Читать книгу "Пусть правит любовь. Автобиография"

Беверли-Хиллз и богема

Взрыв

Громовое столкновение с отцом произошло весной 1981 года. Мне было шестнадцать. Это случилось в тот вечер, когда мы с Дэном Доннелли собирались поехать в Анахайм, чтобы попасть на выступление легендарного Бадди Рича и его биг-бэнда в Диснейленде. Как барабанщик я стремился подражать его безупречной дроби одиночными.

Чтобы заявить о себе, мы с Дэном решили одеться в костюмы с галстуками. Когда мы уже выходили из дома, меня остановил папа.

– Ты никуда не пойдешь.

– Почему?

– Вчера вечером тебя не было дома.

– Какое это имеет отношение к сегодняшнему вечеру?

– Я сотню раз говорил о том, что тебе запрещено покидать дом, пока твоя комната находится в таком состоянии.

– Я же сказал, что все уберу позже.

Он сказал, что ему все равно. Я был наказан.

– Не сегодня, – сказал я. – Бадди Рич играет. Ты же знаешь, что он великолепен.

Папа знал, но в этот момент ему было все равно. Он был непреклонен. Мне нельзя было выходить из дома.

– Но у нас билеты.

– Отпусти Дэна, и пускай он отдаст кому-нибудь второй билет.

– Это мой билет. И я пойду на концерт.

– Никуда ты, черт возьми, не пойдешь.

– Еще как, черт возьми, пойду.

С этого момента ситуация начала обостряться. Папа посмотрел мне в глаза, но по какой-то причине меня это не испугало. Я не сдвинулся с места. И он тоже. И тут что-то щелкнуло. Я сжал кулаки. Я сказал, что устал от его дерьма и что я надеру ему задницу. Правда в том, что он мог уничтожить меня в одно мгновение. Я не мог тягаться с этим человеком. Но моя поза его шокировала. Оглядываясь назад, я понимаю, что отец меня не боялся. Он, наверное, больше боялся того, как уничтожит меня. Так что, вместо того чтобы перейти к действиям, он продолжал говорить. Отец сказал, что если я сейчас уйду, то могу не возвращаться.

Хорошо. Я был готов уйти навсегда.

Я набросал кучу вещей в спортивную сумку и вышел из дома. И на этом все. Я больше не буду жить дома у Сая Кравица.

В то время у меня не было плана «Б». У меня не было никакого плана. Я не знал, где и как буду жить. Но это не имело значения. Несмотря на ту боль, которую предстояло испытать маме, я был уверен, что я просто обязан выбраться. Мне не было страшно. Я был полон решимости.

Но сначала о главном. Давайте же отправимся в Диснейленд на выступление Бадди!

В ту ночь барабанщик был в ударе. Его группа буквально горела. Музыка звучала настолько живо, что я забыл обо всех своих проблемах. Но как только представление закончилось, мои мысли вернулись к тому, что произошло вечером.

Стычка с папой встряхнула меня, но не сломила. Я знал, что смогу выжить. Друзья пускали меня переночевать у них дома. Я мог кочевать с одного дивана на другой. А пока у меня в планах было заняться музыкой. GQ, наш дископроект для вечеринок, продолжал расти.

Я волновался только о маме. Она всегда старалась наладить отношения между мной и папой. Мое отсутствие разобьет ей сердце. В то же время я не мог оставаться ради нее. Я должен был взять жизнь в собственные руки.

В ту первую ночь я завалился к Дэну. На следующее утро я переехал к Трейси Оберстоуну. Первым делом я позвонил маме. Естественно, отец рассказал ей об этой стычке. Я сказал, что у меня все хорошо и я пока поживу у Трейси. Мама настояла на том, чтобы поговорить с матерью Трейси, которая заверила ее, что мне рады в их доме. Потом мама попросила снова передать мне трубку.

Она сказала, что мне нужно остыть. Я согласился. Она думала, что мой переезд был чем-то временным. Я же знал, что это навсегда, но понимал, что сейчас не стоит ей об этом говорить. Легче бы маме от этого не стало. Она взяла с меня обещание, что я не брошу школу, и я его сдержал. Она очень надеялась, что я поступлю в колледж. Но я знал, что будет большим везением, если я закончу хотя бы школу.

Мне нравилось жить у Трейси. Он стал мне как брат. У нас было одинаковое чувство юмора, и мы могли заканчивать предложения друг за другом. У него была классная мама, которую звали Дорсе Дюжон, и забавный брат по имени Марк. По сравнению с отцовским тренировочным лагерем дом Оберстоунов был настоящим раем. Дорсе весь день не было дома, так что мы могли делать все, что хотели: слушать и сочинять музыку, прогуливать школу. У Марка была лучшая травка, лучший бонг и серьезная стереосистема. Мини-холодильник в спальне Трейси был забит пивом. Мы засиживались допоздна, сколько хотели.

Но не обошлось и без минусов. Вскоре до меня дошло, что для черных людей жизнь в Беверли-Хиллз, одном из самых богатых анклавов Америки, может быть опасной. Я понял это, когда мы с Трейси и Марком подъехали к заправочной станции. Откуда ни возьмись появились три патрульные машины и с ревом окружили нас. Направив на нас оружие, они приказали выйти из машины и лечь на землю лицом вниз.

Когда они уже были готовы применить грубую силу, появилась миссис Фримен, моя учительница истории – добрая женщина, которая всегда отпускала меня пораньше, чтобы я мог позаниматься музыкой. Она встала перед полицейскими, требуя объяснить, что происходит. Они сказали, что машина, похожая на нашу, участвовала в ограблении, а когда миссис Фримен настояла, чтобы они перепроверили информацию, полицейские поняли, что совершили ошибку. Если бы миссис Фримен не вмешалась в ту ночь, мы могли бы оказаться в тюрьме – или еще где похуже.

Вместо этого мы вернулись в дуплекс и решили угоститься роскошным домашним ужином. Мы жарили стейки с картофельными шариками. Я приготовил свое фирменное блюдо – креветки в чесночном соусе. Чтобы сделать вечер еще утонченнее, мы скинулись и купили несколько бутылок Royal – импортного голландского напитка, который продавался в непрозрачных дизайнерских бутылках. Накачавшись пивом, мы позабыли о драме с полицейскими.

Пока я жил у Трейси, у него было прослушивание в мюзикле «Меня никто не знает». Режиссером был Джордж Вулф, который позже прославился благодаря пьесам Jelly’s Last Jam и Angels in America.

Мы с Трейси вместе ходили в театр. Я ждал снаружи, пока он уходил зачитывать свои реплики. Женщина с блокнотом в руках спросила, пойду ли я на прослушивание. Я ответил «нет». Она сказала, что работает на агента по кастингу и хочет знать, умею ли я играть и петь.

Ну, да.

Ей понравился мой внешний вид, и она уговорила меня попробовать.

Я решил, что мне нечего терять. И это было правильное решение. Я получил роль, а Трейси – нет. Я боялся, что он расстроится, но, будучи профессионалом, он сохранил спокойствие.

Мюзикл «Меня никто не знает» первоначально был запущен в 1970 году в Нью-Йорке. В нем принимали участие двенадцать местных детей (восемь черных и четверо белых), каждый из которых пел свою песню. Каждая мелодия определяла его характер. Это было интересное драматическое произведение, которое заслуживало премию Obie. В актерском составе нашей версии постановки была Тиша Кэмпбелл. У нее были потрясающие карие глаза, и я не мог оторвать от них взгляда. Еще у нее был самый красивый певческий голос, и в целом она была очень милой. Работая на профессиональном уровне с самого детства, Тиша была одной из звезд оригинальной бродвейской постановки этой самой пьесы. Она была из Ист-Оранджа, типичная девушка из Джерси, а ее уличная смекалка и манеры придавали ей сексуальный, по моему мнению, вид. Мы вроде как встретились взглядами и начали флиртовать. Следующее, что я помню, – как мы целовались на полу во время вечеринки у одного нашего партнера по выступлениям в Голливуде.

Джордж поставил несколько мини-постановок для спонсоров, но они не клюнули, и возрождение так и не состоялось. Репетиции закончились, и Тише пришлось возвращаться домой в Нью-Джерси. Мы были влюблены друг в друга, и я сказал, что приеду к ней, как только смогу. Я сдержал свое обещание.

Еще одним препятствием на пути к новообретенной свободе стало окончание нашей с Дэном работы на вечеринках. Концерты прекратились. Это означало, что мне нужно найти хоть какую-нибудь работу, которую я только мог получить.

Луис Смоллвуд, мамин друг, с которым я ездил в Африку, только что купил рыбный ресторанчик в стиле «вы покупаете – мы жарим» под названием Leroy’s, или «У Лероя», который располагался на пересечении бульваров Вашингтон и Римпау, где местные жители покупали тилапию, палтуса, сома и камбалу. Луис нанял меня продавцом. Я обваливал рыбу в кукурузной муке и перце, поджаривал и бросал в корзину с картофельным салатом, салатом из пасты и двумя ломтиками белого хлеба. Не забывал и про кетчуп с острым соусом.

Особенно противно было готовить сома. Мне приходилось разрезать свежую рыбу и удалять из нее репродуктивную систему – целый аппарат из камер, протоков и яиц, покрытых кровью. Затем я старательно выскребал рыбу до идеального состояния. Том Брэдли, первый и единственный чернокожий мэр Лос-Анджелеса, никогда не упускал случая заглянуть «К Лерою» на пятничный ужин с рыбой, после чего его отвозили в особняк у Хэнкок-парка.

Мне нравилось это место. Здесь обитали потрясающие индивиды – жулики и забавные старые чуваки, похожие на персонажей Ричарда Прайора, например Редбоун, брат-креол с кудрями «Джерри керл», который не затыкаясь говорил о своем таланте ублажать женщин.

Поскольку я потрошил, резал и жарил рыбу, от меня ужасно воняло. Из-за многочасового стояния над фритюрницей, от масла и жира, попадавших мне на лицо, у меня появились крупные прыщи. После работы, если папы не было дома, я отправлялся в Кловердейл навестить маму. Первым делом она заставляла меня принять душ с лимонным соком – это был единственный способ избавиться от рыбного запаха.

К тому времени я уже съехал от Трейси и жил в «Форде Пинто», арендованном за 4,99 доллара в день. Я спал на откидывающемся переднем сиденье, но это было лучше, чем спать в парке. Еще я нашел вторую работу в качестве мойщика посуды в кафе East Wes на Мелроуз-авеню, напротив средней школы Фэрфакс. Мама приходила туда на обед, просто чтобы убедиться, что со мной все в порядке и что я все еще учусь в школе. Так оно и было, но я не собирался признаваться, что живу в машине. У подработки в этом кафе была своя изюминка: кухонное окно выходило в переулок, куда приходили мои друзья и составляли мне компанию, пока я натирал кастрюли и сковородки.

Менее суровая работа на самом деле оказывалась для меня более тяжелой. Мое пребывание в GHQ (Gentlemen’s Headquarters), в торговом центре Beverly Center в Западном Голливуде было полным провалом. С продажами было не очень, а еще мне не нравилось толкать дорогую одежду, которая мне самому не нравилась. Я бы предпочел жарить рыбу или мыть посуду, чем говорить человеку, что он хорошо выглядит в шелковом костюме, когда на самом деле это не так.

Так что я жил в этой машине. Я жил на лету. Во мне странным образом сочетались старшеклассник и шумный музыкант. И на какое-то время меня приютила удивительная артистическая семья Штейнбергов. Передо мной открылся еще один мир.

Я подружился с Элизой Штейнберг на втором году учебы в Беверли, во время уроков профориентации. Она была на год младше, а я выступал со школьным оркестром, вдохновляя первокурсников вступать в различные художественные кружки. Между нами немедленно возникло притяжение, и мы мгновенно установили связь. Я мог испытывать два совершенно разных типа чувств к девушкам, которые казались мне привлекательными. Я видел в них либо потенциальных подружек, либо сестер. Неудивительно, что братско-сестринские отношения были самыми продолжительными. Дело было не в том, что между мной и Элизой не было любви, – это была по-настоящему глубокая любовь, непреходящая, которую испытывают к своим родным.

Семья Элизы приняла меня с распростертыми объятиями. Их дом на Анджело-Драйв, что в районе Бенедикт-Кэньон, был произведением искусства в минималистском стиле, начиная с серого промышленного ковра. Мать Элизы, Ленни, была талантливым декоратором и художником и создавала собственную мебель. Ее муж Боб был адвокатом. Все три сестры Штейнберг были танцовщицами, хореографами и кинематографистами: сестра Элизы Морли создала целый ряд собственных работ (и вышла замуж за Эджа из U2), а Роксана создала серию пьес со своим мужем японцем Огури, мастером школы танца буто. Элиза сама была прекрасной танцовщицей и любила узнавать новые движения у чернокожих девочек из нашей школы. Мы с ней ходили на вечеринки в Болдуин-Хиллз и Инглвуде и танцевали всю ночь напролет.

Именно благодаря Ленни Штейнберг я познакомился с Maxfield, бутиком в Западном Голливуде, где я впервые увидел работы Иссея Мияке и Ёдзи Ямамото и узнал, что одежда (как и живопись, танцы или музыка) не имеет творческих границ. Уже будучи настоящим модником, я увидел связь между высокой модой и искусством.

Дом Штейнбергов стал моим убежищем. Или, как сказал отец Элизы, его дочь привела меня домой, и с тех пор я так и не ушел. Когда моя кузина Дженнифер вышла замуж и уехала в Нассау, моей спутницей стала Элиза. В то время она была мне как сестра.

Именно Штейнберги помогли мне залечить душевные раны после конфликта в Кловердейле, подружившись с мамой и папой. Зная о наших с отцом трениях, Ленни и Боб пригласили моих родителей и бабушку с дедушкой к себе домой. Это был изящный ход. Мама и Ленни Штейнберг прекрасно поладили, дедушка Альберт с Бобом тоже. Эти двое сошлись на почве бейсбола и философии. Позже мама ответила им взаимностью, пригласив Штейнбергов в Кловердейл. Тот вечер тоже прошел замечательно. Эти светские мероприятия дали моим родителям понять, что, хоть я и жил не с ними, обо мне заботились хорошие люди.

Элиза Штейнберг и Трейси Оберстоун учились в знаменитом хореографическом классе мисс Джанет Ростон в школе Беверли-Хиллз. Предъявляемые ею художественные стандарты были невероятно строгими. Третья ученица этого класса, Джейн Гринберг, стала моей любимой и дорогой подругой на всю жизнь. Как и Элиза, Джейн была большой творческой душой. Она обладала милой натурой и понимала, чего я пытаюсь достичь в музыкальном плане. Когда я впервые увидел ее в узких джинсах от Фреда Сигала и кашемировом свитере, я влюбился. Мы разговорились, и между нами возникла химия. Мы оба жаждали эмоциональной близости. Джейн не искала внимания, ее интересовал духовный поиск, и с ней я мог болтать всю ночь напролет. Но мы столкнулись с одним препятствием, и это были не наши чувства друг к другу, а родители Джейн.

Они были либеральными евреями. Ее отец был адвокатом, который участвовал в запуске лос-анджелесской оперы. Мама была членом правления Музея современного искусства. Их дом в Беверли-Хиллз был полон картин Роя Лихтенштейна и Франца Клайна. У бабушки и дедушки Джейн была еще более обширная коллекция произведений искусства – Пикассо и Поллоки. Однако, несмотря на всю их страсть к искусству, казалось, что родители Джейн не горели желанием, чтобы их дочь встречалась с черным парнем.

Иногда после работы «У Лероя» я припарковывал свой «Пинто» чуть дальше по улице от дома Гринбергов и спал на заднем сиденье, надеясь, что копы не постучатся в окно. Я ждал до утра, пока родители Джейн не уедут на весь день. Потом она пускала меня помыться в душ. Домработница Гринбергов, Фрэнсис, была мне как тетушка и всегда заботилась о том, чтобы я не был голоден.

Мы с Джейн зависали в Городской библиотеке Беверли-Хиллз, изучая книги по искусству и скульптуре. Вот так она и попала в неприятности. Однажды, когда мы шли из библиотеки, держась за руки, кто-то увидел нас и настучал родителям Джейн. Они были в ярости. Это вынудило нас быть осторожнее, но не остановило. Я то и дело подсовывал Джейн маленькие любовные записки. Мы продолжали тайком встречаться в Bagel Nosh, где фантазировали о будущем: она видела во мне джазового музыканта, живущего в Нью-Йорке. Джейн сидела рядом со мной и писала стихи и очередной великий американский роман на старой машинке «Ундервуд».

Наши любовные приключения продолжались. Летом я ездил навестить Джейн в Академию искусств Идиллуайлд в горах Сан-Хасинто, где преподавала Белла Левицки, новатор в области современного танца. Там же учились сестры Штейнберг и еще одна наша подруга Джулия, дочь актеров Мартина Ландау и Барбары Бейн.

Мы провели вместе ночь в ее комнате в общежитии. Рай.

В другой раз я как-то уговорил папу одолжить мне свою машину и врезался на ней в дерево. Я был трезв, но неосторожен: я ехал слишком быстро по извилистой дороге поздно ночью. Я думал, что папа это не переживет, но на этот раз он проявил удивительное понимание. Папа заплатил за буксировку и даже не стал меня ругать за то, что я уничтожил его машину. Он был просто рад, что я остался жив.

Джейн понимала меня и помогала развивать мое чувство стиля. Задолго до Жан-Поля Готье она сшила на заказ мужскую юбку из шерстяной ткани «джерси». Я решил надеть ее в тот вечер, когда мы с ней собирались танцевать с Финеасом Ньюборном и Джоуи Коллинзом. Мы все собрались в Кловердейле до начала вечера. Папа еще был в офисе, так что горизонт был чист.

Когда я вышел, одетый в черную рубашку с тонким цветочным принтом, черный смокинг и… черную шерстяную юбку, Финеас и Джоуи одобрительно присвистнули. Джейн сияла от гордости. Мама молчала. Не забывайте: мама обожала Финеаса, Джоуи и Джейн. И все же перед ней стоял ее сын в юбке. Аплодисменты друзей стихли, а мама продолжала на меня смотреть. С каменным лицом. Наконец она заговорила:

«Если ты хочешь носить эту юбку, тебе нужно переобуться. Эти ботинки сюда не подходят».

Окей. Большинство парней, с которыми я тогда тусовался, были геями. И хоть мама никогда не спрашивала, она, должно быть, задавалась вопросом, в какую сторону склоняюсь я. Большинство матерей не позволили бы своему сыну выйти из дома в юбке. Но Рокси Рокер была не из тех. Разглядывая меня с головы до ног, она просто хотела убедиться, что все элементы этого наряда хорошо друг с другом сочетаются. Она как бы говорила: «Детка, нужно, чтобы все согласовывалось».

Как же это круто.

Волна

Джейн уехала учиться в Швейцарию, но наша связь не ослабевала. Узнав, что я на мели и не могу позволить себе усилитель для одной из бесконечных групп, которые я в то время собирал, она решила его мне купить. Хоть она и жила теперь в другом месте, я заходил в дом Гринбергов только для того, чтобы обнять домработницу Фрэнсис.

В первые годы после того, как я ушел из дома, меня приглашали к себе пожить такие друзья, как Дейли Хендерсон, любимый мамин парикмахер, который работал в салоне Tovar в Беверли-Хиллз. Дейли был элегантным чернокожим джентльменом с юга, который обладал царственной осанкой и острым взглядом. У него был безупречный вкус во всем – от одежды до мебели. Я видел в нем настоящего законодателя моды, бесстрашного и безудержного в своем стиле.

В те дни в моде была тяжелая химия: экстремальное выпрямление волос и диковинные цвета. Дейли был настоящим алхимиком. Его прически были настоящим искусством. Он водил меня в самые крутые клубы Западного Голливуда: Studio One, Rage, Peanuts, лесбийский бар и Jewel’s Catch One на бульваре Пико, который был одним из первых черных танцевальных гей-баров в городе. Дейли поддерживал мою тягу к приключениям, приютив меня, когда мне негде было спать, и давал еду, когда мне нечего было есть. А еще благодаря ему моя прическа всегда оставалась стильной. По мере того как менялся мой облик, он ругал меня за то, что я выбрал не ту рубашку, и хвалил за то, что я надел правильные ботинки. Дейли так хорошо знал маму, что, когда я надел одно из ее ожерелий, он сразу же его узнал. Он напоминал любящего старшего брата.

Половина маминых друзей были геями. Единственная разница между ними и мной заключалась в том, что я не испытывал сексуального влечения к мужчинам. В остальном у меня с ними было больше общего, чем с большинством натуралов. Мода, музыка, фотография, дизайн – во всем этом геи помогли мне сформировать мое чувство стиля. Они были первопроходцами, теми, кто создавал авангардную культуру Лос-Анджелеса.

Между тем в школе Беверли-Хиллз меня интересовало только одно: музыкальные программы. Я никогда не переставал работать над своим ударом. Но дело дошло до того, что, как бы хорошо я ни преуспевал в музыке, меня все равно преследовали неудачи. Но это меня не волновало. Я был сосредоточен на создании группы, чтобы заключить сделку с лейблом. Я все еще искал свой голос. Эти поиски длились годами, но это не мешало мне записываться. В глубине души я знал, что должен делать. Я должен был сочинять музыку.

Я обещал маме, что не брошу школу. Но, несмотря на это обещание, я был на грани – пока мама, как всегда, не пришла на помощь. Она узнала о Ньюбридже, частной школе для трудных детей. Многие из местных учеников были детьми знаменитостей, которые провалились в других школах и требовали дополнительного внимания.

Атмосфера в Ньюбридже была хиппозная. Мы обращались к учителям по именам. Дисциплины как таковой не было. На самом деле в коридоре висела большая вывеска с надписью «Не верь авторитетам». Некоторые ученики и учителя даже вместе курили травку. А один учитель вообще встречался со своей ученицей.

Мне нравилось такое свободное отношение, но я все равно не начал учиться. Мой разум был настолько поглощен музыкой, что я ускользнул в школу Беверли-Хиллз и, благодаря доброте мистера Фармера, продолжал играть в джаз-банде.

Именно джаз не давал моим отношениям с отцом окончательно развалиться. Даже после того, как я ушел из дома, джазовый фестиваль, организованный журналом Playboy, оставался нашей ежегодной традицией. В тот первый раз после того, как я ушел из дома, мы сидели рядом и восхищались Фредди Хаббардом, Чиком Кориа и Элом Жарро. Мы дружно затопали в такт музыкантам из группы Toshiko Akiyoshi – Lew Tabackin Big Band. Мама с папой держались за руки во время выступления Нэнси Уилсон. Мама отвела меня за кулисы перед шоу, поскольку они с Сарой Воан были подругами. Сара была у себя в гримерной, одетая в простую свободную одежду. Босая, она пила, курила и закусывала чипсами. «Дитя, подойди сюда и обними меня». Сара была солью земли, одной из достойнейших людей. Они с мамой болтали обо всем на свете, а я смотрел на них с благоговением.

Пятнадцать минут спустя я уже сидел в нашей ложе, зажатый между мамой и папой. Свет погас. Выход Сары, одетой в длинное платье, сверкающее серебряными блестками, был освещен лучом прожектора. Она потрясающе владела сценой. Ее голос – ее богатый тон, впечатляющий диапазон, способность вращать нотами с поразительной красотой – сводил меня с ума. Пять минут назад она была тетей Сарой. Теперь она была полноправной королевой.

Как перейти от безумной влюбленности в голос Сары Воан до организации группы в стиле «новой волны»? Я и не думал. Меня вдохновляет музыка, чистая и простая. Вдохновение приходит из всех жанров. Волны музыкальных жанров я осваивал и менял с такой же частотой, как и места для ночлега. Я пытался оседлать волны новой музыки.

Моим самым крупным проектом на тот момент была группа под названием Wave. Мы сочетали в себе что-то от Gap Band, что-то от «Джексонов», что-то от Рика Джеймса, что-то от группы Shalamar и что-то от Time, вбрасывая в это месиво солидные куски тяжелого рока для разнообразия. Четверо духовых, два клавишника, басист, Дэн на барабанах, два гитариста и девичье бэк-трио, которое я назвал Wet.

Трейси взял инициативу на себя. Аура рок-звезды делала его идеальным фронтменом.

Вторым певцом был Кевин Коннер, мой друг из Бед-Стая. Мы с Кевином были близки с момента знакомства еще в детстве. Пока я был в Калифорнии, он делал успехи в качестве боксера-любителя в Бруклине, но я убедил его начать петь. Кевин был настоящим меломаном. Он знал все риффы Марвина Гэя, а я знал, что он прекрасно впишется в наш коллектив. Я выпросил деньги, отправил ему билет на самолет и, следуя очередной своей безумной схеме, тайком переправил его в Кловердейл. Может, я там больше и не жил, но Кевин несколько месяцев ночевал в спальном мешке в нише за дверью моей ванной. Когда мама с папой уходили на весь день, я приносил ему бутерброды из Leroy’s, где на тот момент все еще жарил рыбу.

Все шло гладко, пока папа не услышал шум, не схватил свой дробовик и чуть не застрелил Кевина, прежде чем понял, что «незваный гость» – мой друг Кевин из Бед-Стая. Мама позволила бы ему остаться, но не папа. Итак, нам пришлось искать Кевину другое место для ночлега. Еще я попросил Дейли сделать ему прическу и одеть в розовую рубашку поло, дизайнерские джинсы и кроссовки K-Swiss. Девчонки из Беверли-Хиллз сходили по нему с ума, а Кевин подцепил подружку, которая жила в огромном особняке, побольше, чем у Берри Горди.

Я стал третьим солистом в Wave. Я не стремился стать звездой – это никогда не было моей целью, – а скорее парнем, который все претворяет в жизнь – юным Морисом Уайтом. Wave никогда не была кавер-группой. Мы писали оригинальные песни. Держа в голове образ Earth, Wind & Fire, я достал еще и дым-машины, задействовал звуковые эффекты и сложное световое шоу. А мы с Трейси и Кевином сами сшили себе костюмы. Мы пошли в магазин рукоделия в Западном Голливуде и купили дешевые ткани с яркими принтами и искусственную кожу, чтобы сшить брюки. Затем мы совершили набег на Flip за винтажными рубашками, которые позже облепили стразами. Завершили мы наши образы «принсоподобными» высокими прическами, кудрями «Джерри керл» в стиле Майкла Джексона и макияжем «смоки айз».

Мы репетировали дома у Мартина Ландау и Барбары Бейн. Похоже, им было все равно, что у них в подвале куча ребят играет фанк. За несколько месяцев мы собрали группу из пятнадцати человек без гроша в кармане.

Идея состояла в том, чтобы представить Wave на очень раскрученном шоу, куда мы, перед тем как покорить сцену, как рок-звезды, приедем на лимузинах. Но, естественно, лимузины стоили денег. Поскольку я не только писал песни и занимался производственной частью, но и взял на себя роль суперпродавца, я убедил своего одноклассника из Ньюбриджа Майкла О’Коннора, который происходил из богатой семьи, взять на себя ответственность за финансовую часть шоу. Еще я уговорил музыкальное отделение Школы Беверли-Хиллз разрешить нам воспользоваться одной из аудиторий. Я был одержим. Это шоу должно было состояться, и оно должно было стать как минимум впечатляющим.

Чтобы поднять шумиху вокруг этого события, мы дали интервью для местной газеты и распечатали билеты:

Fantasy Productions

с гордостью представляет

WAVE

Концерт: пятница, 3 декабря 1982 года, 20.00

Средняя школа Беверли-Хиллз, Аудитория К. Л. Питерса

421 Юг Морено Драйв, Беверли-Хиллз, Калифорния

ВХОД БЕСПЛАТНЫЙ

Настала великая ночь. Естественно, мама пришла, но больше я обрадовался тому, что пришел отец. После всей проделанной работы я хотел, чтобы он увидел, чем я собираюсь заниматься. И мы со всем справились. Ребята сходили с ума. Никто не ожидал ничего столь экстравагантного: профессиональная звуковая система, освещение, гардероб, группа из одиннадцати человек.

Реакция на нашу оригинальную музыку не заставила себя долго ждать. Мы зажгли. Во время исполнения соблазнительной баллады я упал на колени. Девушки в первом ряду потянулись к моим рукам, и я потянулся в ответ. Они закричали. Прямо как завещал Тедди Пендерграсс.

Когда закончилась последняя песня, мы выглянули наружу и сквозь туманные огни увидели, что вся толпа вскочила, приветствуя нас. Мы сделали это.

После шоу за кулисами творилось что-то безумное. Люди, которые никогда даже не думали поговорить со мной, пытались добраться до меня. Это было похоже на закулисные сцены, которые я переживал в детстве. Среди этого хаоса мама и папа нашли меня.

Мама была сражена наповал.

А папа – нет. Его слова застали меня врасплох: «В этой группе есть только один талантливый человек, и это ты».

Одной странной фразой он и оскорбил, и сделал комплимент. Я не знал, что сказать.

Позже вся наша группа вместе со свитой забралась в арендованные лимузины и поехала на афтепати. И вот тут я облажался.

Я встречался с Терри, потрясающей девушкой японско-американского происхождения, которая выступала в нашей группе бэк-вокалисток Wet. Терри жила в старом доме в ремесленном стиле в Санта-Монике. Мы с ней были очень близки. Я был ей небезразличен. Но я еще не закончил отношения с Пенелопой, своей первой любовью. Терри очень верила в мой талант. Пенелопа – нет. Она даже написала мне письмо, что я никогда не стану музыкантом. И именно поэтому я пригласил ее посмотреть шоу нашей группы. Я хотел доказать, что она ошибается.

Поэтому, чувствуя себя оправданным, я отправился на афтепати с Пенелопой. Терри была убита горем. Она имела на это полное право. Я повел себя как последний идиот.

И это произошло не в последний раз. Одна моя знакомая из Беверли хотела пойти на выпускной бал, но у нее не было пары, поэтому она попросила меня пойти с ней. На самом деле я не хотел идти, но та часть меня, которая любит делать приятное людям, доставшаяся от Рокси Рокер, согласилась. Потом, за день до большого вечера, я позвонил ей и сказал, что не смогу прийти. Я дал заднюю, потому что она меня не привлекала. Еще меня беспокоило мнение других людей. Мне было плохо, но тогда я был совсем еще незрелым. Моя неуверенность в себе перевесила то обязательство, которое я дал ей. Мама воспитывала меня совсем не так. Я не гордился произошедшим. Очередной идиотский поступок.

Отношения и с Пенелопой, и с Терри сошли на нет. Однако после шоу группы Wave все изменилось. За мной начали бегать девушки. Старая парадигма братско-сестринских отношений быстро испарилась. Всякий раз, когда родители куда-нибудь уезжали, я тайком приводил девочек в Кловердейл на вечеринку. Этот дом был прекрасным фоном для свиданий: сексуальный интерьер, пластинки The Isley Brothers на проигрывателе, сияние бассейна, огни Лос-Анджелеса, сверкающие вдалеке, как бриллианты.

Я чудом закончил Ньюбридж, но сдержал обещание, данное маме. Я закончил среднюю школу. Мне выделили деньги на колледж, но, очевидно, я не собирался никуда поступать. Но единственное, чего мне тогда хотелось, это заполучить контракт на запись. Несмотря на слова папы о том, что он верит в меня больше, чем в группу, я не мог себе представить тот момент, когда брошу «волну». Я столько вложил в эту группу. В то же время содержание группы стоило целое состояние. Группа была непрактична. Может быть, подумал я, папа передумает и поддержит нас. Я пригласил его домой к Трейси, чтобы все обсудить.

Когда папа приехал, мы с Трейси и Кевином были готовы к тому, что группа продолжит свое существование. Чтобы снять демо, нам понадобятся деньги на аренду студии. На папу это не произвело впечатления. Он не стеснялся в выражениях. Прямо при Трейси и Кевине он заявил, что не вложит в Wave ни единого цента. Однако он был готов позволить мне потратить деньги, отложенные на колледж, чтобы записать демо, но только от своего лица.