Читать книгу "Пусть правит любовь. Автобиография"

Это случилось на Багамах в начале весны 1988 года.

Я хотел, чтобы Лиза познакомилась с моей семьей в Нассау, особенно с дядей Исау и двоюродной сестрой Дженнифер. Я хотел показать ей свои корни и позволить испытать радость от жизни на острове.

И я знал, что Лизе там понравится. Так, собственно, и получилось.

Через несколько дней в Нассау мы встретились с моей кузиной Дианой, медсестрой, которая сидела со мной в детстве, и ее мужем Биллом, британским учителем. Они только что переехали в Грегори-Таун на острове Эльютера, чтобы работать в клинике и начальной школе. Диана была в восторге от своего нового дома. «Чувак, приходи в гости и посмотри на все сам. Поверь мне. Приезжай к нам погостить. Расслабиться».

После нескольких дней, проведенных с моей семьей, мы решили принять ее предложение. Хоть я и провел все свое детство на Багамах, я никогда не покидал остров Нассау. Мне стало любопытно. Так почему бы не устроить приключение?

Мы узнали, что рано вечером в Эльютеру отплывает лодка под названием «Гордость течения». Поездка стоила двадцать пять долларов с человека, в которые входил сандвич, содовая и билет до залива Хэтчет, где пароход должен был высадить нас в полночь.

Прибыв на пристань, мы увидели людей, выстроившихся в ряд с огромными сумками и коробками, которые они тащили на остров. На борту были гигантские поддоны с товарами, от памперсов до цыплят в клетках, и один потрепанный старый автомобиль.

Хотя от Нассау до Эльютеры всего восемьдесят километров, поездка заняла пять часов. С океана дул ароматный мягкий бриз. Полная луна отбрасывала мерцающие серебряные блики на темную воду.

Мы с Лизой взобрались по маленькой металлической лесенке и нашли место на крыше капитанской каюты, рядом с дымовой трубой. Мы лежали там всю дорогу и просто смотрели на небо. Я никогда раньше не видел столько звезд. Я даже не знал, что их существует так много. Мы смогли увидеть облака пыли от Млечного Пути. Это было волшебно. Мы оказались в раю.

Приближалась полночь, и мы увидели вдали огни Эльютеры. Буксир прошел по узкому каналу между огромными величественными скалами и вошел в спокойную бухту.

Там нас уже ждали Диана и Билл. Диана была очень рада, когда мы открыли для себя семейный остров, который она теперь называла домом. Когда мы ехали по шоссе Квинс в сторону Грегори-Тауна, я почти ничего не мог разглядеть в темноте, но уже чувствовал, что это особенное место. У него была другая энергия, и я мог только представить, что нашему взгляду откроет восход солнца.

Мы подошли к причудливому деревянному домику с видом на океан, стоявшему в конце мыса. Мы спали как младенцы. Проснувшись и выглянув в окно, мы увидели нечто похожее на сцену из «Волшебника страны Оз», когда Дороти открывает дверь и мир из черно-белого превращается в сверкающий всеми цветами радуги.

Ярко-голубое небо, бирюзовая вода, зелень тропической листвы.

Диана подумала, что нам понравится сходить в поход на пустынный пляж. Так что она показала нам, где можно обустроиться, дала нам палатку и необходимые припасы, чтобы развести огонь для приготовления пищи. Пудровый коралловый песок казался чем-то нереальным.

Диана приходила к нам каждый день или два, чтобы убедиться, что с нами все в порядке, и узнать, не хотим ли мы вернуться в дом, принять душ, постирать одежду или взять еще еды.

Нам ничего не было нужно.

Нам не нужна была одежда.

Мы купались в океане.

Мы занимались любовью.

Мы познакомились с парой ребят, Растой Джоном и Фрогом, которые принесли нам ганджу и показали, как приготовить блюда по системе «айтал». Она представляла собой естественный, растафарианский подход к еде.

Мы были дома.

Снова оказавшись в Америке, Лиза вернулась к съемкам, а я – к написанию песен.

Однажды я пришел домой и застал Лизу в ванной. Она смотрела на меня, держа что-то в руке.

Это был тест на беременность, который показал положительный результат.

Понятно, что она была в шоке. Должно быть, в ее голове пронесся миллион мыслей. Неужели сейчас самое время завести ребенка? Я не знаю наверняка, что думала она. Я не знаю наверняка, что думал я. Но жизнь неслась прямо на нас.

В тот вечер мы не разговаривали. Мы просто тихо лежали. Когда наступило утро, нас настигло спокойствие. Все было на своих местах.

Нам был дан величайший дар во вселенной.

Жизнь.

Лиза подозревала, что Билл Косби отрицательно отреагирует на наш положительный тест, и она была права.

Первый сезон «Другого мира» уже вышел в эфир, но во время съемок второго сезона Лиза забеременела. Тем временем Косби нанял Дебби Аллен, мамину подругу, чтобы взять на себя шоу и добавить ему немного политической актуальности. Лиза рассказала Дебби о своей беременности. Дебби ничуть не смутилась. Она посчитала, что это добавит сложности персонажу Дениз, и ей не терпелось включить это в сюжет. Но Дебби знала, что Косби был одновременно защитником и собственником своей телевизионной семьи. Она считала важным, чтобы они с Лизой из чувства уважения и ради соблюдения приличий сообщили ему эту новость лично. Дебби договорилась о встрече с Биллом, убедила Лизу одеться подобающим образом, и через два дня они появились в офисе своего босса.

По словам Дебби, Косби сразу понял, к чему они ведут. Как только ребята уселись на свои места, он повернулся к Лизе и сказал: «Ты здесь, чтобы сказать мне, что беременна, не так ли?»

Лиза кивнула.

Прежде чем Косби успел взорваться, Дебби объяснила, что это было бы отличным развитием событий. Как режиссеру, ей нравилась мысль о том, что такая молодая представительница высшего общества, как Дениз Хакстебл, может забеременеть, но не хотеть замуж. Дениз вырастит ребенка сама. Подруги будут ее поддерживать, и из этого могут возникнуть всевозможные увлекательные сюжетные линии.

Пока Дебби говорила, Косби молчал. Он не сопротивлялся, но и не соглашался со своим режиссером. Косби лишь сказал, что подумает. Мыслительный процесс, однако, оказался недолгим. Через несколько дней он позвонил Дебби и отказался от этой идеи.

– Лиза Боне беременна, – сказал он, – а Дениз Хакстебл – нет.

Он вытащил Лизу из «Другого мира» и через некоторое время после рождения нашей дочери вернул ее в «Шоу Косби». Но с тех пор ее отношения с Биллом стали напряженными и в конечном счете оказались несостоятельными.

Мы переехали из пряничного домика в дом в американском ремесленном стиле, расположенный в Венисе на Милвуд-авеню, с двумя большими мастерскими, одна из которых стала моим музыкальным пространством. Это был дом любви и творчества.

Беременность Лизы была бесценным временем. Она светилась жизнью и росла духом. Волнения добавляли песни, растущие в моей душе. Некоторые из них были привязаны к историям. И некоторые из этих историй, как в случае с песней «Rosemary», мы с ней написали вместе.

«Rosemary» рассказывает историю пятилетней девочки, брошенной в мире душевной боли и страданий. В отличие от нашего еще не родившегося ребенка, у нее не было никого, лишь «пылающее сердце и усталые глаза, завывающие ветры вместо колыбельных». Я видел Розмари, я чувствовал ее и ощущал в себе потребность утешить ее. Я представил, как ее сердце превращается в золото, потому что «каждую душу ждет вечная жизнь».

Мой духовный путь привел к этому моменту. Вера бабушки Бесси; преданность дедушки Альберта великим учителям; доброта и сострадание моей матери ко всем людям; живое присутствие Христа, которое я испытал в хоровом лагере; страсть всех церквей, которые я посещал; уроки доктора Симонетти о прощении и благодати; любящее сердце Лизы – все это слилось воедино. Все это пустило корни в моей музыке.

В конце концов я начал слышать песни, произраставшие из духа, песни, которые обретали форму так же, как наша дочь, – двойное благословение. Эти песни отличались от всего, что я писал раньше, просто потому, что жизнь, которой мы жили, и любовь, которую мы создавали, изменили меня. Именно этого я и ждал. Наконец ожидание закончилось. Канал открылся. Все это обрело смысл.

Теперь я понял, почему отказывался от всех предыдущих сделок. Да, я был частью великих групп. Мне посчастливилось работать с блестящими музыкантами, но в глубине души я знал, что чего-то не хватает. До этого при написании песен я старался изо всех сил. Теперь я даже не прилагал никаких усилий. Песни просто лились рекой.

В названии песни «Does Anybody Out There Even Care?» звучит вопрос: «Кому-нибудь вообще есть до этого дело?» В другой песне я размышлял о жизни, которую вели мы с Лизой, «I Build This Garden for Us» – «Я строю этот сад для нас» – сад без войн и расовых предрассудков, место, где: «Мы будем так счастливы, / Наша маленькая семья, / Настолько полны любви и доверия».

Я взял стихотворение Лизы «Fear» об экологическом опустошении в обществе, лишенном любви, и наложил его на мелодию. В прошлом я искал эти песни. А теперь такие песни, как «Be», «Freedom Train», «My Precious Love», появлялись в моей голове в полноценной форме. Эти песни нашли меня.

Мое поэтическое воображение расширилось. Например, в «Blues for Sister Someone» я выдумывал и описывал персонажей. Самым ярким было мое описание Лизы. Я назвал эту песню «Flower Child»:

 
Dressed in purple velvets / Одетая в пурпурный бархат
With a flower in her hair / С цветком в волосах
Feel her gentle spirit / Чувствую ее нежный дух
As the champa fills the air / Пока чампа наполняет воздух
…She’s a psychedelic princess / Она – психоделическая принцесса
On a magic carpet ride / На волшебном ковре-самолете
And where her trip will carry you / И ее путешествие приведет тебя
Is somewhere you can’t find / В то место, которое ты не можешь найти
She’s on a plane of higher consciousness / Она достигла высшего сознания
Meditation is the key / Разгадка в медитации
She’s got her shit together / Она держит себя в руках
Cause her soul and mind are free / Потому что ее душа и разум свободны
 

Как писатель, я наконец-то почувствовал себя свободным от процесса, который сдерживал меня в течение многих лет, когда я заставлял себя писать песни. Эта борьба закончилась.

В моей голове крутились песни, и я полетел в Нью-Йорк вместе с Лизой, которая возвращалась на «Шоу Косби». Билл изо всех сил старался скрыть ее беременность, отправляя Лизу стоять за большими стульями и кухонными столами. Мы с ней остановились в доме 450 по Брум-стрит, рядом с Мерсер-стрит. Заведение принадлежало фотографу и художнику-концептуалисту Ли Джаффе, который подружился с Бобом Марли и записывал музыку вместе с мастером регги. Ли стал моим приятелем. Он сыграл на губной гармошке на двух треках моей новой пластинки.

Именно на стене рядом с лифтом наших апартаментов я написал черным маркером вдруг всплывшие в голове слова: «Let love rule». Я несколько недель смотрел на эту стену, прежде чем одолжил у Ли гитару и превратил эти три слова в песню.

В Waterfront

Писать песни – это одно, а записывать их – совсем другое. Мне все еще нужно было решить вопросы со студией. Я провел больше десяти лет в студиях, работая с бесчисленными музыкантами и звукоинженерами. Теперь мне нужен был инженер, который понимал бы мое акустическое видение.

Я обратился к парню из Хобокена. Когда я начал работать с Рафом и ребятами, именно Генри Хирш предложил мне сыграть на бас-гитаре. Он уже тогда знал, что евро-поп-звук, который мы тогда создавали, был не в моем стиле. Я рассказал Генри, что в последнее время я писал другую музыку – свою собственную. Когда он попросил меня ее описать, все, что я мог сказать, – это «естественная, теплая и личная». Я сказал Генри, что хочу записать свой собственный Innervisions.

Лиза на 100 % верила в мою музыку и больше всего на свете хотела, чтобы мое видение стало реальностью. Она сделала самый прекрасный шаг и предложила покрыть расходы на аренду студии. Немного превысив бюджет, я неохотно обратился к отцу и попросил у него денег в долг. Как ни странно, он согласился, но не без своего обычного скептицизма: «Я одолжу тебе деньги, – сказал он, – но я уверен, что никогда больше их не увижу».

Генри был очень взволнован и поддержал мой новый проект. У меня была куча винтажного оборудования, которое я купил в Voltage Guitar, недалеко от бульвара Сансет: усилитель Fender с твидовым покрытием, второй усилитель для моей бас-гитары Telecaster, гитару Epiphone Sorrento и ударную установку. Мы прослушивали музыкантов, которые должны были мне аккомпанировать. Какими бы великими они ни были, никто из них не дарил того ощущения, которое я искал. После нескольких неудачных дней Генри предложил мне самому сыграть на всех инструментах.

Я был настроен скептически. Я смотрел документальные фильмы о The Beatles, The Stones, Zeppelin и о Хендриксе, и в моем воображении всегда рождался опыт работы в группе. Я хотел веселиться, чтобы вокруг меня были люди, музыканты, которые могли бы поделиться своими идеями. Но Генри увидел во мне нечто такое, чего я сам в себе не замечал. Его точка зрения заключалась в том, что на великих записях можно прочувствовать истинную личность музыкантов через их инструменты. Это трудоемкий процесс. Чтобы запись получилась абсолютно личной, он убедил меня приложить свою руку ко всем инструментам.

Так я и сделал. Я сыграл и спел все партии. Это далось мне без особых усилий. Я становился разными персонажами в зависимости от инструмента или песни. За барабанной установкой я мог быть Стиви или Ринго. С бас-гитарой в руках я становился грузным чуваком из Мемфиса с сигаретой во рту и пакетом жирных куриных крылышек, лежащим рядом. Играя на гитаре, я превращался в тощего длинноволосого белого парня из Лондона или в фанкового брата с раздутым афро из Детройта.

С моим исполнением и звуковой обработкой Генри мы нашли свой грув. Наша цель заключалась в том, чтобы создать запись, из которой бы сочилась правда. Мы с Генри знали, что лучший способ сделать это – использовать винтажное оборудование, на котором записывались наши любимые классические пластинки в жанре рок и R&B. Мы чувствовали, что именно оно было произведением искусства само по себе, в отличие от оборудования тех времен. Мы хотели тепла, мы хотели органичного звучания, которое позволило бы слушателю прочувствовать мою душу.

В тот день, когда я записал «Let Love Rule», Генри просто посмотрел на меня. Ему не пришлось сказать ни одного слова.

Конец первого раунда.

Зои

Второй раунд.

Мы с Лизой вернулись в Лос-Анджелес во время последнего триместра. Роды были запланированы в нашем прекрасном доме в Венисе. Мы усердно работали и посещали занятия по методу естественных родов Брэдли.

Для Лизы это означало, что она не будет использовать никаких лекарств и эпидуральной анестезии.

Затем время остановилось.

Все случилось в присутствии одной лишь акушерки. Роды были тяжелыми – они длились двадцать четыре часа. Несмотря на мучительную боль, Лиза была предана идее естественных родов. Она была настоящим воином.

Когда показалась голова нашего ребенка, я быстро схватил свою пленочную камеру, чтобы запечатлеть этот момент. Но когда я увидел ее лицо – что было чудом само по себе – я выронил камеру и безудержно заплакал. Это было самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо видел. Заметив, что Лиза нуждается в моей помощи, я быстро взял себя в руки и, под руководством нашей акушерки, осторожно вытащил ребенка и перерезал пуповину.

Приехала мама Лизы, Арлин, а моя мама опоздала, потому что, как она призналась позже, она не собиралась знакомиться со своей внучкой, не подобрав должный наряд. Это было так по-роксирокеровски. Со слезами на глазах мама обняла ребенка. Естественно, они с Арлин хотели узнать имя нашей дочери. Что ж, мы заранее выбрали имя, но, посмотрев на ребенка, мы поняли, что оно не подходило существу, оказавшемуся перед нами. Ее дух должен был сам назвать нам свое имя.

К нам приехали и Финеас Ньюборн с Джоуи Коллинзом из хора мальчиков. Когда мы все склонились над колыбелью моей дочери, они пошутили, что вместо трех мудрых царей ее посетили один царь и две мудрые царицы.

Та первая ночь, 1 декабря 1988 года, была драгоценной. Дочь спала у меня на груди. Я то спал, то видел сны, то смотрел на это крошечное существо у себя на руках. Шли дни, и мы с Лизой обдумывали десятки имен, пока однажды вечером Лиза не посмотрела на нашего ребенка и не сказала: «В этом ребенке – сама жизнь. Зои с греческого переводится как «жизнь». Кажется, ее зовут Зои».

Становясь артистом virgin

Вернемся к работе. Я играл свои новые песни всем, кому только мог. Одним из первых их услышал Стив Смит, уроженец Среднего Запада, который был знаком одновременно и с мамой, и с Лизой. Он начинал свой путь в качестве ассистента художника по костюмам на съемках «Джефферсонов», а теперь работал музыкальным супервайзером сериала «Другой мир». Я знал Стива с детства, и когда он сказал, что ему нравится моя музыка, я ни с того ни с сего попросил его стать моим менеджером. Для меня не имело значения, что раньше он этим никогда не занимался. Я доверился своему инстинкту и ему.

Стив устраивал нам встречи с крупными лейблами. Кэрол Чайлдс возглавляла подразделение поиска новых исполнителей лейбла Elektra, который вот-вот выстрелил с Трейси Чэпмен. Кэрол понравилось услышанное, но она сказала, что ей нужно услышать меня живьем, с моими музыкантами. Что ж, у меня не было музыкантов. Я объяснил, что эти песни я написал, спродюсировал и спел, играя на всех инструментах самостоятельно. Разве этого недостаточно, чтобы понять, заслуживаю ли я контракта? Очевидно, нет. Elektra пролетела мимо.

Как и другие лейблы. Одни боссы говорили, что музыка была недостаточно черной, а другие – что она была недостаточно белой. Что, черт возьми, это значит?

Я не знал, в какую категорию отнести эту музыку и самого себя. Я с ужасом представлял себе, как буду ходить по городу из одного офиса в другой, включая свои композиции руководству лейблов, а они просто их не поймут.

Спустя несколько недель постоянных отказов Стив организовал нам встречу с Нэнси Джеффрис, директором подразделения поиска новых исполнителей молодого лейбла Virgin America, который принадлежал Ричарду Брэнсону. Их офис располагался на Олден-драйв в Беверли-Хиллз. Нэнси жила в Нью-Йорке и проводила будни в Лос-Анджелесе. Мы приехали в 4 часа дня. Она сказала, что собирается ехать в аэропорт и у нее осталось всего пять минут. Нэнси просила нас поторопиться.

Я вставил кассету в проигрыватель и включил «Let Love Rule».

Нэнси внимательно ее послушала. Когда песня закончилась, она попросила нас подождать и никуда не уходить. Нэнси вышла из кабинета и через несколько секунд вернулась с Джеффом Айероффом, одним из руководителей лейбла. Нэнси попросила меня снова включить эту песню для Джеффа.

Я нажал на кнопку, и Джефф, как и Нэнси, внимательно ее послушал. Когда песня закончилась, он спросил, не против ли я включить ее в третий раз. Без проблем. Он позвал своего напарника Джордана Харриса. Я снова нажал на кнопку. Нэнси, Джефф и Джордан начали двигаться в такт. Им понравилось то, что они услышали.

Нэнси спросила, есть ли у меня еще песни, и я включил «Be». Джефф передал Джордану записку. Позже он показал мне, что в ней было написано: «Звучит как Принс, смешанный с Джоном Ленноном».

Нэнси сказала, что ей нужно мчаться в аэропорт, но Джефф и Джордан знают, что делать.

Что бы это значило?

Джефф ясно дал понять. Они хотели подписать со мной контракт. Он не был уверен, как будет продавать эту музыку и будет ли она вообще продаваться. Но был уверен в том, что эта музыка настоящая.

Я был в шоке. Этого я не ожидал.

Я пожал им руки и вышел в полном оцепенении.

В тот вечер, вернувшись домой, мы устроили вечеринку. Чтобы не разливать шампанское по всему дому, мы со Стивом прыгнули в душ и обрызгивали друг друга бутылкой Dom Perignon, пока не промокли до нитки. Лиза засняла все на камеру.

Однако на следующей неделе ситуация приняла неожиданный и сложный оборот. Бенни Медина, изначально планировавший подписать со мной и Тони Лемансом тот контракт в Warner Bros., от которого я отказался, услышал о предложении Virgin. Он хотел послушать демозаписи, и когда он их услышал, то пришел в восторг и дал послушать эти песни своим боссам. Они сказали ему подписать со мной контракт.

Бенни напомнил, что вместе мы прошли долгий путь. Мы были знакомы еще со школы. Он был моим другом и поклонником, поэтому, по его мнению, именно он должен стать моим первым выбором. Бенни сказал, что Virgin – классный лейбл, но у них нет такой власти, как у Warner Bros. Кроме того, ему поручили перебить предложение Virgin.

Мы с Лизой обсуждали этот вопрос в течение нескольких часов. Я решил отложить решение на следующий день, и когда наступило утро, в моей голове многое стало на свои места. От предложения Warner Bros. было трудно отказаться. Хотя я и получил бы больше денег, я подумал, что все закончится там же, где началось, если мой первый альбом не станет хитом. Джефф и Джордан из Virgin глубоко верили в меня и мою музыку. Я чувствовал их искренность. Я видел, что они поддерживают мое развитие и дают мне время свободно расти в художественном плане. Они знали, что моя музыка идет против течения, против существующего положения вещей.

Мы начали переговоры с Virgin. После заключения сделки я получил аванс и первым делом купил тридцать акров земли на острове Эльютера, моей багамской мечты. Покупка земли означала, что, даже если я больше не заработаю ни одного доллара, мне будет где жить. Еще я купил мотоцикл, о котором всегда мечтал, – Harley Davidson. Я расплатился с отцом и выписал Митци чек за каждый цент, который она с такой щедростью на меня потратила.

Конец второго раунда.

Третий раунд.

Март 1989 года: назад в Хобокен. Нужно было превратить треки в готовый альбом. Я был на задании. Мы с Лизой путешествовали по стране на арендованном Winnebago, Зои не отрывалась от груди матери. Солнце светило на протяжении всего нашего пути. Мы любовались суровой красотой Аризоны и большим техасским небом. Мы сделали остановку в Новом Орлеане, чтобы просто прогуляться по французскому кварталу и вдохнуть воздух тех мест, где зарождался фанк. Айрис Диллон, которая курировала меня в A&M много лет назад, навещала своих родственников, живущих неподалеку, и они пригласили нас на ужин. Мы с радостью согласились, думая, что в этом не будет ничего особенного. Но когда мы пришли, то увидели двести человек, и все они, уставившись на нас, ожидали сделать совместную фотографию и получить автограф. Это было уже чересчур, но мы не могли удержаться от смеха.

Неустрашимые, мы двинулись дальше, следуя южным маршрутом через болотистый штат Миссисипи и Дельту до Мемфиса, через покатистые холмы Кентукки, Аппалачи Западной Вирджинии, поселения амишей в Пенсильвании и дальше до Эмпайр-Стейт и Нью-Йорка. Тем временем в колонках громко играли мои песни. Нэнси Джеффрис подыскала нам квартиру в историческом здании American Thread Building, где жили такие артисты, как музыкант Эумир Деодато и актриса Изабелла Росселлини.

Вернувшись в Хобокен, мы с Генри потратили несколько недель на доработку треков, не теряя непосредственности оригинальных версий. Большая часть нашей работы была сосредоточена на том, чего не следует делать. Не сделать его слишком вылизанным. Присутствие Лизы и Зои в студии заставляло меня улыбаться.