Читать книгу "Пусть правит любовь. Автобиография"

Колледж

Я не поступил в колледж, но умудрился там побывать. Я регулярно навещал своих друзей, которые учились в колледже. Элиза Штейнберг и Джейн Гринберг уехали на восточное побережье, откуда они звонили и писали, рассказывая, как им нравятся их учебные заведения. Я должен был увидеть все это своими глазами.

Это было в середине восьмидесятых. Джейн жила в Беннингтоне, штат Вермонт. Мне нравилась местная атмосфера: обшарпанный кампус, покрытые листвой деревья, студентки в юбках, перекрашенных в технике «тай-дай», профессора в твидовых пиджаках. Было здорово снова пообщаться с Джейн. Кроме того, мне удалось отлично поджемить с местными музыкантами. Именно в Беннингтоне я познакомился с Бретом Истоном Эллисом, чей роман «Ниже нуля» был посвящен помешанным на наркотиках детям праздных богачей. Несколько месяцев спустя я оказался на вечеринке Брета на Манхэттене, где впервые встретился с Энди Уорхолом. Поп-арт-художник совершил грандиозное появление с двумя статными африканскими моделями. Энди со своими светлыми волосами был королем, а они – его королевами. Втайне я мечтал когда-нибудь попасть на обложку его журнала Interview, но этого так и не случилось. Я видел в Энди бунтаря, который бросал вызов традициям. Джейн сказала, что на самом деле у него был диплом по изобразительному искусству из Университета Карнеги. Энди Уорхол учился в колледже.

В глубине души меня терзали некоторые сомнения по поводу того, что я не пошел учиться в колледж. В конце концов, мои родители получили образование. Прогуливаясь по Беннингтону, глядя на ребят с рюкзаками, набитыми книгами, я понял, что что-то пропускаю в своей жизни. Я знал, что в формальном образовании есть нечто бесценное. Я задавался вопросом, не обманываю ли я себя, решая перепрыгнуть эту ступень. В то же время я знал, что ни за что не смогу сосредоточиться на учебе. Я не мог усидеть на месте достаточно долго, чтобы протянуть хотя бы один семестр. Я был слишком нетерпеливым и слишком сильно стремился стать музыкантом.

В Барде мне понравилось так же сильно, как и в Беннингтоне. Там училась Элиза, а еще Дональд Фаген познакомился там с Уолтером Беккером, и в итоге они создали группу Steely Dan. Элиза брала меня на занятия, водила на вечеринки и познакомила со своей прекрасной подругой Минг Си Лау по прозвищу Митци.

Митци говорила с очаровательным мягким китайско-британским акцентом. Она была земной, чувственной, умной и глубоко погруженной в мир музыки и моды девушкой. Будучи дочерью богатого бизнесмена, она не была избалованной или надменной. Ее обаяние было столь же естественным, как и любовь к искусству. С того вечера, когда мы встретились в Барде, мы не могли налюбоваться друг другом. Так закрутился наш бурный роман. А началось все в колледже.

Вскоре наши жизни переплелись. Вне учебы она жила в квартире, в доме со швейцаром по адресу: Восточная Пятьдесят седьмая улица, дом 200, рядом с Третьей авеню. Она предложила мне переехать, и внезапно я снова оказался в декорациях раннего детства, на богатом Манхэттене.

Митци отвела меня в бутик, где продавалась одежда от самых современных дизайнеров – Charivari на Западной Пятьдесят седьмой улице. Учитывая, что мой гардероб был весьма скромный, она любезно одела меня по последней моде. Мы были молоды и искренне любили друг друга, но Митци стала для меня чем-то вроде благодетельницы. У меня были смешанные чувства по этому поводу. Часть меня предпочла бы оплачивать счета самостоятельно, но другой части нравилось иметь рядом с собой девушку, которая была счастлива оттого, что я счастлив. Митци без колебаний помогала осуществить мои музыкальные мечты.

Мы с Митци полетели в Лос-Анджелес, где она сняла для нас лофт в центре города, который привлекал во мне ньюйоркца. Это было задолго до того, как район стал модным. Расположенный на территории отремонтированного склада на углу Седьмой улицы и Аламеды, из окон лофта открывался вид на автобусную станцию «Грейхаунд», где бездомные ночевали в грязном зале ожидания.

Молодой архитектор и графический дизайнер Майкл Чиш жил в том же здании, в лофте с бетонным полом. Я захотел себе такой же. В одном из своих первых дизайнерских проектов я положил проволочную сетку на деревянные полы и залил их бетоном. Получилось небезопасно, грубо, но как надо.

Наш лофт был достаточно большим, поэтому в нем поместилась небольшая студия, которую я оборудовал совершенно новым 12-канальным микшерным пультом фирмы Akai. Это было открытое пространство: кухня, спальня и гостиная. Я постоянно был в студии, все еще пытаясь найти свой звук, который продолжал от меня ускользать. После продолжительных музыкальных сессий или долгих вечеров с Митци мы отправлялись в кафе «Горький», которое специализировалось на русских омлетах.

Близнецовская жизнь продолжалась: неделя в захудалом центре Лос-Анджелеса с буррито из фургона за 50 центов, а затем неделя на Манхэттене и ужины в ресторане Le Cirque в Верхнем Ист-Сайде.

Моя сущность, живущая по высоким и в то же время низким стандартам, не изменилась. Что изменилось, так это то, что я достиг совершеннолетия.

Двадцать один

Мама устраивала мне вечеринки по случаю дня рождения с тех пор, как мне исполнился год. Независимо от того, что происходило в моей жизни, это был ритуал, которого я каждый раз ждал с нетерпением.

Двадцать один год – важный жизненный этап, и мама хотела отметить его с помпой. Она жила в Кловердейле – без отца, конечно, – и не видела причин, почему бы не провести вечеринку именно там. Наш дом был и всегда будет тем местом, где наша семья собиралась всем составом, чтобы отпраздновать важное событие.

Несмотря на всю любовь, которая меня окружала в тот день, этот вечер получился странным и немного напряженным. Естественно, я приоделся по такому случаю: я надел костюм от Ёдзи с принтом, похожим на брызги краски. Среди гостей были друзья моих родителей, а также дедушка Альберт и бабушка Бесси; друзья по хору Финеас и Джоуи; Тони Леманс; Дэн Доннелли; Кеннеди Горди; Дэвид Лэсли и Тина Мари; мои крестные матери Джоан Гамильтон Брукс, Дайан Кэрролл и Джой Гомер. А потом появилась Джуэл, которая выглядела здоровой и сильной. Будучи человеком милосердным, мама сама связалась с ней и пригласила к нам.

Интересно, появится ли папа? Когда он пришел, у меня были смешанные чувства. Он ходил и болтал со всеми, как будто все еще здесь живет. И с мамой он разговаривал и смеялся так, будто ничего не произошло. Они оба выглядели прекрасно, и на мгновение мне захотелось, чтобы все вернулось на круги своя. Я уверен, что он тоже этого хотел.

После того как я задул двадцать одну свечу, пришло время для большого объявления:

Мы с Митци помолвлены!

Я купил ей старинное кольцо. Я надеялся, что мама будет рада, но увидел, что застал ее врасплох. Я не обсуждал с ней эту идею. Митци была милой, образованной и ответственной девушкой, но я уверен, что в глазах мамы мы были еще слишком молоды. Отец хранил каменное молчание.

В последующие месяцы Митци и мама очень сблизились. Тем временем в Гонконге семья Лау была не особо счастлива. Не думаю, что им хотелось видеть безработного черного музыканта в качестве своего зятя.

Моя помолвка с Митци состоялась в то самое время, когда подходила к концу долгая эпоха в жизни моей матери – сериал «Джефферсоны» подходил к своему логическому завершению. После одиннадцати сезонов было принято решение закрыть телешоу. Маму это нисколько не смутило. Она всегда выражала благодарность за эту работу, но никогда не воспринимала ее как свою собственную жизнь.

«Джефферсоны» поглощали все ее время. Но во время перерывов мама умудрялась втиснуть в свое расписание много других интересных ей вещей. Она появилась в культовом телевизионном мини-сериале Алекса Хейли «Корни», а также в телехитах «Лодка любви» и «Коджак». Еще мама находила время для своей истинной страсти – театра. Она участвовала в постановках с Эдмундом Кембриджем в организации Inner City Cultural Center на протяжении съемок в «Джефферсонах». Рокси Рокер никогда не переставала оттачивать свое мастерство. Она была так же предана актерскому мастерству, как я – музыке. И я унаследовал ее упорство.

После «Джефферсонов» мама смогла полностью изменить свою парадигму. Она снималась в качестве приглашенной звезды во множестве сериалов – «Кегни и Лейси», «Она написала убийство», – а также работала в театре. Мама вернулась в Нью-Йорк, сыграла в нескольких бродвейских постановках и даже гастролировала с пьесой под названием «Легенды» вместе с Кэрол Ченнинг и Мэри Мартин.

Мама считала, что с Митци я смогу вести стабильную и творческую жизнь. Она была уверена, что вскоре я найду себя и оставлю всю эту сумасшедшую драму позади.

Если бы только не…

Моя мания сочинять музыку, моя любовь к Митци, моя бурная жизнь на двух побережьях – все происходило одновременно и довольно быстро.

Я укоренился в своей решимости заключить выгодный контракт на запись. Хотя я курил траву в огромных количествах, это не представляло никаких проблем. Между тем у моих близких друзей были настоящие проблемы: они накачивались кокаином, впадали в депрессию или терялись в духовном плане. Прямо с Пятьдесят седьмой улицы я позвонил доктору Симонетти, который никогда меня не подводил. На свои собственные деньги он прилетел в Нью-Йорк и приехал к нам домой, чтобы помочь страдающим. Доктор Симонетти говорил о том, как пережить мрачные дни, опираясь на Священное Писание, о том, как проявлять настойчивость, преодолевать трудности и позволять Божьему присутствию утешать и преображать наши израненные души. Его миссия всегда заключалась в том, чтобы активировать духовные силы через Иисуса Христа. Он помог бесчисленному множеству людей, включая меня. Само присутствие доктора Симонетти всегда меня вдохновляло.

Мне было необходимо вдохновение, чтобы найти опору. Все потому, что моя профессиональная жизнь – если ее можно было так назвать – все еще развивалась бессистемно. Я продолжал бежать в четырех разных направлениях одновременно – так я и встретил Дона Пебблса.

Дон работал продавцом клавишных инструментов в Sam Ash, том самом музыкальном магазине, где я познакомился с Элвином Филдсом. Он придерживался крайних взглядов – типичный представитель «новой волны» с выкрашенными в белый цвет волосами и прической, как у солиста Flock of Seagulls – и иронично смотрел на жизнь. Еще Дон был хорошим клавишником. После дневной работы он джемил с гитаристом Рафом Эрнандесом и басистом Дэнни Паломо, которые пытались собрать группу. Дон знал, что я играю на множестве инструментов, но на самом деле им нужен был солист. Он сказал, что их группа репетирует на чердаке старого склада в Нью-Джерси.

Через несколько дней меня подобрали ребята на старом потрепанном почтовом грузовике. Добравшись до Тоннеля Линкольна, мы уже чувствовали себя комфортно, как настоящая группа, болтали обо всем на свете, подкалывали друг друга и были готовы играть. Дон, Раф и Дэнни обладали сильной творческой энергией. Их музыка была очень похожа на то, что выпускали Tears for Fears, очень тяжелой для евро-электропопа. Я видел в них потенциал. Они начали джемить и попросили меня что-нибудь придумать. Потребовалось не так уж много времени. Я почувствовал их вайб и начал набрасывать разные мелодии и строки. Спустя несколько репетиций у нас накопилось несколько песен, которые, по нашему мнению, звучали довольно хорошо.

Теперь нам просто нужны были деньги и место для записи. Дон рассказал о студии, которая вот-вот откроется в Делл’Аквила-билдинг, на углу Четырнадцатой и Вашингтонской улиц в Хобокене. Над Гудзоном, как раз напротив мерцающего на горизонте Манхэттена, возвышался гигантский кирпичный завод Делл’Аквила с огромным дымоходом и множеством цехов, на которых использовался рабский труд. Все оконные стекла были покрыты густой краской горчично-желтого цвета. Невозможно было догадаться, что там вообще хоть кто-то есть, если бы оттуда не выбегали люди в конце каждого рабочего дня.

Это место называлось Waterfront Studios, а инженером там был Генри Хирш, который работал продюсером и играл на некоторых европейских хитах, проживая в Берлине. Его партнер, инженер Дэйв Доманич, работал с продюсером Тони Камилло над записью таких песен, как «Midnight Train to Georgia» группы Gladys Knight & the Pips.

Место было холодное, сырое и унылое. Там была консоль Trident Series 70, 24-канальный студийный магнитофон Otari MTR-90, пара мониторов Ueri и другое оборудование. Генри спросил нас, как мы хотим звучать. Пока мы описывали свой европейский электро-поп-вайб, я заметил по выражению его лица, что он от этого не в восторге. Он спросил, есть ли у нас барабанщик, и мы ответили, что хотим использовать драмулятор, в котором заложены пафосные сэмплы в стиле Джона Бонэма.

Оглядев аппаратную, я, мягко говоря, не был впечатлен видом динамиков довольно скромного размера. Я хотел, чтобы музыка играла громко. Я спросил разрешения включить одну кассету. Едва услышав песню через эти динамики, я сказал Генри, что они недостаточно громкие и из-за этого музыка звучит дерьмово. Он счел меня самоуверенным засранцем. Но мне было все равно. Мы с Генри почти ничего не знали, но эта первая встреча изменила нашу жизнь.

Аренда студии стоила тридцать пять долларов в час. Хоть это и было лучшее предложение в городе, откуда нам было взять деньги? Ребята едва сводили концы с концами. Мы поблагодарили Генри за визит и сказали, что свяжемся с ним. На обратном пути в город я сказал ребятам, что знаю, как раздобыть наличные. Я не хотел просить у Митци, но, вернувшись домой, сказал ей, что действительно верю, что эта группа имеет все шансы на успех. Нам просто нужно записать свой материал и продать его кому нужно.

Митци согласилась взять на себя ответственность за эту операцию не только потому, что искренне любила меня и обладала прекрасным сердцем, но и потому, что она очень умная. У Митци была деловая хватка, и, возможно, она видела в этом возможность пропихнуть нас обоих в музыкальную индустрию.

– Конечно, я сделаю это ради тебя, – сказала она. – Я верю в тебя.

Бум! Мы вернулись в строй. Мы забронировали время в студии Waterfront с Генри Хиршем. С каждой поездкой на нашем почтовом грузовике-талисмане по тоннелю Линкольна и обратно мы становились все ближе к нашему видению. Генри сыграл важную роль в записи наших треков. Он был не только звукоинженером, прежде всего Генри был музыкантом. Со своей прической до плеч в стиле Ramones, черной кожаной курткой, черными обтягивающими джинсами, белой футболкой и ботинками «челси» он выглядел так, будто играл в группе из Нижнего Ист-Сайда.

Познания Генри в области технической акустики, а также создания и использования битов были поразительны. Когда каждый участник группы накладывал слишком много звуковых дорожек, он помогал нам превратить это месиво в нечто просторное и динамичное. У Генри всегда было свое мнение, и он не боялся его высказывать. Например, однажды Дэнни записывал свою партию на бас-гитаре и с трудом справлялся со своей задачей. Через пару часов терпение Генри лопнуло. «Эй, Ромео, почему бы тебе не сыграть эту партию?» Он слышал, как я возился с бас-гитарой в коридоре, и уже засек мой звук. Я разрывался на части. Я знал, что смогу это сделать, но ведь нашим басистом был Дэнни. Однако Дэнни неохотно отдал мне инструмент, и я сделал то, что должен был сделать. Генри кивнул.

За несколько недель совместной работы мы с Генри поняли, что стали музыкальными единомышленниками. Мы оба были без ума от The Beatles, Стиви Уандера, Pink Floyd, Джими Хендрикса, Ареты Франклин. Нам нравились одни и те же записи, их тона и фактуры. Чувство пространства и техника микширования. Чем дольше мы общались, тем больше понимали, что наша работа над этой группой на самом деле была не совсем тем, что нам нужно.

Но в этот момент пути назад уже не было. Я был полностью предан делу.

Или другой пример: зная, что нам предстоит выступать вживую и для этого нам понадобится барабанщик, я рассказал ребятам о Дэне Доннелли. Они поверили мне на слово, и Митци привезла его к нам. На самом деле я не был уверен, как он может помочь с нашими треками – мы полностью положились на драм-машины, – поэтому Дэн просто наложил звук тарелок.

Когда демозаписи были готовы, я убедил группу, что нам нужно поехать в Лос-Анджелес, чтобы подобрать себе образы и найти менеджера, который заключит с нами сделку. Я знал, что Кристофер Энуке и Дейли Хендерсон мне помогут. И неважно, что у нас не было денег, чтобы заплатить Дейли. Он заботился о нас и обращался с нами как с рок-звездами. Дейли подстриг и покрасил нам волосы и сделал нас похожими на прекрасных инопланетян. Кристофер одолжил нам несколько из своих творений ручной работы. Смешав их со старинными находками из Melrose, мы нашли свой образ, но у нас по-прежнему не было названия.

Дедушка Альберт и бабушка Бесси тогда жили в Бруклине, поэтому они разрешили мне поселить ребят в их квартире в Виллидж-Грин, а мы с Митци остались в лофте в центре города. Мама всегда была рада моему возвращению в Лос-Анджелес, а после знакомства с ребятами Раф, Дэнни и Дон показались ей очаровательными и хорошо воспитанными. Но тогда ее волновало совсем другое.

Вскоре после того, как папа съехал, моя крестная Джой Гомер уехала из Куинса и поселилась в гостевой спальне в Кловердейле. Муж тети Джой, некогда преуспевающий торговец, умер без гроша в кармане, оставив мою крестную нищей. У нее не было другого выбора.

Мама встретила сестру с распростертыми объятиями. Правда в том, что они были нужны друг другу. Это было божественное время.

В разгар моих передвижений, когда я подбирал для нашей группы правильное звучание и нужный образ, произошло еще кое-что, что потрясло мой мир. Я предсказал это сам и поэтому даже не удивился.

Лиза и Ленни

Кисмет и конфликт

Моя любовь к Лизе Боне началась с мальчишеской фантазии. Но затем, каким-то непостижимым для меня образом, мир сговорился сделать эту фантазию реальностью.

Все началось с Джерила Басби. Наши пути пересеклись и в A&M, и в MCA. Теперь Джерил продвигал New Edition. Они здорово выстрелили с песнями «Candy Girl» и «Mr. Telephone Man». Джерил всегда был поклонником моей музыки, и у него была возможность обеспечить меня контрактом на звукозапись. Но он не воспринял меня как коммерческого артиста. Он считал мой стиль слишком нестандартным. В New Edition требовался барабанщик, и Джерил спросил, нет ли у меня кого-нибудь на примете. Я предложил кандидатуру Дэна Доннелли. Еще они искали гитариста, поэтому я сказал, что попробую.

Я не бросал нашу безымянную группу, а всего лишь думал, что, получив работу у New Edition, я придумаю, как смогу совместить эти два дела. Мы с Дэном отправились в Audible Sound, что в Бербанке. Я все еще выглядел как типичный представитель «новой волны»: выпрямленные волосы, убранные в хвост, золотистый цвет которых позеленел.

Я старался изо всех сил, но не получил эту работу. Меня это не удивило. Уверен, что, по их мнению, мой стиль им не подходил. В отличие от Дэна. С его сильным фоновым ритмом и ярким характером его наняли буквально с порога. Едва получив работу, он сознательно взялся за создание неординарного персонажа, которого назвал Зоро. Хоть нам и пришлось искать нового барабанщика, я был рад за брата и вернулся к группе вместе с Рафом и ребятами.

У New Edition был запланирован большой концерт в амфитеатре Universal. Естественно, Зоро получил пропуска для меня и Рокуэлла (также известного как Кеннеди Горди). Во время подготовки к шоу Рокуэлл никак не мог решить, что надеть. Он примерил как минимум четыре разных наряда. Я терял терпение. Мне до смерти хотелось посмотреть на игру Зоро. Хотя Рокуэлл был начинающей звездой – «Somebody’s Watching Me» уже стала хитом, – он не был уверен в своем внешнем виде. Наконец он подобрал удачный ансамбль, и мы отправились в путь.

Это была эпоха нью-джек-свинг, отрывистой стилизованной вариации на тему прямолинейного R&B. Студийные мастера, такие как Тедди Райли, который спродюсирует сольный хит Бобби Брауна «My Prerogative» и «Jam» Майкла Джексона, меняли игру. Джимми Джем и Терри Льюис работали над прорывным альбомом Джанет Джексон Control. Никому не удавалось приручить эти нью-джек-грувы лучше, чем Зоро.

Шоу было сногсшибательным. Когда все закончилось, я взял свой пропуск за кулисы и направился к частному лифту, ведущему вниз, к гримерным. Двери лифта открылись, я шагнул внутрь, и как раз в тот момент, когда они уже закрывались, между ними просунул руку мужчина. Двери снова открылись. Мужчина в строгом костюме с галстуком посторонился и пропустил вперед свою спутницу. Ею была Лиза Боне.

Мое сердце бешено заколотилось. Я не знал, что сказать, но должен был произнести хоть что-то. Я понимал, что эта случайная встреча была моим единственным шансом. Я не мог облажаться.

– У тебя классные волосы, – сказал я ей.

Это звучало так неуместно и глупо, одна из худших фраз в истории плохих фраз. Но именно это я и сказал.

– У тебя тоже, – ответила Лиза с улыбкой. С улыбкой! Лиза Боне мне улыбнулась!

Чуть позже, когда все столпились возле гримерки в ожидании выхода New Edition, я подошел к ней. Я представился как Ромео Блу. Мы тут же спелись. Время остановилось. Не говоря уже о том, что между нами пробежала искра. В моей жизни никогда раньше не было подобных встреч. Мы были словно из одного племени.

Прежде чем разойтись по разным сторонам, я узнал у нее номер телефона.

Мы начали созваниваться и постепенно выстраивать наши отношения по телефону. После долгих съемочных дней на площадке «Косби» мы с ней болтали до поздней ночи. Я знал, что у нее есть парень или парни. У меня была Митци.

Между нами с Лизой были дружеские отношения. Это было возрождение моей прежней модели платонических взаимоотношений с женщинами. Поскольку я был единственным ребенком в семье, братско-сестринские отношения дарили мне чувство комфорта и дружеское общение на протяжении всей моей молодости. В данном случае речь шла о модели «старший брат – младшая сестра»: мне был двадцать один год, Лизе – восемнадцать.

В глубине души я, конечно, помнил тот момент, когда, указав на фотографию Лизы на обложке TV Guide, сказал Элвину Филдсу, что я на ней женюсь. Но это была всего лишь фантазия. На самом деле мне было достаточно просто познакомиться с ней и почувствовать связь между нами. Мне не нужно было давить, и я этого не делал.

Лиза вернулась в студию Kaufman Astoria в Куинсе, где шли съемки «Шоу Косби». Я тоже вернулся в Нью-Йорк, с Митци и группой.

Лиза принимала меня и знала, что я вижу ее такой, какая она есть. В своих нарядах от Нормы Камали и Бетси Джонсон, цилиндрах и психоделических бабушкиных очках она была яркой, тихой и загадочной. Мне нравилось, что она не бреет подмышки. Мне нравилось, что она носила потрепанные старые платья из комиссионных магазинов. Но самое главное – я любил ее разум и дух. Лиза была свободна.

Лиза Боне была одной из самых желанных женщин в мире. Но это не имело для меня никакого значения. Между нами мгновенно установилось мощное взаимопонимание. Тот факт, что каждый из нас состоял в отношениях, только облегчал нашу дружбу.

Митци, казалось, была довольна тем, что мы с Лизой просто друзья. Между мной и Лизой не было той энергии, которая возникает, когда мужчина решает приударить за женщиной или женщина очаровывает мужчину. Несмотря на свой коммерческий успех, душа Лизы была чиста. Она, как и я, приняла идеалы мира и любви более ранней эпохи. Лиза была готова изучать неизведанное. Она была смелой и бесстрашной, но в то же время хрупкой и сильной. Она была бродягой, но в то же время непоколебимой скалой.

Наше межрасовое происхождение (мать Лизы была белой еврейкой, а отец – черным) было еще одной связующей нитью. Мы оба чувствовали себя комфортно в разных культурах. И тот факт, что я вырос в специфической культуре телевидения и ситкомов, помог мне понять, что ей приходится переживать каждый день. Я был не понаслышке знаком с этой сферой и знал, чего она стоит.

Когда Лиза давала интервью репортерам журнала Interview – это произошло всего через несколько месяцев после нашего знакомства, – мы уже были достаточно близки, чтобы она упомянула меня, назвав своим «братом Ромео». Вскоре я изменил свое мнение об этом имени. Потому что, как оказалось, то, что я искал, все это время было рядом.