Читать книгу "Пусть правит любовь. Автобиография"

Беверли-Хиллз

Будучи ребенком, живущим в Верхнем Ист-Сайде на Манхэттене, я купался в роскоши и богатстве, но в Беверли-Хиллз все оказалось на другом уровне. Я подружился с ребятами, которые жили в особняках размером с музей и которых привозили в школу на «Бентли» с личными шоферами. Многие из них ездили на собственных «Порше» и BMW.

Одним из моих первых друзей стал Кеннеди Горди. Он был музыкантом и очень хорошим парнем, который любил импровизировать. Кеннеди пригласил меня к себе домой в Бель-Эйр. Я ехал по извилистой дороге, ведущей на вершину горы, что возвышалась над городом. Его дом был похож на дворец. Отец Кеннеди, Берри Горди, был основателем лейбла Motown.

В гостях у Горди часто можно было встретить Дайану Росс, отдыхающую возле бассейна. А в кабинете отца играли в карты Смоки Робинсон и Марвин Гэй. Этот дом был настоящим раем! В нем было все. Одна комната была выделена под игровые автоматы, включая мои любимые. Я ездил на автобусе до самого Уэствуда, чтобы потратить все карманные деньги на эти самые игры. И вот они, стоят здесь – бесплатные! Кроме того, на кухне можно было заказать любую еду в любое время, и ее принесут прямо в комнату Кеннеди. О, а его комната была напичкана новейшей техникой: стереосистемы, телевизоры и свеженький видеомагнитофон Betamax. Мы посмотрели первый в моей жизни полнометражный порнофильм «Мисти Бетховен». Лучше не придумаешь.

А еще там была комната для проведения джем-сейшнов. Она была заполнена сверкающими барабанными установками, гитарами, бас-гитарами, клавишными и усилителями. Мы могли играть всю ночь, и никто не просил нас прекратить.

В другой комнате была небольшая сцена с пианино и микрофоном. Именно там мистер Горди прослушивал начинающих артистов. Мы с Кеннеди основали свою собственную маленькую группу. Пару раз к нам заходил его отец. Он слушал нас, улыбался, говорил несколько ободряющих слов и уходил.

Музыкальное отделение Средней школы Беверли-Хиллз по-настоящему оправдывало свою репутацию, но я быстро ко всему привык. Я только что закончил свое трехлетнее пребывание в престижном Калифорнийском хоре мальчиков и немного задрал нос. Я пел на записях под руководством Зубина Меты и выступал на сцене Метрополитен-оперы. А теперь я стал членом школьного хора? Можно сказать, что я начал немного задаваться.

Учителем музыки у меня был Джоэл Прессман, и я время от времени бросал ему вызов. Но он знал, как справиться с моим высокомерием. Он тоже был не промах. Тем не менее мистер Прессман смог вбить в мою голову, что музыкальное сообщество строится на том, чтобы быть добрым и открытым ко всему новому. Независимо от того, сколько ты, по своему скромному мнению, знаешь, всегда можно найти, чему еще поучиться. Мы с мистером Прессманом хорошо ладили.

Как и с мистером Фармером, с которым мы учились играть в оркестре, джаз-банде и выступать с марширующим оркестром. Уверенный в своих навыках игры на барабанах, я спорил с ним о темпе и чувстве ритма. Когда он давал указания, я пытался возражать. Я уже хорошо играл на гитаре, так что был не особо восприимчив к его критике. Впрочем, как и мистер Прессман, он знал, как до меня достучаться. Мистер Фармер заметил, что я склонен бунтовать против власти. Уверен, что на это повлияли наши отношения с отцом. Но оба учителя видели во мне потенциал. Они сломили мое упрямство и преподали мне урок, который я никогда не забуду: где бы ты ни выступал, будь то хор, джазовый ансамбль или марширующий оркестр, музыка – это не противоборство, а сотрудничество.

Средняя школа Беверли была полна талантов. У одного кудрявого чувака была аура рок-звезды. Он до безобразия хорошо играл на гитаре. Тогда мы не особо сблизились. Лишь много лет спустя я подружился со Слэшем.

Мюзиклы занимали большую часть школьной программы. Я был барабанщиком, сидел в оркестровой яме и исполнял свою партию из саундтрека к мюзиклу «Оклахома». На сцене в главной роли выступал Николас Коппола, который позже сменил свою фамилию на Кейдж.

Меня вдохновляла творческая энергия, царящая в Беверли-Хиллз, но самое большое вдохновение находилось за две тысячи миль от меня – в Миннеаполисе. Точно так же, как Майкл Джексон потряс мой мир в начальной школе, Принс потряс мой мир в старших классах. В нем я увидел себя – или, по крайней мере, ту версию себя, которой хотел быть. Он умел писать, петь, танцевать, играть на гитаре и на любом другом инструменте.

Принс сумел найти способ придать изюминку музыке «новой волны». Он знал, как привлечь внимание и создать образ. Принс носил панковскую одежду и необычные прически. Он был бесстрашен. В моем воображении он говорил: «Я надену тренч, черные трусы, черные чулки до бедер и ботильоны. Я нанесу тонну макияжа на глаза и наведу кипиш у себя на голове. Я буду делать все, что захочу, и тебе это понравится».

Мне очень понравилась песня «Soft and Wet» из его первого альбома и «I Wanna Be Your Lover» со второго. Но его третий альбом, Dirty Mind, зацепил меня на всю жизнь. Композиция «Head» звучала просто блестяще, не говоря уже о ее скандальной сексуальности.

Дэвид Боуи тоже оказал на меня огромное влияние. Он сделал глэм по-настоящему крутым и воспринимал рок как театр. Я всегда любил KISS, потому что своими корнями они уходили в комиксы. Но Боуи пошел дальше. Он продолжал переосмысливать себя с таинственной утонченностью, в которой я видел настоящее искусство. Как и Принс, он был дерзок и хладнокровен одновременно. У него был талант менять персонажей и выдумывать альтер-эго вроде Зигги Стардаста.

Я задумался: могу ли я стать таким персонажем?

И постоянно спрашивал себя, кто же я на самом деле.

Я начал понимать, что поиски того самого образа и голоса продолжались с тех пор, как я впервые увидел Jackson 5. Мне нравились самые разные голоса и самые разные образы. К средней школе я прошел путь от афро до короткой естественной прически и сложной укладки в стиле Принса. Рэй Холл, мамин парикмахер со съемок «Джефферсонов», был первым, кто уложил мои волосы и сделал кудри «Джерри керл». Меня немного коробит при виде своих же фотографий из прошлого, но что сказать? Я совершал набеги на Flip и Aardvark’s Odd Ark на Мелроуз-авеню и щеголял в винтажных смокингах, рубашках с оборками и узких джинсах. Это была «новая романтика». В Кловердейле, когда никого не было дома, я часами торчал в мамином шкафу, примеряя ее меха, шарфы и шляпы с перьями. Как и Принс, я позволял себе расслабиться.

Мои родители понятия не имели, в кого я превращаюсь по ночам. Я самостоятельно открыл для себя подпольный мир музыки и танцев. «Одиссея» была первым местом, где я чувствовал себя своим – там собирались все белые вороны. В «Одиссее» крутили свежайшую музыку «новой волны», например Soft Cell, Haircut 100 и Romeo Void. Ребята ходили в рубашках в стиле тех, что носили при Елизавете I, похожих на блузки. Как только я вошел, меня обдало сырым запахом бутилнитрита. В задней части клуба был прилавок, где продавалось вещество под названием «раздевалка». Иногда мне не хватало денег на его покупку, но все равно мне немного перепадало, когда его передавали по танцполу. Голова кружилась, а я танцевал один в толпе до 4 или 5 утра, когда мне уже нужно было поспешить домой и вернуть украденную машину. Иногда я ходил на полуночный показ «Шоу ужасов Рокки Хоррора» в кинотеатре «Тиффани» на бульваре Сансет. Обкуренный и разодетый в пух и прах, я выполнял заученные танцевальные движения и выкрикивал знаменитые диалоги. Это было прекрасно. Это был сон наяву. Весь этот опыт напоминал атмосферу общности, церковного зова и ответа, которая свела всех фриков вместе.

Давайте еще раз перенесемся во временииииии.

На домашнем фронте отношения между мной и отцом становились все хуже. Он продолжал пилить меня из-за плохих оценок и грязи в моей комнате. Отец был прав; прав по обоим пунктам. Поэтому я постоянно оказывался под домашним арестом, но при этом все равно всегда находил способ улизнуть. Это происходило в то время, когда папины попытки добиться успеха в Голливуде терпели крах одна за другой. Его и без того взрывной характер стал еще более взрывным.

Я был в предпоследнем классе. Мне только что исполнилось шестнадцать. На выходе из школы я заметил одного парня, который громко слушал на бумбоксе песню группы Earth, Wind & Fire под названием «Boogie Wonderland», подыгрывая на барабане. На нем был дизайнерский костюм, модные мокасины от «Гуччи», золотые часы с перламутровым циферблатом и темные очки от «Порше». Его волосы выглядели так, будто укладку ему делал Видал Сассун. Этот парень не был похож на студента. Я принял его за профессионального музыканта. Естественно, я был просто обязан подойти к нему.

Он оказался дружелюбным чуваком – его звали Дэн Доннелли. Он только что переехал обратно в Лос-Анджелес из Юджина, штат Орегон. К восемнадцати годам он уже окончил среднюю школу и решил, что, если он разобьет лагерь на лужайке перед «Беверли-Хай», играя фанк на всю катушку, его заметят. Барабанная техника Дэна была выше всяких похвал. Когда дело дошло до ритмов в стиле R&B, он уже был виртуозом. Мать-мексиканка вырастила его и семерых его братьев и сестер в одиночку.

С того самого первого дня мы с Дэном стали неразлучны. Я познакомил его со своими друзьями, а потом уговорил учителя музыки взять его в школьную группу. Я вел себя как его агент. Мы оба горели желанием создать группу и донести нашу музыку до всего мира. Началась настоящая суматоха. Дэн усаживал меня за руль своего Olds Omega цвета ириса, а сам отстукивал ритмы на приборной доске, пока она не развалится к чертям.

Вскоре мы с Дэном начали бизнес на основе разработанной им модели: мы основали диско-диджей-компанию, которая обслуживала частные вечеринки. Дэн достал звуковую систему – четыре усилителя Yamaha, – а я научился диджейским приемам. Я был в курсе всех дисконовинок и знал, какие пластинки покупать. Кроме того, я знал, где в Креншоу, Ладера-Хайтс и Инглвуде проходят вечеринки. Я не стеснялся навязывать свои услуги. Мы называли себя GQ Productions, в честь модного мужского журнала, и раздавали броские визитные карточки.

Вскоре мы начали получать заказы на выступления. Мы соглашались на все – от праздников в честь шестнадцатилетия до домашних вечеринок и котильонов в бальных залах модных отелей. Если с самого начала мы были полны энергии, то теперь этой энергии стало в два раза больше. Мы активно налаживали связи. Одна из таких связей казалась выигрышным вариантом.

Это был сомнительный тип по имени Смоки. Он утверждал, что играет на барабанах в группе Gap Band. Gap Band были очень крутые, одна из моих любимых групп. Однажды вечером Смоки услышал, как мы импровизируем – Дэн на барабанах, я на гитаре, – и взорвался от восторга, заявив, что мы станем звездами. Смоки хотел помочь нам с созданием группы. Мы были бы ее лидерами, с его стороны оставалось найти нам помощников, а после нас ждали путешествия по всему миру.

Смоки даже приехал в Кловердейл, чтобы встретиться с мамой. Она скептически выслушала его болтовню, но не сказала ни слова. Когда он ушел, мама выразила свое сомнение. Тогда я решил бросить Смоки вызов во время нашей следующей встречи. Я попросил его продемонстрировать свои навыки игры на барабанах, но он отказался. Смоки сказал, что не хочет смущать Дэна. Мы настаивали. Вот тогда-то мы и узнали, что Смоки не может сыграть ни одного аккорда. Мало того, что он не был барабанщиком в группе Gap Band, он еще сидел на крэке! Нас с Дэном ослепили амбиции. Но мама всегда сохраняла ясность взгляда.

Эта оплошность меня не остановила. Ничто не могло меня остановить. Я все искал нужный звук, нужный голос. Я все время искал свою музыкальную сущность. И это принимало форму образования все новых групп с новыми друзьями.

В Беверли меня познакомили с парнем по имени Трейси Оберстоун. Его внешность была такой андрогинной, что многие принимали его за девушку. Мы сразу же подружились. Мама Трейси была чернокожей, родом с Ямайки, и отец был белым евреем, который не появлялся в жизни сына до тех пор, пока он не пошел в среднюю школу. Им оказался Сай Марш, влиятельный агент, который представлял интересы Сэмми Дэвиса-младшего. Марш наконец появился в жизни Трейси, но только для того, чтобы завезти сумку с одеждой из секонд-хенда. Я был свидетелем этой печальной сцены. Ситуация только усугубилась, когда Трейси узнал, что одна из наших школьных подруг, Трейси Марш, была дочерью Сая! Его отец даже не удосужился сообщить ему, что он ходит в школу со своей единокровной сестрой, не говоря уже о том, что они делят одно и то же имя!

Тонкий как тростинка, с густыми волнистыми волосами, Трейси-парень излучал энергетику, которая, как я был уверен, подходила для нашей группы, особенно в начале 1980-х годов, когда на сцене блистали Принс и Майкл Джексон. И, как один из мальчиков-танцоров на «Шоу Тима Конвея», он уже был профессионалом. Гендерно гибкий силуэт Трейси, который чем-то напоминал Мика Джаггера, делал его похожим на вокалиста. На самом деле первым делом при знакомстве я спросил его: «Ты умеешь петь?» – «Не совсем», – ответил он, но это меня не остановило. Я привел Трейси к нам домой и, сев за пианино, начал его обучать.

Мы с Трейси наскребли достаточно денег, чтобы снять небольшую студию на Вестерн-авеню и записать свежую песню «Love Me Up». Дэн играл на барабанах, я – на всех остальных инструментах, а Трейси пел. Воспользовавшись связями между школой Беверли-Хиллз и Голливудом, мы попросили нашу одноклассницу Джилл Богарт передать кассету с нашей записью своему отцу, Нилу, который владел лейблом Casablanca Records, домом Донны Саммер и группы KISS. Богарт назвал песню «ободряющей» и сказал, что хотел бы услышать что-нибудь еще. Но контракт мы так и не подписали. В шестнадцать лет я уже хотел заключить крупную сделку с лейблом.

Из-за того, насколько расслабленной была мама Трейси, мне нравилось болтаться у него дома по адресу Северная Ла Пир, 310, во Флэтс – районе Беверли-Хиллз среднего класса, где они снимали верхний этаж дуплекса. У его старшего брата, Марка, была стереосистема Marantz, телевизор с кабельными каналами и, что самое крутое, огромный бонг. Стены его комнаты были увешаны плакатами Playboy Playmate. Именно в этой комнате я впервые услышал Thriller Майкла Джексона.

Из-за папиной строгости мой дом казался гораздо менее дружелюбным местом, чем у Дэна или Трейси. Дэну удалось найти общий язык с моими родителями – они с папой сошлись на почве джаза, – а вот у Трейси это не получилось. Когда я представил его матери, он выдал: «Привет, как дела, Рокс?»

У меня отпала челюсть. При всем своем добродушии и очаровании мама обладала чувством собственного достоинства. Она всегда вела себя правильно. Этикет для нее был превыше всего. Детям не дозволено обращаться к взрослой женщине по имени, если не было дано на то разрешения. Другие мои друзья всегда называли ее «миссис Кравиц». В данном случае, однако, не желая поднимать шум, мама отпустила Трейси с миром. Она просто приветливо улыбнулась, но я-то знал, что она подумала: «Да кем он вообще себя возомнил?»

В подобных ситуациях мама продолжала игнорировать отсутствие манер у Трейси. Но потом пришла расплата. Это случилось, когда Трейси зашел к нам после того, как папа запретил мне приводить гостей. Мама любезно предложила отвезти его домой. По дороге домой Трейси начал читать маме нотации о том, что они с папой неправильно меня воспитывают. Он утверждал, что дисциплина в доме Кравицев была слишком строгой и что мне нужно предоставлять больше свободы. Мама просто продолжала ехать. Она не произнесла ни слова. А Трейси все твердил о недостатках ее воспитания. Наконец мама не выдержала. Держа левую руку на руле, она приложила Трейси правой по лицу. Крепко. После этого он заткнулся.

Подъехав к дому, она проводила его до двери и попросила позвать его маму.

– Я ударила вашего сына, – сказала она. – И я хочу, чтобы вы услышали это от меня и знали, почему я это сделала.

Они поговорили как мать с матерью, и она объяснила, что случилось. Мама сказала, что ударила Трейси из-за того, что он проявил неуважение. Она надеялась на ее понимание. Мама Трейси все поняла. С этого дня Трейси стал называть маму «миссис Кравиц».

Слишком быстро

Маме не понравилась моя первая настоящая девушка, Пенелопа. Будучи на пару лет моложе меня, Пенелопа носила очень короткие мини-юбки, пила, курила и нюхала кокаин. А еще она была первым человеком, с которым я начал изучать секс. Мама описала ее в двух словах: «Слишком быстро».

– У этой девушки морщин на лице больше, чем у меня, – сказала она.

По ее мнению, я мог найти кого-нибудь получше. Мне же так совсем не казалось. Пенелопа любила секс и имела большой опыт. По правде говоря, с учетом того, как далеко зашли мои друзья, я даже опоздал на эту игру. Но меня это устраивало. Я никуда не торопился и не видел никакого интереса в том, чтобы убеждать или принуждать женщин. Все потому, что меня самого принудили, и мне это не понравилось.

Это случилось, когда мама с папой уехали на неделю в отпуск. Не желая оставлять меня без присмотра, мама пригласила своего друга Найджела, харизматичного актера вест-индского происхождения, побыть у нас дома и присмотреть за мной. Сама того не зная, она запустила лису в курятник! Найджел был закоренелым холостяком лет сорока с хвостиком. Ему нравились красивые двадцатилетние девушки, поэтому он устраивал вечеринки у бассейна, собирая их вместе. С каким бы трудом мне это ни давалось, я старался сохранять хладнокровие рядом с женщинами в одном бикини, которые отдыхали на заднем дворе дома моих родителей.

Однажды ночью, когда я крепко спал у себя в комнате, я почувствовал, что кто-то скользнул ко мне в постель. Я открыл глаза и увидел, что это была одна из подружек Найджела – топлес. Когда она начала снимать с меня пижаму и спускаться вниз, я остановил ее. Я сказал, что у меня есть девушка.

Она ответила, что это не имеет значения.

Я возразил.

Она рассердилась и спросила: «Я тебе что, не нравлюсь?»

Я ответил «нет», но дело было не в этом.

Так в чем было дело?

Я не хотел изменять своей девушке.

Это была правда, но, кроме того, если у меня не возникало возможности добиться расположения девушки, я не испытывал возбуждения. Мне нравился ритуал обольщения. Мне нравилась погоня: разговоры, умственное возбуждение, накопление энергии, свечи, музыка. Я не хотел, чтобы все сразу, легко и просто, оказалось у моих ног.

Она была настойчива. Но я был еще настойчивее. Я вежливо попросил ее уйти.

Вернувшись из отпуска, мама и папа спросили меня, как прошла неделя. Конечно, я не собирался выдавать Найджела и разрушать мамины иллюзии относительно ее хорошего друга. Я просто ответил, что все прошло хорошо.

Мы с Пенелопой вскоре разбежались. Даже когда отношения двигались в романтическом направлении, мне казалось, что для начала нужно стать настоящими друзьями.

Так и произошло с Синтией, моей подругой из Средней школы Беверли, которая жила в Виндзор-Хиллз, черном районе неподалеку от Кловердейла. Когда я играл в походном оркестре, Синтия была чирлидершей.

Чернокожие ребята, учившиеся в нашей школе, демонстрировали сильную солидарность – мы все садились вместе в кафетерии, – но Синтия, как и я, умудрялась стать частью любой социальной группы. В какой-то момент она встречалась с белым квотербэком, что выводило белых девушек из себя. Она обладала свободным духом и яркой индивидуальностью. Все ее любили, особенно мама. Поскольку моя мать понимала наши взаимоотношения, Синтия была единственной из моих подруг, которой разрешалось оставаться у нас с ночевкой. Если мы с ней допоздна смотрели записанные на пленку эпизоды Saturday Night Live с Эдди Мёрфи, а она засыпала на диване, мама предлагала ей остаться – то есть она могла продолжить спать на диване, а не в моей спальне. Синтия тоже была впереди своего времени. В эпоху, когда девушки не были склонны приглашать парней на свидания, она не возражала против этого ни в малейшей степени. Также у нее была сильно развита духовная сторона.

Вскоре Синтия стала постоянной частью нашей жизни. Каждый раз, когда я приходил домой, она уже была там. Синтия даже думала, что Сай Кравиц был приятным человеком. У нее получилось установить гораздо более теплые отношения с моим отцом, чем у меня. Но это ни о чем говорит: с папой все ладили лучше, чем я. Страсть между нами кипела с самого первого дня. Теперь мы приблизились к той точке, когда они были готовы вылиться через край.