Читать книгу "Пусть правит любовь. Автобиография"

Через несколько дней непрерывной работы я сказал: «Эй, может, сделаем перерыв и посмотрим «Джефферсонов»?» Он ответил: «Конечно, давай, а с чего ты вдруг этого захотел?» Когда я объяснил ему причину, он удивился и спросил, почему я раньше не рассказывал о своей матери. Я сказал, что не было повода, а теперь вот появился. На следующий день я позвонил маме и сказал, что наконец-то нашел себе жилье. Она хотела знать, где и с кем, и немедленно попросила передать трубку Элвину.

Мы смотрели конкурс «Мисс Америка». «Элвин, моя мама хочет поговорить с тобой». Он подошел к телефону, представился и почтительно ответил на все мамины вопросы. Он дал ей свой номер телефона и адрес, заверил, что не употребляет наркотики и присмотрит за мной. Когда он убедил маму, что я живу в нормальном и безопасном месте, она вздохнула с облегчением. Элвин протянул мне телефон, и я пообещал оставаться на связи. Когда мы повесили трубку, победительница получала свою корону. Ею была Ванесса Уильямс.

Я узнал, что до меня его соседом по комнате был Жан-Мишель Баския. Элвин сказал, что у нас с Жан-Мишелем схожая энергетика. Я не был лично знаком с этим художником, но достаточно хорошо знал его работы, чтобы понять, что Элвин сделал мне огромный комплимент.

Мы с Элвином закончили песню для Тиши. Она называлась “Love Is the Only Key”. Тиша пришла записать демо прямо в нашу крохотную квартирку. Нам троим едва хватало места, чтобы развернуться. Мы с Элвином играли на всех инструментах и пели на заднем плане. Тиша подарила нашей песне свой блестящий вокал.

Так мне удалось исполнить свое желание о создании музыки для Тиши. К сожалению, ничего из этого не вышло. Насколько я понимаю, песня могла стать хитом, но где-то в альтернативной вселенной. Тиша больше склонялась к актерскому мастерству и в конечном счете получила одну из главных ролей в сериале «Мартин» с Мартином Лоуренсом.

Еще в те времена, когда я жил у Элвина, мне на глаза случайно попалась обложка TV Guide с актерским составом «Шоу Косби». Я указал на Лизу Боне и спокойно сказал: «Я женюсь на этой девушке». Элвин рассмеялся. «Шоу Косби» показывало жизнь черных представителей высшего класса, которое Америка Рейгана была готова принять, и было на пике популярности. Отец, Клифф Хакстебл, был акушером, мать, Клер, – адвокатом, а их дети, за исключением одного, были святошами. Этим «исключением» была Дениз, которую играла Лиза. Дениз была другой. И я понял, что Лиза тоже была другой.

Я провел большую часть своей жизни за просмотром ситкомов. Я знал, что для этого жанра требуется широкий диапазон комедийных навыков. Его мастера – Люсиль Болл, Джеки Глисон, Ред Фокс – смогли очеловечить стереотипы: чокнутая домохозяйка, недовольный водитель автобуса, владелец свалки. Актеры второго плана обычно не акцентировали внимание на сложности центральных персонажей. Но в «Шоу Косби» все было наоборот. Дениз/Лиза была самым очаровательным членом семьи. Она стояла в стороне и, казалось, жила какой-то тайной жизнью. Она, словно призывая подойти поближе, демонстрировала магнетизм, который сводил с ума и мальчиков, и мужчин. Лиза была богемной мечтательницей, окутанной таинственным очарованием. Я хотел разгадать эту тайну – или хотя бы приблизиться к ней.

Но как такое вообще может случиться?

Шок

Взяв билет на самолет авиакомпании People Express за 99 долларов, я добрался до Лос-Анджелеса, вышел из аэропорта и поехал в Кловердейл, чтобы забрать кое-какие вещи. Папа не слышал, как я вошел. Мама была в Нассау, навещала Исау. Идя по коридору, я услышал, как папа разговаривает по телефону в спальне. Не знаю почему, но что-то в его голосе заставило меня подойти к двери и прислушаться.

Я начал понимать, о чем он говорит:

– Детка, детка…

Я придвигался все ближе и ближе. Я знал, что он разговаривает не с мамой. Я никогда не слышал, чтобы он называл ее «деткой», а если бы и называл, то уж точно не таким тоном.

Я слушал дальше и услышал вот что: «Я не могу спрятать последние пятьдесят тысяч».

Я перестал дышать. У меня пересохло в горле. Мое сердце бешено заколотилось. Я застыл на месте, прислушиваясь к каждому слову его разговора. У меня загорелись уши. Чем больше он говорил, тем больше я понимал, что отец разговаривает с девушкой. Я не мог разобрать каждое слово, но определенно понял суть: он изменял маме и содержал свою любовницу на ее деньги.

Я был вне себя от гнева. Я был готов взорваться. Первым, что пришло мне в голову, был пистолет, который папа прятал в своем шкафу. Я знаю, что это безумие, но именно об этом я думал в тот момент. Он предавал мою мать, женщину, которая уважала и любила его всем сердцем, женщину, которая поддерживала его в трудные минуты. Вся ярость, которую я испытывал к отцу с самого детства, весь гнев, который я копил два десятилетия, вспыхнули в моей голове. Я хотел убить его. Прямо здесь и сейчас я хотел его смерти.

Только с Божьей милостью я смог сдержать этот инстинкт. Каждая секунда, каждая минута, каждый час, каждый день, которые я провел в молитве Господу любви, дали свои плоды в этот самый момент. Я не мог проигнорировать слова, которые сказал мне тогда Бог. Яснее и быть не могло.

Не делай этого.

«Спасибо Тебе, Господи», – тихо сказал я. Я вернулся в свою комнату, взял телефон и сделал звонок.

Ответил мой двоюродный дядя Исау.

– Исау, – сказал я, – пожалуйста, дай маме трубку.

Мама слышала, что я встревожен, но я не мог назвать ей причину – не сейчас. Я должен был сделать это лично. Я попросил ее купить мне билет, чтобы той же ночью вылететь в Нассау. Она все спрашивала почему. Я сказал: «Просто поверь мне. Это очень срочно. Если ты не отправишь меня туда, к вам, кто-нибудь может погибнуть».

Я слышал, как дрожит от страха мамин голос, когда она говорила: «Я перезвоню тебе и расскажу подробности перелета».

Через несколько часов я уже летел ночным рейсом из Лос-Анджелеса в Майами. Пролетая через всю страну, я поймал себя на том, что в моей голове проносятся мысли: «Почему он это делает? Как он мог? Как он посмел! Кто она такая? Как она выглядит? Сколько ей лет? Как долго это продолжается? Почему он думает, что ему это сойдет с рук?» Этот сукин сын. Этот ублюдок. Этот изменник. Все это время он пытался стать голливудской шишкой, только чтобы в итоге жить за счет успеха своей жены, только чтобы в итоге обмануть женщину, которая значит для меня больше, чем кто-либо на свете.

Я приземлился в Майами. Внезапный шторм означал, что небольшой самолет до Нассау задержится. Я попытался заснуть в зале ожидания аэропорта. Но сон все никак не приходил. Мысли не прекращали атаковать мой разум. Я смотрел на проливной дождь. Небо пронзала молния. Затем небо залилось золотым солнечным светом, а ливень превратился в легкий дождь. Я подумал о бабушке Бесси. Когда светило солнце и одновременно шел дождь, она всегда говорила: «Дьявол бьет свою жену».

Злые мысли вернулись. Две чашки кофе. Затем я прыгнул в маленький самолет и полетел над на удивление спокойным морем – я все еще чувствовал себя не в своей тарелке, все еще сходил с ума.

Мама встретила меня в аэропорту. Мы поехали в отель «Британия Бич» на острове Парадайс, где устроились в маленьком дворике. Она посмотрела на меня. Я посмотрел на нее. Я был сгустком эмоций. Сонный после долгой дороги, я должен был сбросить бомбу, которая разрушит весь мир моей матери.

Тишина стояла оглушительная.

Я обо всем ей рассказал.

Я сказал: «У папы роман с другой женщиной, и мне кажется, что он крадет твои деньги и отдает их ей».

В этот момент я увидел то, чего никогда раньше не видел. Лицо моей матери раскололось на части, а душа упала на пол. Я смотрел, как жизнь покидает ее тело. Она превратилась в пустую оболочку. Мама не шевелилась, не плакала, даже не отвечала. Ее глаза были пусты. Через несколько минут она взяла себя в руки и заговорила.

Она сказала, что отец изменял ей на протяжении всей жизни. Мама рассказала, как ей приходилось наведываться в апартаменты его любовниц, когда я был младенцем, и, держа меня на руках, звонить в домофон со словами: «Передай Саю, что время для игр закончилось. Пора возвращаться домой».

Еще она рассказала, как дедушка Джо Кравиц неоднократно изменял бабушке Джин и как Сай ненавидел за это своего отца. История повторялась.

Я спросил маму, почему она не ушла от него. Она ответила, что была предана их браку. У нее было железное багамское воспитание: развод – не выход. Она была полна решимости, главным образом из-за меня, сохранить этот брак. Кроме того, папа обещал измениться. И не сдерживал свое слово. Он совершал еще несколько неосторожных поступков, но среди них не было ничего серьезного. Мама думала, что он наконец-то исправился. Она впервые поделилась со мной такой личной информацией.

Я спросил, что она собирается делать. Мама объяснила, что сейчас лучше ничего не предпринимать – не говорить ни слова, не давать папе понять, что она знает. Мама вернется в Лос-Анджелес и будет вести себя так, будто все в порядке. А пока она наймет профессионалов, чтобы задокументировать его интрижку. Когда она призовет его к ответу, у нее будут неопровержимые доказательства. И единственный способ получить эти доказательства – убедиться, что он остается в неведении.

За удивительно короткий промежуток времени настроение мамы изменилось. Десять минут назад она была раздавлена. Теперь у нее был план.

Через несколько дней мы с мамой вернулись домой. Она вернулась в Кловердейл. Чтобы чувствовать себя в безопасности, мама предложила мне остаться в доме еще на неделю. Так я увидел величайший драматический спектакль в ее жизни.

Она тепло поздоровалась с папой и вела себя так, словно ничего не случилось. Смеялась над его шутками. Спала в их постели. Мама приготовила ему завтрак. И все это время она не выказывала ни гнева, ни обиды, ни подозрений.

Тем временем она наняла частного детектива. Потребовалось не так уж много времени. Три недели спустя она получила папку с компрометирующими фотографиями, банковскими выписками и квитанциями, включая два билета до Парижа и обратно на «Конкорде».

Когда пришло время для большого разговора, я подслушивал из гостиной, примыкающей к стене главной спальни. Я слышал крики, истерику. Мама говорила: «Как ты можешь тратить наши деньги на любовницу?» Она сунула ему в лицо папку с фотографиями и бумагами, доказывавшими, что он оплатил обучение девушки в колледже, аренду квартиры в Уэствуде и ежемесячную плату за ее «Мерседес». «Девушкой» оказалась молодая чернокожая женщина лет двадцати с небольшим, которая, по иронии судьбы, работала в их банке.

Когда мама сказала про билеты на «Конкорд» до Парижа, она совсем потеряла голову. Она кричала, что он много лет обещал отвезти ее в Париж, а теперь она узнает, что он тайно ездил туда со своей девушкой. Мама была вне себя от ярости.

Вместо того чтобы молить о прощении, потрясенный отец хладнокровно молчал. Никаких объяснений, никаких извинений, никаких угрызений совести, ничего. Он был парализован.

Мама оставалась сильной на протяжении всего этого испытания.

Будучи человеком скрытным, она рассказала о произошедшем только паре друзей, которые утешили ее и поддержали. Как бы мама ни была обижена и унижена, она намеревалась сделать так, чтобы этот брак все же продолжил свое существование. Рокси Рокер всегда видела решение в любви.

Потом она узнала кое-что, что отбило у нее это желание.

Она получила зловещий звонок от человека из Лас-Вегаса по поводу большой суммы денег, которую задолжал папа. Зная о папиных связях со всякими мафиози, она решила, что пора порвать с ним все отношения. Мама боялась, что отец, возможно, втянул семью в неприятности. Она не хотела иметь ничего общего ни с его карточными долгами, ни с теми, кто хотел их вернуть. Мама наконец-то подала на развод. Она хотела, чтобы между ним и нами была дистанция. Она хотела, чтобы он ушел.

Мама настолько сильно хотела, чтобы он ушел, что в тот момент, когда она мне все это рассказывала, отец был в спальне и собирал свои вещи. Когда он вышел в гостиную с чемоданами в руках, она спросила, не хочет ли он что-нибудь сказать своему сыну. Между прочим, этот человек все еще не знал, что именно я сообщил маме информацию, которая стала причиной происходящего. У нее оставалась последняя надежда на то, что он скажет что-нибудь в свое оправдание, попросит прощения. Что он даст мне понять, насколько был неправ, чтобы я, в свою очередь, смог поучиться на его трагических ошибках.

Тишина.

Прошло как минимум 30 секунд. Папа отвернул от меня свой взгляд. Я понятия не имел, что он скажет. Что он вообще мог сказать? Мое сердце бешено колотилось. У меня пересохло в горле. Наконец, спустя целую, как мне показалось, вечность, он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза, прежде чем произнести слова, которые будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь:

– Когда-нибудь ты поступишь так же.

«ДА КТО ТЫ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ТАКОЙ, ЧТОБЫ ОТКАЗЫВАТЬСЯ ОТ ПОДОБНОЙ СДЕЛКИ?»

До того как я узнал о папиных изменах, их с мамой отношения казались мне вполне хорошими. Я был таким наивным. Несмотря на все проблемы между мной и отцом, я никогда прежде не считал его лжецом. Я считал, что он так же предан маме, как и она ему. Их связь казалась нерушимой. Я не замечал трещин на фасаде. Поэтому когда фасад рухнул, я понял, что все это время игнорировал тревожные сигналы.

Следовало сложить два плюс два, когда Джуэл сказала, что, по мнению ее сутенера, она может использовать меня, чтобы подобраться к папе. Очевидно, папа успел заработать себе такую репутацию. Но тогда я о нем не думал. Я думал о том, как помочь Джуэл. Все подтвердилось в тот момент, когда Финеас Ньюборн и Джоуи Коллинз узнали о расставании моих родителей. Они не удивились. Однажды они видели папу с другой женщиной.

Почему они мне ничего не сказали?

Потому что не хотели причинить мне боль. Или обидеть маму.

После развода я хотел остаться в Кловердейле, но мама знала, что повернуть время вспять невозможно. Я должен был жить своей жизнью дальше. Она помогла мне. Мама внесла залог за небольшой домик на Голливудских холмах. Моим соседом был Кристофер Энуке, нигериец, получивший образование в Англии, с которым я познакомился через маму Элизы Штейнберг, Ленни. У Кристофера был талант. Он был на четыре года старше меня и блестяще учился в Художественном институте Отиса при Школе дизайна Парсонс.

Мы сняли старый дом на Голливудских холмах с двумя спальнями. Вся эта конструкция стояла на сваях и открывала великолепный вид на город. Поскольку арендная плата истощила все наши ресурсы, у нас не было никакой мебели, кроме матрасов. У нас даже не было машины, поэтому нам приходилось по полчаса спускаться вниз по холму, чтобы добраться до ближайшего продуктового магазина. Наше питание было довольно скудным: жареный картофель в меду и белый японский рис с морскими водорослями.

У меня были музыкальные инструменты, у Кристофера – чертежный стол, и на какое-то время этого было достаточно. Мы днями и ночами оттачивали свое мастерство. Наша квартирная хозяйка, Марти Костанца, привлекательная женщина в возрасте, каждый месяц терпела наши постоянные задержки с оплатой аренды в обмен на бесстыжий флирт. Мы с Кристофером спорили, чья сейчас очередь идти к ней домой, чтобы попытаться очаровать ее и дать нам еще немного времени.

Кристофер сам шил себе одежду и позволял мне ее носить: кожаные штаны и куртки, килты и украшения, сделанные из обрезков металла. У него был прекрасный вкус, а еще он был дамским угодником с очаровательным высокомерием африканского принца.

Однажды вечером Кристофер решил сделать мне подарок. Он знал красивую женщину, готовую провести со мной ночь. Когда она пришла, я не знал, что здесь затевается. Я поздоровался с ней и пошел наверх слушать музыку. Следующее, что я помню, – девушка вошла в мою комнату и сняла с себя всю одежду. Она сказала: «Я – подарок от Кристофера». Как бы она ни была хороша, я просто не мог этого сделать.

Когда Кристофер окончил «Отис Парсонс» в 1984 году, я закатил большую вечеринку. На те небольшие деньги, что у меня были, я нанял кейтеринговую компанию, которая специализируется на афроамериканской кухне. Они устроили нам настоящее пиршество: жареная курица, кукурузный хлеб, листовая капуста, макароны с сыром – все в этом духе. И, конечно, арбузы. Пришли все его друзья и однокурсники. Когда Кристофер вошел, мне не терпелось увидеть его реакцию.

Будучи нигерийцем, выпустившимся из английской школы-интерната, он не понял этого прикола. Вот он, звездный студент на своей большой роскошной вечеринке по поводу выпускного, а вот и я, смущаю его всей этой ниггерской едой. К концу вечера, однако, он это пережил, начал танцевать с друзьями и есть чертову курицу.

Кристофера, несомненно, ждало большое будущее в мире моды, но наша жизнь в качестве сожителей в доме на Голливудских холмах продлилась не так уж долго. У нас кончились деньги, и мы начали крутиться, как только могли.

Тем временем я продолжал продвигать свою музыку. Я спрашивал себя: «Кто я и что я хочу сказать?» У меня по-прежнему не было ответов.

Я все еще был Ромео Блу.

Я все еще не нашел то звучание, с которым хотел бы жить дальше.

И у меня по-прежнему не было группы, которую я мог бы назвать своей.

Я был в поиске.

Поиск означал, что нужно продолжать джемить. Я обнаружил, что в моменты сомнений я по умолчанию начинал джемить. Этот процесс – сам по себе награда. Поэтому я продолжал джемить с лучшими музыкантами из Беверли, такими как гитарист Вадим Зильберштейн, басист Усама Афифи, клавишник Дон Уайатт и басист Кевин Уайатт.

На улицах, на вечеринках на заднем дворе и во время ночных сессий звукозаписи в студии я не сдавался. Я искал мудрости у своих крестных матерей и других старших наставников, таких как Линда Хопкинс, легендарная соул-певица. В детстве я видел Линду в музыкальном ревю «Я и Бесси» на Бродвее. Она была маминой подругой, а потом стала и моей. Линда была настоящей: необузданная, шумная блюзовая певица, которая представляла собой самую прямую связь с древним наследием черной музыки. Мне нравилось проводить время в ее атмосферной квартирке, где она готовила для меня в кругу своих обожаемых друзей-геев.

Еще я искал продюсеров, таких как Джон Барнс, красноречивый брат с сонными красными глазами, густыми усами и низким голосом. Этот юный волшебник играл на «We Are the World» для Лайонела Ричи и Майкла Джексона, помогал сводить «Liberian Girl» на альбоме Майкла Bad, а также работал с Дайаной Росс и Хулио Иглесиасом. Одним из первых освоив синклавир, Джон создавал сложные музыкальные конструкции, словно архитектор.

Джон помог Ромео Блу сделать большой рывок, позволив стать сопродюсером дискодивы Тельмы Хьюстон и ее песни «What a Woman Feels Inside». Кроме того, я исполнил гитарную партию. Я сделал из этой композиции откровенную балладу в стиле R&B, но Джон добавил в нее большую дозу синклавира, из-за чего, на мой слух, она создавала не такое яркое впечатление. Тем не менее лейблу MCA понравилась эта версия, и они поместили ее в альбом Тельмы Qualifying Heat.

Мы с Джоном продолжали развиваться. Я изучал его технику игры. Я был в восторге от его таланта. Его отношение к труду более чем совпадало с моим, но только подпитывалось оно кокаином. Едва ли он был единственным. Снежная буря восьмидесятых годов окутала музыкальную индустрию. Марихуана давала мягкий кайф. Кокаин давал какой угодно кайф, только не мягкий. Наркотик вызывал неистовую энергию, которая отделяла меня от моей души. Я не осуждал «нюхачей». Мне просто не нравилось то дерьмо, которое они нюхали.

После одной ночной сессии, когда Джон был под кайфом, мы пошли завтракать. Мы ехали по Голливуду, когда нас остановил полицейский. Мы не превышали скорость, не пили, и на этот раз у меня не было травки. Я не волновался, волновался Джон. И я понял, почему, когда копы нашли огромный пакет кокаина на заднем сиденье. Они сказали, что примут нас обоих. Однако Джон был стойким парнем: он настаивал, что кокаин принадлежит ему, а не мне, и тогда меня отпустили. Джона отвезли в участок, а я тем временем поехал за ним на его машине и договорился об освобождении под залог.

Могу себе представить реакцию родителей, если бы меня арестовали за хранение наркотиков. Лишь честность Джона Барнса спасла мою юную задницу от тюрьмы.

Больше поисков, больше джем-сейшнов, больше музыкантов.

Тони Леманс был безумно талантлив. Я познакомился с ним еще в средней школе, когда его звали Тони Фортье. Как и я, он пытался преобразиться в попытке прорваться в шоу-бизнес. С точки зрения внешности, мы выглядели как братья. Тони играл на валторне в оркестре мисс Бисли. Мы потеряли друг друга из виду, пока он не появился на концерте группы Wave в школе Беверли-Хиллз. Он тоже искал нужное звучание. С тех пор как мы виделись в последний раз, он добился больших успехов в качестве автора песен и их исполнителя. Он отрастил волосы и стал похож на рок-звезду. Тони опирался на образ Слая Стоуна. Мы разделяли страсть к олдскульному фанку.

Тони был тем напарником, которого я искал. Он выглядел стильно и круто. Как человек Тони всегда излучал дух соперничества, но я избегал сравнений и был щедр на похвалу. Я делал это искренне. Его невозможно было отвлечь от цели.

Поначалу я был вторым пилотом Тони. Мы работали над материалом, в котором он занимал лидирующую роль. Это в основном был фанк с замысловатыми фоновыми гармониями. Хотя в моде были цифровые синтезаторы, драм-машины и секвенсоры, мы с Тони культивировали звучание, которое возвращало слушателя во времена старой школы – своего рода Слай встречает The Beatles.

Поскольку я все еще появлялся в A&M, то знал Джона Макклейна, человека, который помог с запуском карьеры Джанет Джексон, предприняв гениальный шаг: он свел ее с продюсерами и авторами песен Джимми Джемом и Терри Льюисом. Будучи локомотивом музыкальной индустрии, Джон рос вместе с Джексонами и в конце концов стал совладельцем поместья Майкла.

Когда Джон услышал наши демозаписи, ему понравился наш вайб. Он хотел пойти еще дальше. Его идея состояла в том, чтобы объединить меня и Тони с тремя другими музыкантами и сформировать черную версию группы Duran Duran. Он хотел покорить с нами Европу, а потом вернуть домой, где нас встретили бы как суперзвезд. Вариант беспроигрышный. Бойз-банд, за которым бегают толпы орущих фанатов.

Мои товарищи по группе были в восторге от этой идеи. А я – нет. Я не был уверен, что хочу пойти этим путем. Макклейн был настроен решительно. Он пригласил нас в свой роскошный кабинет, похожий на квартиру, стены которого были увешаны золотыми и платиновыми пластинками. Тут же, на месте, он предложил нам сделку. Мои товарищи по группе истекали слюной и были готовы подписать контракт. А я – нет. Они на меня разозлились. Макклейн разозлился еще больше.

«Да кто ты, черт возьми, такой, чтобы отказываться от подобной сделки?» – заорал он.

У меня не было ответа. Мой отказ не имел для него никакого смысла. Музыканты, испытывающие трудности в индустрии, не отказываются от сделок с крупными лейблами, особенно с такими влиятельными людьми, как Джон. Но в глубине души я знал, что это было не то, чем я хотел заниматься.

Товарищи по группе, за исключением Тони, пошли своим путем. Мы с Тони держались вместе. Если становиться черной версией Duran Duran было не в нашем стиле, нужно было найти что-нибудь более подходящее.

На сцену вышел Бенни Медина, музыкальный руководитель, с которым я познакомился много лет назад в особняке семьи Горди, где он подростком выполнял поручения Берри. Резкий парень Бенни усердно работал на своем пути к вершине, чтобы стать главой A&R, подразделения лейбла Motown, перед тем как переключиться на Warner Bros. Records. На самом деле персонаж Уилла Смита из сериала «Принц Беверли-Хиллз» был списан с Бенни и его молодости.

Когда мы с Тони сыграли свои демозаписи, Бенни подумал, что мы обладаем серьезным потенциалом. Он видел в нас более фанковую версию дуэта Hall & Oates. Мы восприняли это как комплимент. Бенни предложил нам контракт на дальнейшую разработку, который позволил нам вернуться в студию и записать еще больше новых композиций. К тому же Warner Bros. поселили нас в квартиру в Оквуде, где во время работы в Лос-Анджелесе останавливались иногородние музыканты и актеры. Мы купили себе по мотоциклу «Хонда Ребелз», которые считались «Харлеями» для бедных, и приступили к делу! Написание песен проходило гладко. Мы регулярно выпускали демозаписи. Мы отвлеклись от вокала, отвлеклись от инструментов и генерировали кое-какой материал. Пока все шло хорошо. А потом в город приехал Слай Стоун.

Слай на самом деле переехал в Оквуд. Я был в восторге от встречи с ним. Он был одним из титанов. Я видел, как он выходит из своей квартиры, разодетый в пух и прах, с женщинами под каждой рукой. Мы с Тони боготворили Слая. Но Тони пошел еще дальше. Он хотел стать воплощением Слая, хотел быть им. Мне было достаточно просто видеть Слая в нашем жилом комплексе, но Тони сначала специально искал его, а затем начал регулярно зависать в его квартире. Потом Тони исчез на несколько дней, которые превратились в недели. Как выяснилось, они вместе сидели на крэке. Наша совместная работа резко встала. Вскоре Тони объявился, и мы записали кое-что еще.

Потом возникла другая проблема: красивая девушка по имени Соня. Я познакомился с ней в Нассау на свадьбе моей кузины Дженнифер. Соня была умна, прекрасна, неотразима. Я сильно влюбился, очень сильно. Я оплачивал огромные телефонные счета, чтобы быть с ней на связи, пока наконец не уговорил ее приехать в Лос-Анджелес и остановиться у меня в Оквуде. Соня познакомилась с Тони, и в течение нескольких дней все шло круто. Затем наступил день, когда Тони и Соня запрыгнули на его байк, чтобы съездить за едой. Я был не против этого – до тех пор, пока не наступил вечер, и они не вернулись домой. Как и на следующий вечер. И на следующий тоже.

Я не на шутку испугался. Вдруг они попали в аварию? Они вообще живы? Я и подумать не мог, что Тони украдет мою девушку. Но именно это он и сделал. Когда они наконец появились три дня спустя, мне пришлось выслушать их неубедительные оправдания о том, что они изучали Малибу. Мое сердце было разбито. Я действительно любил эту девушку. Но для Тони она была всего лишь игрушкой. Я сказал Соне, что не могу так. Ей придется уехать. Я заказал билет на самолет до Нассау и отвез ее в Лос-Анджелес на своем байке. Прощаться было больно.

Но музыка обладает настоящей мощью, настолько огромной, что, несмотря на произошедшее, мы с Тони держались вместе. Я оставался рядом с ним. Мы вернулись к созданию демозаписей. Мы провели живой концерт, и я стал его сопродюсером. Я играл на бас-гитаре и подпевал Тони, пока тот солировал. Шейла И., которая выстрелила с хитом «The Glamorous Life» и выступала на разогреве в туре Purple Rain, рассказала о нас Принсу. Принс подписал контракт с Тони, который хотел видеть меня частью сделки. Принс сказал Тони, что, хоть его музыка и была фанковой, записи звучали непрофессионально, и ему понадобится продюсер. Я был совершенно не согласен. Неотесанность и некоторая сырость были одними из главных элементов, характеризующих Тони.

Принс представлял Тони более гладким и более синтетическим артистом. Поэтому он нанял продюсера Дэвида Гамсона. Мультиинструменталист Гамсон был участником британского дуэта Scritti Politti и создателем большинства их хитов. Он был королем синти-попа. Слушайте, мне нравились Scritti, у меня даже был их диск, но для меня их звучание не имело ничего общего с Тони.

И все же Тони согласился выпить этот Kool-Aid. Его фанка как не бывало. Тони был убежден, что, очистив свое звучание, он обретет коммерческий успех. Отчаянно желая этого успеха, он ворвался в эру синти-попа под руководством человека, который помог определить эту эру. Когда лейбл Принса Paisley Park Records выпустил альбом Тони, спродюсированный Гамсоном, я все еще болел за него. Я искренне хотел, чтобы он добился успеха. Альбом звучал чисто и профессионально, а Тони пел до упаду. Но когда оказалось, что пластинка продается очень слабо, а песни, попавшие в этот техно-пузырь, уже звучали устаревшими, я понял одну вещь: невозможно обдурить свою музыкальную ДНК, не потеряв при этом нечто священное. Я все еще искал это священное. И даже такая внушительная фигура, как Принс, не смогла бы убедить меня в том, что в альбоме Тони оно есть, если сердце говорило мне, что это не так.

Несколько лет спустя, работая над вторым альбомом, Тони погиб в трагической аварии на шоссе вдоль побережья Малибу. Это разбило мне сердце. Несмотря на все, что произошло между нами, я все еще считал Тони своим братом и человеком огромного таланта. Очень жаль, что мир потерял возможность услышать чистый музыкальный дух, который, я уверен, жил в глубине его души.