чтобы он мог заниматься с вами.
– Позаботься, чтобы мой сын вскорости стал таким же искусным стрелком, как галлы, Требоний.
Требоний сделал шаг в сторону, позволяя им пройти. Клеопатра спросила у Цезаря:
– Может, солдату позволят хотя бы сидеть во время ночного дежурства?
– Они привыкли проходить по тридцать миль в день, моя дорогая, – шепотом сообщил Цезарь. – Всего лишь простоять ночь – это для них роскошь.
Две служанки-египтянки спали на толстых тюфяках в комнате мальчика и дружно посапывали. Они не проснулись; видимо, ребенок их утомил. Царевич лежал в маленькой кроватке с высокими бортиками. Клеопатра не любила эту кроватку – она напоминала ей саркофаг. Малыш тихо дышал во сне. Лунный свет играл на блестящей детской коже.
– Ты только взгляни, какой он серьезный, – сказал Цезарь.
Это было правдой; при взгляде на мальчика казалось, будто он ведет философскую беседу с самим собой или с каким-то незримым собеседником, привидевшимся ему в сновидении. Изящные тонкие брови сведены к переносице, и видно было, как глазные яблоки перекатываются под веками.
– Он сочиняет опровержение Цицерона, – прошептала Клеопатра.
Цезарь не ответил; он лишь осторожно провел пальцем по нахмуренному лобику сына, разглаживая складку.
– Ну, будет, будет, мой царевич. Тебе не о чем беспокоиться. Твой отец позаботится о тебе.
– Его отец сперва должен позаботиться о себе самом! – прошипела Клеопатра. Она поцеловала ребенка в мягкую, влажную щеку, вдохнула его запах и двинулась к выходу из комнаты, жестом позвав Цезаря за собой.
Клеопатра провела его в спальню, отослав своих служанок. Она услышала, как Цезарь произнес: «Доброй ночи», задержавшись в дверях, чтобы отдать плащ слуге, а затем вошел в спальню следом за Клеопатрой. Звякнули мечи телохранителей: солдаты заняли свой пост. Цезарь говорил, что вся эта стража – для нее. Сам Цезарь не желал обзаводиться охраной, невзирая на мольбы Клеопатры и своих сторонников. «Любовь римского народа – вот моя стража», – говорил он.
– Ты напряжена, Клеопатра. Может, примешь ванну?
– Я не напряжена, Цезарь. Я обеспокоена.
– Ты чем-то недовольна?
– Я недовольна тем, что сижу сложа руки, в то время как враги моего партнера и союзника нападают на него в его же собственном доме, а он в ответ лишь продолжает кормить и поить их.
– Ты имеешь в виду то, что читал Цицерон? – Цезарь небрежным взмахом отмел все тревоги Клеопатры. – Он хотел упрекнуть меня за то, что я пользуюсь популярностью людей, которых он сам считает отвратительными. Он усталый и пресыщенный старик, дорогая. Из числа тех, кого уважают и на кого не обращают внимания.
– Ты часто говорил о его влиятельности. Он что, внезапно лишился ее? – поинтересовалась Клеопатра.
Она извлекла последнюю шпильку из волос, которые Хармиона уложила более свободно, и те водопадом пролились ей на плечи. Клеопатра с удовольствием прекратила бы этот разговор и занялась расчесыванием волос, чтобы избавить голову от напряжения, но вместо этого она продолжила:
– А как насчет Брута? Он близок с Цицероном. Он выступал против тебя вместе с этим Кассием. На редкость ворчливый и заносчивый тип. Почему ты привечаешь своих врагов, Цезарь? Почему ты подпускаешь их так близко?
– Брут – человек мыслящий, и его враждебность, равно как и враждебность Цицерона, порождена преданностью государственному строю, их возлюбленной умирающей республике, а не плохим отношением ко мне лично. Кассия же я терплю потому, что меня упросили это сделать Брут и Сервилия, а они хоть и не являются мне родней в прямом смысле слова, но все же много лет были мне близки.
Клеопатра сняла изумрудную пряжку, удерживавшую складки ее хитона, распахнула полы и позволила ткани соскользнуть к ногам, оставив ее раздетой.
– Брут – твой сын?
– Нет-нет, он копия своего отца и деда и всех прочих Брутов, что с незапамятных времен были добродетельными и законопослушными республиканцами. Разве ты не видишь, он ни капли на меня не похож, в то время как наш сын унаследовал все мои черты?
– Пожалуйста, дорогой, сейчас не время сердиться. Я не враг тебе. Я люблю тебя. Но я уверена, что на сегодняшнем пиршестве я была одинока в своей любви к тебе.
– Думаешь, моя жена меня не любит?
Клеопатра не поняла, то ли Цезарь поддразнивает ее, упоминая о своей жене, то ли ему действительно интересно, что она ответит.
– Твоя жена – женщина загадочная. Я не возьмусь утверждать, будто понимаю ее чувства. Но в том, что касается прочих, я уверена. Да, они не любят тебя. Почему ты, покарав смертью моих врагов, со своими обращаешься так, словно это твои домашние любимцы или заблудшие дети?
– Потому что ты молода и уязвима и нуждаешься в защите. Я же стар. Я прожил достаточно долго. Я ни в чем не нуждаюсь. У меня уже есть все.
«У тебя еще нет того, что мы задумали вместе!» – хотелось крикнуть Клеопатре, но кричать на Юлия Цезаря представлялось неуместным. Он что, пытается таким образом дать ей понять, что эти замыслы были лишь ее мечтами, а не их общими? Что она просто еще один человек, которого он расположил в свою пользу?
– А Сервилия? Ее ты тоже причисляешь к предателям? – спросил он.
– Она – мать Брута, – ответила Клеопатра. – Для матери сын важнее любовника.
Клеопатра понимала, что Цезарь скоро применит эту формулировку к ней самой, но не собиралась брать свои слова обратно.
– Это универсальное правило? Должен ли я ожидать такого и от тебя?
– Ожидал бы ты этого от своей матери?
– Да, – сказал Цезарь. – Конечно.
– Тогда я не стану просить прощения за то, что является обычным женским инстинктом. Не будь мы такими, мужчины могли бы и не выжить.
– Но тогда почему же ты так ворчишь, дорогая? – спросил Цезарь. – Тебя замучил Цицерон? Ну да, он бывает отвратителен. Я это понимаю. У него неважное здоровье, и это побуждает его критиковать людей.
– Со мною он как раз любезен. Ему хочется заполучить те редкие манускрипты, которые я привезла из Великой библиотеки. Но кроме того, он болтает о нас у нас за спиной. Аммоний слыхал об этом из многих источников.
– Ну что поделаешь, таков уж Цицерон. Он очень критически настроен по отношению ко всем женщинам, кроме своей дочери, Туллии, которая за всю жизнь не произнесла ни единого слова, которое вызвало бы у него раздражение. Он считает, что в этом и заключается величие женщины. Он просто не способен благосклонно относиться к женщине с твоим положением в обществе и твоим характером.
– Вряд ли ему часто приходилось общаться с царицами, – возразила Клеопатра.
– И я полагаю, что он намеревается и дальше продолжать в том же духе.
– Я презираю его. Он во всеуслышание твердит о том, что нужно вести чистую, простую жизнь, отречься от богатства, отказаться от всех общественных почестей, а сам при этом владеет домами по всей Италии и наживает состояние, распоряжаясь постройкой твоего нового форума.
– Что, вправду?
– Ты же знаешь, что да.
– А ты откуда знаешь? Неужели сам Цицерон сообщил тебе об этом?
– Я же говорила тебе, Цезарь, что плачу немалые деньги, чтобы видеть и слышать все, что происходит в городе, хоть ты и не позволяешь мне пройтись по его улицам.
– Я защищаю тебя и мальчика – и от физической опасности, и от слухов, которые могут сделаться еще зловреднее. И я вынужден настаивать, чтобы ты прекратила так беспокоиться из-за Цицерона.
– А как насчет всех остальных? Ты не боишься, что однажды они снова поднимутся против тебя? Единственное, чего им не хватает, – это вожака.
– Клеопатра, ну что они могут мне сделать? Я выжил в трех сотнях битв. Ты знаешь об этом? Можешь ли ты себе представить, что это такое – три сотни битв? Чего же мне еще страшиться?
«Например, потерять меня», – подумала Клеопатра. А вслух спросила:
– А смерти?
– Я уже добрую сотню раз говорил при тебе, что куда лучше просто умереть, чем впустую тратить время, боясь смерти. Ты думаешь, я говорю это просто для красного словца?
Клеопатра почувствовала, что Цезарь начинает терять терпение.
– Неужели ты не можешь выказать чуть-чуть беспокойства? Если не за себя самого, то хотя бы за меня и за твоего сына? Что с нами станется, если тебя не будет в живых? Кто нас защитит?
– Именно поэтому мы должны сосредоточиться на нашем будущем, дорогая, на наших планах. А не на маловажной неверности и неизбежной смерти. Разумеется, ты совершенно права, полагая, что те из наших сегодняшних гостей, кто выступал на стороне Помпея, нисколько не огорчились бы, увидев мое падение. Но они еще передумают. Видишь ли, им просто придется изменить свое мнение. Я намерен не оставить им ни единого шанса.
– Понятно. – Клеопатра попыталась найти утешение в уверенности Цезаря. – Рада слышать это от тебя. Потому что это единственный способ для Рима когда-либо обрести мир, а для нас с тобой – увидеть наши замыслы воплощенными. Используем те самые методы, при помощи которых Александр объединил греков. Кстати, он делал это, отнюдь не приглашая их к себе на ужин.
– Клеопатра, я не нуждаюсь в том, чтобы ты давала мне уроки истории. Сенаторы с их перебранками и враждебностью в тысячу раз хуже воинственных племен Галлии, и, если понадобится, я обойдусь с ними точно так же.
– Они что, не хотят мира?
Цезарь снял тунику и теперь лежал, запрокинув голову; глаза его были закрыты, а черты лица смягчились. Клеопатра усомнилась: будут ли они сегодня заниматься любовью?
– Клеопатра, может, ты наконец перестанешь убирать этот бесконечный белый лен и уляжешься?
– Мне одеваться для сна?
Цезарь открыл заблестевшие глаза и взглянул на Клеопатру с откровенным желанием. Возможно, он все-таки лукавил, утверждая, что ни в чем не нуждается.
– Я сказал, что достаточно долго прожил. Я ведь не сказал, что я умер.
Клеопатра устала от горькой смеси очарованности, подозрительности и отвращения, сквозивших в отношении римлян к ней. Они, конечно же, ее не одобряли. Их негибкие законы – те самые устаревшие, отжившие свое законы, которые Цезарь поклялся изменить, – практически не давали им такой возможности. Таким образом, для них ее союз с Цезарем был совершенно незаконным. Римский гражданин не может взять себе жену-иностранку, не может признать рожденного от него отпрыска-иностранца и не может оставить такому ребенку никакого наследства.
Но если ты – Юлий Цезарь, найдутся способы обойти все эти запреты, и римляне об этом знали. За время своей политической карьеры Цезарь сумел ввести в действие массу новых законов, либо склоняя противников на свою сторону уговорами, либо, когда это не удавалось, используя давление. Римляне не сомневались: диктатор имеет неплохие шансы сделать свой союз с Клеопатрой таким же законным, как и три своих брака с римлянками. Они страшились этого дня, но предчувствовали его приближение и потому вынуждены были обращаться с Клеопатрой уважительно – во всяком случае, внешне.
И все же, насколько могла видеть Клеопатра, их любезность была чисто поверхностной. Даже те, кто безоговорочно поддерживал Цезаря и восхищался им, как казалось Клеопатре, изменяли своим убеждениям, когда речь заходила о египетской возлюбленной диктатора. Она улавливала в их голосах легкую иронию, когда они называли ее «царица», а его – «великий Цезарь». Казалось, лишь два секретаря Цезаря, Оппий и Бальб, исполнявшие его повеления, были преданы ему до конца. Но они не являлись сильными людьми, такими, как тот же Антоний, которого Цезарь лишил своего благоволения. Клеопатра чувствовала, что ими обоими, ею и Цезарем, восхищаются, их страшатся – но не любят.
Клеопатра так устала от притворства! Ей казалось, будто на протяжении дня лишь одеяние удерживает ее в целости, а ночью, когда она раздевается, плоть ее словно развеивается по ветру, как будто она только что сбежала, телом и духом, из мрачной темницы.
Когда же она наконец увидела круглое, словно у медведя, лицо Аммония, лицо, памятное ей с самого детства, лицо верного человека, который любил ее отца и служил ему, который любил ее и служил ей, Клеопатра кинулась к нему в объятия и осыпала его поцелуями, поразив свиту в самое сердце. О, как это было прекрасно – снова почувствовать себя ребенком, ребенком, у которого есть отец, способный защитить тебя от всего на свете! Аммоний, конечно, не обладал таким могуществом, но, когда Клеопатра обхватила руками его могучий торс, в ней снова, впервые за долгие-долгие годы, воскресло это чувство.
– Аммоний, ты так долго прожил в Риме, что уже и одеваться начал как римлянин!
Аммоний был облачен в белый плащ из тонкой шерсти, отороченный ярко-красной каймой. Ткань пронизывали золотые нити, добавляя сияния его улыбке. Это было подобие тоги – одеяния, которое имели право носить только римские граждане.
– А почему бы и нет? По-моему, тога в самый раз подходит для этой скверной, непредсказуемой погоды! – Он накинул полы одеяния на голову, демонстрируя, как с их помощью можно укрыться от дождя. – Кроме того, в Риме никогда не знаешь, когда тебе на голову вывернут горшок с дерьмом или политическую грязь.
Клеопатра снова обняла Аммония, прижавшись щекой к его мягкой, уже совершенно седой бороде. Побелели и его густые волосы, зачесанные назад и лежащие волнами. Но кожа у Аммония по-прежнему оставалась чистой и гладкой, и, несмотря на его значительный вес, годы не подорвали его сил. В темно-карих глазах светился все тот же свет. Аммоний являл собою живое доказательство того, что можно сохранить прекрасное здоровье, от души наслаждаясь жизнью. Он любил сверх меры еду, вино, женщин, деньги – словом, все то, что, по утверждению хилого Цицерона, требовалось отвергнуть, чтобы стать мудрым и счастливым. Но кто из них двоих, спрашивается, на самом деле был мудр и счастлив? Костлявый оратор, страдающий от бессонницы, порицающий всех, кроме стоика Брута, или этот сияющий человек-гора, который сейчас сжимает Клеопатру в объятиях?
Аммоний отпустил Клеопатру и подхватил на руки царевича, умостив ребенка на своем обширном пузе.
– Я вижу в его лице отражение покойного царя.
– Как же это тебе удается, Аммоний? Ведь мой отец был толстым, веселым и темноволосым, а он белокур, худ и серьезен!
Аммоний вздохнул.
– Наверное, мне просто снова хочется увидеть лицо царя. Очень уж это печально, Клеопатра – стареть и видеть, как бог смерти, всесильный и безжалостный, забирает тех, кто был частью твоей жизни. Вскорости настанет день, когда я присоединюсь к моему Авлету и он снова сыграет мне на флейте.
Из уголка глаза Аммония выкатилась слезинка, и он смахнул ее большой волосатой рукой.
– По тебе не похоже, чтобы ты готов был лечь в гроб. И мне не хочется, чтобы ты умирал, потому что ты теперь для меня почти все равно что отец.
– Твой отец гордился бы тобой. Бедняга всю свою жизнь пытался заключить союз с влиятельными римлянами, и они выпили из него все соки. А вот теперь ты гостишь в доме Цезаря. Ты превзошла всех своих предков, Клеопатра.
Клеопатра уселась на кушетку рядом с Аммонием, рассеянно поглаживая сына по макушке, и принялась шептать на ухо пожилому греку:
– Друг мой, я к этому и стремлюсь. В этой игре компромиссов быть не может. Либо ты правишь бок о бок с кем-то, либо подчиняешься безоговорочно. Я усвоила этот урок много лет назад, глядя, как они высасывают из отца деньги и силы – и так до тех пор, пока он не лишился и золота, и жизни. Он мог бы прожить еще много лет, если бы встретил в Риме лучший прием.
Аммоний покачал головой.
– Невзгоды уже к пятидесяти годам превратили его в старика! А ты глянь на меня! Мне шестьдесят два, и я до сих пор чувствую себя словно девятнадцатилетний мальчишка. Причем во всех отношениях, дорогая! – Чмокнув широкими губами, Аммоний поцеловал царевича в голову. – Но что случилось, Клеопатра? Ты выглядишь обеспокоенной. Неужто тебя задела похвальба старика, радующегося своей мужской силе?
– Нет, друг мой. Я просто подумала, что в следующем году Цезарю исполнится столько же, сколько было отцу, когда он умер. Он не прислушивается к моим предостережениям, потому что он намного старше меня и воображает, что знает о власти все. Он вздумал, будто может победить своих врагов при помощи доброты и снисходительности!
– Милосердный человек редко оказывается победителем, – заметил Аммоний. – Враги подобны змеям: многие считают, что научились управляться с ними, но змеи всегда остаются ядовитыми.
– Но он мнит себя непобедимым!
– Он мудр, Клеопатра. Тебе все-таки следует хоть немного верить в человека, который завоевал половину мира и прожил достаточно долго, чтобы насладиться своей победой.
– Это он тоже говорит. Но мне все равно не по себе. К несчастью, будущее моего сына и нашего царства зависит от того, насколько он прав в своих суждениях.
Экипаж у Аммония был просторный – со стенами, обитыми тканью, с мягкими подушками на сиденьях, с парчовыми занавесками, которые можно было открывать для проветривания. В отличие от множества других экипажей, у этого балдахин был светлым, так что жар солнечных лучей не проникал под полог. Экипаж должен был подъехать к вратам Рима, а там преобразиться в носилки, в которых их хозяин собирался отправиться посмотреть на новый форум Юлия.
Юлий Цезарь, которому до смерти надоел транспорт, заполонявший город днем и ночью, издал закон, запрещающий колесным экипажам появляться на узких, кишащих народом улицах Рима – кроме повозок, вывозящих мусор и подвозящих товары в лавки и на рынки. Новый форум Цезаря, названный в его честь, тоже был построен для того, чтобы разгрузить задыхающиеся римские улицы и дороги.
Цезарь прислал на виллу письмо, прося Клеопатру встретиться с ним сегодня в назначенный час. Он сказал, что пришлет за ней отряд, но Клеопатра предпочла довериться своему верному родичу и другу. Аммоний обычно вращался в гуще событий, присматриваясь и прислушиваясь к общественным и частным делам римлян, дабы иметь возможность сообщать своей царице обо всех новостях. Поскольку он был вхож к богатейшим жителям города, он с выгодой сбывал им египетские товары, которые Клеопатра, а до нее – ее отец позволяли Аммонию вывозить из страны без налогов.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?