Читать книгу "Пусть правит любовь. Автобиография"

Лучшая ночь из всех

«Прекрасный» – слишком слабое слово, чтобы описать следующую главу о моем опыте выступления в хоре. Подходящим словом будет «прозрение».

Август 1977 года. Тем летом мне исполнилось тринадцать, и я отправился в летний лагерь, организованный руководством Хора мальчиков, при Университете Лома Линда, почти в ста километрах к востоку от Лос-Анджелеса, где мы оттачивали репертуар для нового сезона. Нам не разрешалось слушать поп-музыку, за исключением The Beatles. Это заставило меня задуматься. Конечно, «Битлы» были гениями, но как насчет Элтона Джона? Или Билла Уизерса? Или Кэрол Кинг? Почему бы нам не послушать их пластинки? Я не спорил, но мы с Финеасом и Джоуи слушали все, что хотели. В хоровом лагере было классно – пока я не свалился с гриппом. Как и еще один мальчик, Дэвид Альба, который был на год младше меня. Чтобы не заразить остальных, нас поместили в карантин в одной из комнат общежития.

В какой-то момент к нам заглянул хормейстер Неслунд и сказал, что умер Элвис Пресли. Хотя я и не застал расцвет карьеры Элвиса, я знал, как сильно он повлиял на мир музыки. И мне было жаль, что он умер таким молодым.

Мой новый сосед по комнате, Дэвид, был латиноамериканцем из лос-анджелесского района Бойл-Хейтс. Его отец был проповедником. Дэвид был сдержанным ребенком с милым характером. Нас изолировали на три дня, и нам нечего было делать. У нас даже радио не было. Через два дня нам стало лучше, но на всякий случай нас оставили и на третий день. В тот вечер Дэвид задал мне вопрос, который никто никогда раньше не задавал.

Знал ли я Иисуса?

Я рассказал Дэвиду, как дедушка Альберт и мама водили меня в разные церкви, где Иисуса называли великим учителем. Дэвид сказал, что понял меня, но решил уточнить, знал ли я, что он был чем-то бо́льшим? Знал ли я Евангелие? На самом деле не совсем. Именно тогда Дэвид заговорил об Иисусе и его миссии. Он не пытался читать нравоучения или давить на меня. Откровенно говоря, Дэвид описал человека, Сына Божьего, который посвятил любви всю свою жизнь. Иисус всех любил, всех принимал. Он велел всем любить и прощать.

Дэвид использовал такие слова, о которых я раньше даже не задумывался, – как, например, «спасение». Он сказал, что, приняв дар благодати Христа через его жертву, мы можем обрести вечную жизнь. Все это было сказано как бы между прочим. Дэвид не пытался убедить меня в чем-то или обратить в свою веру. Это был просто разговор двух детей. Я испытывал интерес, даже некоторое очарование, но на этом все. Дэвид не просил меня встать на колени и отдать свою жизнь Христу. Он даже не попросил меня помолиться. Дэвид просто говорил от всего сердца, и говорил то, во что верил. У меня возникали вопросы, на которые он с удовольствием отвечал. Его объяснения имели смысл, но все это было для меня в новинку.

А потом случилось то, чего никто из нас не мог объяснить. Посреди разговора в комнату ворвалась сила, на удивление мощная, вибрирующая энергия, которая повергла нас в молчаливый шок. Дэвид взглянул на меня. Я посмотрел на него. Мы оба думали: неужели это происходит на самом деле? Так и есть. Вибрация стала еще более отчетливой. Мы задрожали, а потом безудержно разрыдались. Мне не было страшно. Меня переполняли эмоции. Я никогда раньше не испытывал ничего подобного. Через минуту или две все прекратилось.

В душе я знал, что это такое. Я знал, что почувствовал в тот момент. Я почувствовал Бога. Я почувствовал живую реальность слов, сказанных Дэвидом. Думаю, Бог знал, что нужно для того, чтобы до меня достучаться, и что это больше чем просто истории. Мне нужно было встряхнуться. Мне нужен был опыт, одновременно духовный и физический.

Впоследствии я понял, что именно этого прозрения я и искал с тех пор, как, будучи маленьким мальчиком, начал видеть кошмары о том, как я застрял в гробу. Оно показало мне то, что Христос показал миру: что он победил смерть. Уверовав в его послание о всеобъемлющей любви, я победил свой страх. Это прозрение стало лекарством. Кошмары больше не возвращались.

На следующий день нас с Дэвидом выпустили из карантина, и мы присоединились к остальным хористам. Я ничего не сказал, но в глубине души знал, что родился заново.

Вернувшись домой, я не рассказывал об этом ни маме, ни папе. Я хотел оставить этот секрет для себя хотя бы на некоторое время. В то же время я испытывал жгучую потребность посещать церковь вместе с другими верующими. Вскоре школьный друг привел меня в Верейскую Церковь адвентистов седьмого дня, расположенную ниже по склону холма от нашего дома, на бульваре Адамса – улице, вдоль которой стояли афроамериканские храмы. Теология АСД сочетала в себе обе стороны меня – Новый Завет и Ветхий. Они подчинялись всем левитским законам и, подобно иудеям, соблюдали Шаббат. Богослужения были исполнены Святого Духа: большой хор, радостная музыка. У меня были смешанные чувства по поводу церемониального омовения ног. Было унизительно, но странно – мыть чужие пальцы ног.

Также странным, но вдохновляющим было присутствие Ричарда Уэйна Пеннимена, более известного под сценическим именем Литтл Ричард, одного из отцов-основателей рок-н-ролла. Он приходил в Верейскую церковь, чтобы поклоняться Богу и участвовать в проповедях. Я чувствовал связь с этим человеком не только потому, что он называл себя «черным евреем», но и потому, что чувствовал Святой Дух в его светских песнях. «Tutti Frutti» и «Long Tall Sally» несли в себе мирские слова, но с евангельским пылом. Я чувствовал волнение Бога во всей музыке Ричарда. А еще мне нравилась его внешность: высоко уложенные волосы, насыщенный макияж глаз и неоновые костюмы из гладкой блестящей ткани. То, что я поклонялся Богу, вовсе не означало, что я отошел от рок-н-ролла.

Помимо харизмы Литтл Ричарда, адвентисты привлекали страстностью своей веры и четкой интерпретацией Евангелия. Библия допускает двоякие толкования, а в детстве мне не нужна была двоякость. Я хотел определенности. И в то время восприятие АСД казалось абсолютно верным. Будучи подростком, заново открывшим любовь к Богу, я ждал наставлений.

Мама и папа были озадачены. Они видели, как я хожу в церковь, что, по крайней мере для них, было странно. Им также странно было видеть, что я соблюдаю Шаббат от заката пятницы до заката субботы.

Отдам должное маме за то, что она не вмешивалась в мое личное пространство. Мама была таким же духовным искателем, как и ее отец, поэтому поняла, что я отправился в свое путешествие. И, будучи толерантным человеком, она не собиралась вставать у меня на пути. Пусть мальчик найдет Бога по-своему. Папа ничего не понимал. Уверен, что он считал мое увлечение нелепым, но молчал. Он все равно почти не разговаривал со мной, так что это была очередная тема, которой он старался избегать.

Тем временем энергии во мне становилось все больше. Однажды я курил травку и слушал Black Sabbath в компании ребят из «Догтауна», а на следующий день пел «Реквием» Форе с Калифорнийским хором мальчиков. А по субботам я сидел в церкви и славил Господа.

В течение недели я играл на барабанах в нашем школьном оркестре. Познакомьтесь с учительницей музыки Лидой Бисли. Крепкая дама из Техаса с тягучим южным произношением, мисс Бисли привела меня в форму. Она была крута. Мисс Бисли заставила меня играть на литаврах, глокеншпиле, маримбах, колоколах, малых барабанах и тамбуринах. Если я сбивался с ритма, она подбегала и играла мои партии сама. То же самое и со скрипачами. Как только они начинали путаться, мисс Бисли хватала скрипку и идеально исполняла партию. На самом деле она умела играть на любом инструменте, от валторны до кларнета. Я впервые видел музыканта, способного на это. Со временем я начал понимать, какое огромное влияние оказала на меня эта женщина. Я стал свидетелем чуда мультиинструментализма.

Но поначалу я терпеть ее не мог. Мисс Бисли была слишком суровой и требовательной. Все до смерти боялись ее. И все же мы не могли отрицать ее мастерства. Еще мы видели, насколько важным она считала совершенство. К концу первого семестра я ее полюбил. В свою очередь, она любила нас, независимо от уровня наших музыкальных умений. Мисс Бисли была необычайно страстным человеком. Таков был ее главный урок: неважно, сколько времени это займет – работай, пока не сделаешь все как положено.

Кроме Финеаса и Джоуи одним из моих близких друзей по хору был Ноа Котсен. Он был хорошим мальчиком, которого обожала моя мама. Мы делили комнату в хоровом лагере и часто устраивали ночевки как у меня дома, так и у Ноа, в Беверли-Хиллз. Для ребенка он был чрезвычайно хорошо воспитан и утончен. Ноа учился в престижной школе Гарвард-Уэстлейк в Колдуотер-Каньон. Его родители присылали в лагерь посылки, как и всем остальным детям, но в них были не привычные нам чипсы и печенье. Ноа доставались банки с импортными крабами, икрой, вареньем и другими деликатесами. Он увлекался модой, уходом за кожей и всеми прекрасными вещами в жизни. Его отец, Ллойд Котсен, владел компанией по производству мыла Neutrogena и собирал предметы японского искусства.

Ноа подсадил меня на самые разные песни. Он понимал музыкальные тонкости. Например, он указал на то, что в песне Карли Саймон «Nobody Does It Better» струнные партии реагируют на звуки духовых инструментов. Сидя в комнате Ноа, мы, должно быть, прослушали эту пластинку двадцать раз подряд, в то время как Ноа прыгал на кровати, распевая все новые и новые партии, с каждым разом все больше восхищаясь великолепием аранжировки.

За несколько дней до следующей запланированной ночевки у Ноа я пришел домой и обнаружил, что меня ждет мама. По выражению ее лица я понял, что случилось что-то ужасное. Она велела мне сесть, взяла меня за руку и, едва сдерживая слезы, сказала, что Ноа, его маму и еще одного мальчика из хора по имени Крис Деринг убили в доме Котсенов. Я оцепенел. В голове не укладывалось. Такое просто не могло случиться с людьми, которых я знал. Не помню, спрашивал ли я маму, как и почему это произошло, но даже если бы я это и сделал, у мамы не нашлось бы ответа. Ответы придут позже.

Все, что я знаю, – это то, что моего друга убили. Я запаниковал. Господин Котсен попросил меня помочь нести гроб на похоронах Ноа, но я был слишком травмирован, чтобы вообще там присутствовать. Сейчас я считаю тот момент самым большим проявлением слабости в своей жизни. Хотелось бы, чтобы тогда я смог найти в себе силы, но их не было. Я никогда не был на похоронах и просто не знал, что со всем этим делать.

Когда я узнал подробности, стало еще страшнее. Господин Котсен подал в суд на бельгийскую компанию за незаконное производство подделки запатентованного фирмой Neutrogena прозрачного янтарного мыла. Эта компания проиграла дело, и ее разгневанный владелец приехал в Лос-Анджелес, чтобы убить Ллойда Котсена.

Но в ту ночь, когда он вломился в дом, господин Котсен был в отъезде. Поэтому нападавший связал Ноа, нашего друга Криса и госпожу Котсен, а потом заставил их залезть под обеденный стол. Он планировал столкнуться со своим соперником в ту минуту, когда он приедет домой. Но господин Котсен, который был в Нью-Йорке, все не появлялся, поэтому бельгийский бизнесмен запаниковал и застрелил госпожу Котсен и двух мальчиков. Отец Ноа узнал об убийстве, когда ехал в такси. В конечном счете полиция вычислила преступника, но прежде чем они успели арестовать бельгийца в Брюсселе, мужчина покончил с собой.

На момент смерти Ноа было четырнадцать лет.

Конец эпохи

Я был уверен, что мой дед никогда не покинет Бедфорд-Стайвесант. Альберту Рокеру нравилось быть домовладельцем в том районе, где его неофициально считали мэром. Он прожил в этом районе с 1930-х годов и говорил, что останется там навсегда. Дедушка бесстрашно бродил по улицам. Он внушал уважение, куда бы ни направлялся. И все же…

К середине семидесятых все изменилось. Дедушка и раньше становился свидетелем преступлений. Банды всегда были неотъемлемой частью жизни Бруклина, но они никогда его не пугали. Эпидемия крэка, однако, была совсем другим делом. Она несла с собой смертельную опасность. По всему кварталу были разбросаны здания, в которых когда-то жили целые семьи, а теперь они превратились в наркоманские притоны. Грабежи стали обычным явлением. Крэк сводил людей с ума. Ходили слухи, что наркоманы убивают собственных матерей. Все что угодно, лишь бы получить деньги на покупку очередной дозы.

Дедушка был уверен, что эта чума скоро закончится, но все становилось только хуже. И тут случилось то, что стало последней каплей. Он выгуливал своего пса Чабби через школьный двор и дальше по Труп-авеню. Дедушка всегда любил остановиться на пару минут и посмотреть, как играют дети. Он сидел на скамейке, когда Чабби начал лаять и тянуть поводок. Дедушка не понимал, почему собака так разволновалась. Поэтому он встал и пошел за псом в угол школьного двора, где под грудой мусора увидел торчащие ноги. Он подошел поближе, отодвинул в сторону мешки и замер как вкопанный. Он увидел мертвеца. Дедушка не знал, убили ли этого человека или он умер от передозировки. Все, что он знал, – это что нужно вызвать скорую помощь и держать детей подальше от трупа.

Когда дедушка рассказал об этом своей дочери, мама сказала: «Все, хватит, всему есть предел». Она хотела, чтобы родители переехали в Лос-Анджелес и жили рядом с нами. Они могли не продавать квартиру в Бед-Стае, но им нужно было срочно выбираться оттуда. Мама купила им симпатичный дом с тремя спальнями в Виллидж-Грин, лесистом жилом комплексе чуть ниже по склону холма от Кловердейла.

Я был так счастлив, что бабушка и дедушка снова оказались рядом. Дедушка дарил мне ту питательную отеческую энергию, в которой я так нуждался. А бабушка Бесси находится в пределах досягаемости – лучше и быть не может. Она готовила мои любимые блюда, такие как панкейки и жареные куриные крылышки на завтрак. И я получал от нее всю ее прекрасную безусловную любовь. В то же время я задавался вопросом, как мои бабушка и дедушка справятся с жизнью в Калифорнии. Для них обоих это был огромный вызов.

После того как они пробыли там пару месяцев, у дедушки случился приступ депрессии. Он не знал, почему, но чувствовал себя не в своей тарелке. Это было не похоже на него. Именно тогда его подсознание взяло верх. Он сел в машину, поехал в торговый центр «Фокс-Хиллз» и несколько часов бродил по нему, намеренно задевая людей за плечи. Он понял, что именно это ему и нужно. Ему не хватало элементарного человеческого контакта, которого не было в таком огромном городе, как Лос-Анджелес, с его изолированной автомобильной культурой. Ему просто нужно было гулять среди людей, чтобы снова почувствовать себя полноценным.

Я уверен, мама рассказала ему о моем новом духовном пути. Дедушка не задал мне никаких вопросов и не возразил против моей связи с адвентистами седьмого дня. В то же время мы вернулись к ритуалу, который начали еще в Нью-Йорке. Я ходил с ним на службу в Церковь религиозной науки на бульваре Уилшир. Мы ходили в Церковь религиозной науки Города Ангелов, где пастором был преподобный О. К. Смит, который пел джаз с Каунтом Бейси, прежде чем выпустить свой поп-хит «Little Green Apples». Смит проповедовал, что все человеческие сердца являются частью бесконечного разума, который мы можем назвать Богом, Духом или даже Сознанием Христа. Звучит замечательно, но я начал думать иначе. Я принял Иисуса как единоличного Господа и Спасителя.

Эта идея, которую я услышал еще в детстве на пластинках Махалии Джексон у бабушки Бесси, прошла полный круг. Она достигла моей головы, но теперь поселилась и в моем сердце. Я хотел прославлять Бога через дар, который он мне дал.

В церкви я познакомился с ребятами, которые действительно знали, что такое гармония. Я подумал, что было бы здорово собрать группу. Однажды днем я пригласил их к себе домой, чтобы придумать несколько гимнов. Мы начали с «We’re Going to See the King»:

«Stepped in the water / Water was cold / Chilled my body / But not my soul / Don’t have to worry / Don’t have to fret / Come on Jesus / Jesus, He will fix it!»

А затем была финальная строка: «Hallelujah, hallelujah, we’re gonna see the King!» – «Аллилуйя, аллилуйя, мы увидим Царя!»

Потихоньку у нас начало получаться, как вдруг в парадную дверь вошел отец. Он оглядел нас с головы до ног. Отец явно не был доволен и даже не пытался показаться милым.

– Что, черт возьми, здесь происходит?

Он напомнил, что мне запрещено приглашать в дом гостей, пока его или мамы нет дома.

– Это совсем другое дело, – сказал я. – Это для Церкви.

Он велел моим друзьям убираться. Мне было стыдно и неловко. Папа прекрасно знал, что я не делаю ничего плохого. Ведь я пригласил своих приятелей не на вечеринку. Мы воспевали Господа! Но папе было все равно. Ему нужно было показать, что он здесь главный.

После того как все ушли, я пошел в свою комнату. Я ждал, пока мама вернется домой, чтобы обо всем ей рассказать. Она понимала меня, но когда дело касалось вопросов брака, мама оказывалась старомодной. Она напомнила, что он мой отец и у него свои правила. Мама была предана папе, а папа – дисциплине.

И все же я не возражал против дедушкиной дисциплины. Взявшись за меня, он действовал твердо, но с любовью. Дедушка поднимался по холму из Виллидж-Грин, в шесть утра вставал у изголовья моей кровати и капал на лоб водой, пока я не проснусь. Пора работать! А работать – значит выдергивать сорняки на заднем дворе, стричь траву, рубить и вязать дрова. Мне это совсем не нравилось, но я все равно делал. Любовь и уважение к деду были сильнее сопротивления.

И если мой отец никогда не рассказывал о своем прошлом, то дедушка очень любил это делать. Пока мы работали бок о бок, он рассказывал мне о своей жизни на Багамах, в Майами и Бруклине. Дедушка никогда не хвастался, но и не переставал напоминать, что упорный труд – единственный способ добиться успеха. Его главная идея заключалась в том, что нужно построить прочный фундамент. Он был непреклонен в своем стремлении научить меня тому, что успех приносит не удача, а дисциплина. Обливаясь потом, он никогда не жаловался на физический труд. На самом деле он им наслаждался. Дедушка показал мне, что честный труд – это не бремя. Это радость. И так оно и есть.

Женаты четырнадцать лет: дома с телезвездой «Джефферсонов»

Таков был заголовок под цветной фотографией мамы и папы на обложке Jet, самого популярного журнала в Черной Америке. Мама, с широкой улыбкой на лице, была одета в розовое кимоно, а ее рука лежала на плече отца. Папа казался самым счастливым человеком на земле. Подпись гласила: «Рокси Рокер и ее муж Сай Кравиц».

В статье говорилось, что брак моих родителей был «не совсем типичен для черно-белых пар. Большинство из 421 тысячи межрасовых браков (около 76 %), заключенных в нашей стране, состояли из чернокожих мужчин и белых женщин. Но в меньшинстве оказались такие пары, как Кравицы, Перл Бейли и Луи Беллсон, Лесли Уггамс и Грэм Пратт, Чака Хан и Ричард Холланд, Майя Энджелоу и Поль дю Фе, Минни Рипертон и Дик Рудольф».

В интервью папа описывал свое предложение маме так: «Когда я попросил Рокси выйти за меня замуж, она рассмеялась и сказала: «Ты, должно быть, шутишь». А ее мама сказала: «Он хороший человек, но…» А теперь мы с тещей просто самые близкие люди».

Большая часть статьи была посвящена маминой карьере, и только однажды была упомянута папина работа. Сай Кравиц, писали в Jet, «занимается продвижением музыки».

Желание папы войти в музыкальный мир нарастало с тех пор, как мы переехали на Запад. У мамы все шло настолько хорошо, что он помешался на шоу-бизнесе. Отец продолжал работать на прежнем месте, но с помощью связей попытался оставить свой собственный след в истории. И тут он обратил внимание на поп– и R&B-жанры, в которых такие певцы, как Филисс Хайман и Анджела Бофилл, выпускали один хит за другим. Вскоре папа нашел хорошую вокалистку, Филисс Бейли, привлекательную микрофонщицу, которая работала на съемочной площадке «Джефферсонов» и, как он был уверен, могла бы стать звездой.

У папы был вкус. Найдя дюжину хороших мелодий, он нанял лучших музыкантов в городе; лучшего аранжировщика, друга Барри Уайта, Джина Пейджа; и двух великих продюсеров – Чарли Колелло, который работал с Синатрой и Спрингстином, и Лесли Дрейтона, музыкального директора Марвина Гэя. Папа заплатил Филисс за серию выступлений в маленьком клубе Gardenia Restaurant and Lounge Тома Роллы, что на бульваре Санта-Моника, где он занимался прессой. Мы ходили туда каждый раз, когда должна была петь Филисс.

Филисс получила немного внимания со стороны СМИ и несколько хороших отзывов, но ее карьера так и не взлетала. Папа был раздавлен – но по-прежнему настойчив. Следующим его шагом была линия одежды. Первая состояла из нарядов, ткани и узоры которых носили скаковые жокеи. Папа был азартным игроком, и азартная ставка на смелую концепцию мужской одежды, казалось, гарантировала успех. Но это было не так. Коллекция провалилась.

Следующим шагом было купить скаковую лошадь, которая никогда не приходила к финишу первой. После этого я потерял счет его проектам. Сколько бы ни было неудач, отец всегда работал над новыми проектами, встречался с инвесторами и планировал что-то захватывающее. Пока мамина карьера процветала, папины проекты зашли в тупик. На самом деле доходы мамы окупали провалы отца.

Но каким упорным он был. Отец был непреклонен. Как и дедушка, он работал каждый день своей жизни. Отец показал мне, что, даже когда что-то не получается, нужно продолжать идти. Нельзя останавливаться, пока не достигнешь своей мечты. К сожалению, папа, как мне кажется, так ее и не достиг.

Но были и хорошие времена, которые почти всегда сопровождались своим саундтреком. Мама и папа продолжали традицию, которую начали в Нью-Йорке с Бобби Шортом, – брать меня в клубы. Мы ходили послушать Кенни Баррелла, блестящего боп-блюзового гитариста, в Parisian Room на пересечении улиц Вашингтон и Ла-Брея. Там же мы услышали Артура Прайсока, баритона и джазового певца, который пел вместе с Бейси. Мама обожала Артура Прайсока! Потом был клуб, где мы слушали Джила Аски и его оркестр. Джил прославился своими аранжировками для Дайаны Росс и ее группы The Supremes, The Temptations и Four Tops.

Мы с родителями были завсегдатаями джазового фестиваля Playboy в Голливуд-Боул. С нами часто ходила мамина близкая подруга Сильвия О’Гилви, помощница режиссера «Джефферсонов». Сильвия работала на фестивале и доставала для нас билеты. Это напоминало Old Home Week, потому что Билл Косби, тоже любитель джаза, был постоянным ведущим. Косби и мама в то время были частью сплоченного сообщества чернокожих актеров телевидения.

Джазовый фестиваль Playboy шел целый день до позднего вечера, а я мог сидеть рядом с отцом, не говоря ни слова, и наслаждаться этим чувством. Он любил музыку так же сильно, как и я. Playboy был тем местом, где я впервые увидел вживую Майлза Дэвиса, главную фигуру в моей юности. Майлз обладал безупречным стилем и как музыкант, и как мужчина. У него хватило смелости прорваться сквозь жанры. Он сломал шаблон джазового музыканта и одевался как рок-звезда. Встречи с Майлзом всегда были событием.

Затем состоялось великое воссоединение с его группой шестидесятников: Херби Хэнкоком, Уэйном Шортером, Роном Картером и Тони Уильямсом. Мне нравилось, как Майлз поворачивался спиной к зрителям. Это было частью его загадки из разряда «Мне на все плевать». К тому же я видел в этом способ привлечь внимание к тому человеку, которого он превратил в звезду: барабанщику Тони Уильямсу, чьи руки двигались в шести разных направлениях одновременно.

Мы с родителями видели, как Майлз исполняет каверы на «Human Nature» Майкла Джексона и «Time after Time» Синди Лопер. Эти песни были намного более послушными, чем его ранние фьюжн-джемы, оказавшие на меня такое мощное влияние. Именно тогда Майлз включил в этот микс все, в том числе рок-гитару и фанк-грувы. Но даже более коммерческий Майлз не терял своего обаяния. С ним всегда была его аура. Он носил облегающие солнцезащитные очки и серебристый костюм от Kohshin Satoh, напоминая своим внешним видом бога. Он был плохим засранцем.

Наша семья сблизилась с Майлзом, когда он женился на моей крестной Сайсели Тайсон. Нам иногда удавалось проводить с ним время. Помню тот момент, когда мама сказала Майлзу, что я очень увлекаюсь музыкой. Он улыбнулся и молча, но одобрительно кивнул. На протяжении многих лет Майлз всегда меня поддерживал. Многие говорили, что он был каким-то отрешенным, но я видел в нем союзника и источник вдохновения. И поскольку Майлз никогда не врал, одно ободряющее слово от него стоило десяти тысяч слов от любого другого человека.

Одобрение Майлза было моим топливом. Я ел, жил и дышал музыкой. Мама купила мне барабанную установку Ludwig цвета натурального дерева, состоящую из пяти предметов. На ней я разогревался, часами напролет играя под пластинки вроде «Breezin’» Джорджа Бенсона и «Blame It on the Boogie» Джексонов. Если бы не папа, я приглашал бы своих друзей из Креншо поимпровизировать вместе. Когда папа должен был вот-вот вернуться домой, я не рисковал и ходил к ним в гости сам, где играл на гитаре такие хиты, как «Jupiter» группы Earth, Wind & Fire.

Балуясь со всеми инструментами – барабанами, гитарой, бас-гитарой, клавишными, – я не пытался специально объединить жанры, а просто исследовал все те разнообразные стили, которые мне так нравились. Рок, соул, поп, классика, джаз, фанк, что угодно. Все это казалось мне чем-то естественным.

Однажды в 1978 году мама решила устроить вечеринку в Кловердейле, и я уговорил ее позволить нам с парнями выступить перед ее гостями. Я собрал лучших музыкантов, которых знал, и мы выучили самые крутые диско-хиты. Когда мы начали играть, все вышли на танцпол. Мама широко улыбалась, а ее гости были удивлены. Не знаю, что подумал папа. Он был слишком занят болтовней с Максом Жюльеном или Роско Ли Брауном.

Ночь, которую я никогда не забуду: я крепко спал – было уже далеко за полночь, – когда меня вдруг разбудили громкие голоса, доносившиеся из гостиной. Тадж Махал, великий блюзмен, заскочил после концерта навестить моих родителей. Мне пришлось встать с постели, чтобы увидеть его. Мы все любили его альбомы. Мы уважали Таджа и как человека с энциклопедическими познаниями в области мировой музыки. Тадж – большой человек. У него глубокий грубый голос, серьезные манеры и добрая душа. Когда я вошел в гостиную в пижаме, потирая сонные глаза, он тепло поприветствовал меня. Я рассказал про свое выступление. Папа проворчал, что я должен уделять больше внимания учебе в школе. «У него ужасные оценки, и с каждым годом они становятся все хуже».

Тадж посмотрел на меня, потом на папу, а после сделал то, чего никогда не делал ни один взрослый. Он взял папу на себя и встал на защиту моего музыкального будущего.

– По-моему, все с парнем в порядке, – сказал он. – Оставь его в покое. Он знает, что делает.

Это было здорово. Тадж вдохновил меня удвоить усилия. Моя гиперактивность усилилась. По всему городу были разбросаны группы, с которыми я хотел бы играть, но как мне попасть в клубы? Жизнь в Кловердейле, вдали от общественного транспорта, становилась препятствием. Я вынужден был спускаться пешком туда, где проходили концерты. Мне потребовалось некоторое время, чтобы собраться с духом, но я нашел способ.

Однажды ночью я проскользнул в спальню родителей, пока они спали, встал на четвереньки, прополз мимо их кровати и медленно открыл дверцу отцовского шкафа. Дверца скрипнула, и тут я замер. Я до смерти боялся, что папа меня застукает на месте преступления, но этого не произошло. Мне удалось забраться в шкаф, не разбудив родителей, и дотянуться до полки, где он держал дробовик и ключи от машины. С ключами от маминой машины в руке – я не осмелился взять папин «Роллс-Ройс» – я выполз из комнаты, на цыпочках добрался до подъездной дорожки, поставил машину на нейтралку и покатил ее вниз по склону холма прочь от дома, прежде чем завести двигатель и уехать в ночь. Это было безумие. Друзья совсем недавно научили меня водить машину. У меня не было прав. Мне было четырнадцать лет.

Это были творческие приключения, а не эротические авантюры. В те времена мои дружеские отношения с девушками все еще относились к категории «как брат и сестра». Они не воспринимали меня как парня, с которым им хотелось бы построить отношения. Их возбуждали спортсмены или игроки, а я не относился ни к одним, ни к другим. Я был хорошим парнем, который терпеливо выслушивал рассказы обо всех их проблемах. Они рассказывали мне, как плохо с ними обошелся какой-то мудак, и я с сочувствием слушал их. Меня это вполне устраивало. В любом случае меня больше интересовала музыка, чем девушки.

Поэтому в те вечера, когда я угонял мамин «Бьюик», я отправлялся на джем-сейшны или в клубы. И в одном из таких клубов я встретил удивительную зеленоглазую девушку.