Читать книгу "Пусть правит любовь. Автобиография"

Кевин был не особо заинтересован в группе. Его больше волновали девушки. Но Трейси был не на шутку оскорблен. Как и я, он был предан группе. Впрочем, папе было наплевать на чувства Трейси. Но в этом и был весь папа, весь такой деловой. Он повторил свое главное убеждение: возможно, я стою усилий, но не группа.

У меня были смешанные чувства. Впервые в жизни отец поддержал меня – но за счет моих друзей. Они были мне как братья.

Я подумал бросить вызов отцу и сказать: «Нет, либо Wave, либо ничего». Но я чертовски хорошо знал, что такой подход ни к чему хорошему не приведет. Единственный способ получить доступ к деньгам – работать над собственным материалом. В конце концов, это был неплохой вариант, даже если он означал конец для Wave.

Ирония судьбы в том, что папа, который вечно был настроен против меня во многих отношениях, был первым, кто подтолкнул меня к сольной карьере. И это заставило меня задуматься о том, чтобы начать двигаться в новом направлении.

Я много думал о Дэвиде Боуи. Помимо музыкального гения он был еще и иконой моды, которая находила отклик в моем чувстве стиля. Меня заинтриговали его контрастные глаза – один карий, другой голубой. Именно из-за Боуи я решил обзавестись контактными линзами, меняющими цвет глаз. Я подумал, что небесно-голубой оттенок будет выглядеть круто. Я и не подозревал, что это решение, сугубо косметическое, будет иметь под собой огромное духовное значение.

Духовное видение

В поисках голубых контактных линз меня отвели к офтальмологу из Глендейла, который работал на студии Universal. Он фактически создал специальные контактные линзы, которые использовал главный герой фильма «Невероятный Халк». Его звали доктор Джозеф Симонетти. До его офиса в северной части долины Сан-Фернандо было далеко, но поездка того стоила. Доктор Симонетти, как я узнал, собственноручно раскрашивал контактные линзы. И я мог выбрать любой оттенок синего цвета.

Это было задолго до эпохи мягких линз. В то время контактные линзы были толстыми, словно бутылочные крышки. Но доктор Симонетти был мягким, добрым и терпеливым человеком, поэтому он помог мне приспособиться.

Во время визитов в его кабинет поднималась и тема Бога. Не помню как, но доктор Симонетти почувствовал, что я верующий. Когда я это подтвердил, он рассказал о группе по изучению Библии, которую создал сам. Было ли мне интересно? Еще как.

Я присоединился к ним и вскоре стал частью семьи Симонетти. Это были одни из самых теплых и заботливых людей, которых я когда-либо встречал. Сами уроки Библии проходили по средам в кабинете доктора Симонетти. Если я мог заплатить за взятый напрокат «Пинто», то приезжал к ним. Когда мне приходилось пользоваться общественным транспортом, я по два часа добирался на автобусе в Долину. Так или иначе, я проделывал этот путь. Настолько мне нравились наставления доктора Симонетти. Еще мне нравилось, насколько разнообразной была группа – от модных, молодых детей до пожилых консервативных дам. Офтальмолог с легкостью объяснял Библию. И он всегда был сосредоточен на любви.

Некоторые проповедники читают свои проповеди только для того, чтобы услышать себя. Они влюблены в звук собственного голоса и не могут удержаться от демонстрации своих знаний. Они любят спорить с другими проповедниками. Доктор Симонетти не относился ни к одному из этих типов. Он был проповедником в самом прямом смысле этого слова: доктор Симонетти страстно проповедовал Евангелие, но без тени притворства. Более того, он никогда ничего не просил, ни цента. Он возвращал Иисуса к жизни, что для меня является высшей формой проповеди.

Я отправился к доктору Симонетти из тщеславия – мне нужно было обзавестись этими голубыми глазами, которые я придумал для нового персонажа, которого я создал в своем воображении. Как только я привык к этому ощущению, мне понравился сам образ, но, по иронии судьбы, этот образ привел меня к обновлению своей духовной жизни.

Доктор Симонетти стал моим очередным отцом-наставником. Я так много о нем говорил, что мама из любопытства попросила меня пригласить его на ужин в Кловердейл. Они сразу поладили. Доктор Симонетти не навязывал ей свои духовные убеждения, а мама не навязывала ему свои убеждения из науки о человеческом разуме.

Отец, наоборот, начал подзадоривать доктора Симонетти. Папа говорил, что Библия полна бессмысленных историй. Моисей не разделял Красное море. Иисус не ходил по воде.

Доктор Симонетти не протестовал, он никогда не терял самообладания. Он просто сказал папе, что мы все имеем право на свои собственные интерпретации. В сомнении нет ничего плохого. Ведь без сомнения единственной настоящей веры не существует.

Ромео и Митци

Что в имени тебе моем?

С укреплением веры в Бога менялся и мой творческий образ. Собираясь выступать сольно, я хотел изобрести себя заново, вплоть до поиска нового имени. Имя «Ленни Кравиц» было не лучшим вариантом. Оно больше подходило для какого-нибудь бухгалтера, чем для рок-музыканта. Был один популярный фильм под названием «Ученичество Дадди Кравица», в котором Ричард Дрейфус играл ботаника-еврея. Кем я только не был, но точно не ботаником. Мне нужно было что-то посвежее.

Когда мной вдруг заинтересовались девушки, друзья начали называть меня Ромео. Я решил объединить имя Ромео с фамилией гитариста Адриана Белью, которым тогда восхищался. Он играл с Фрэнком Заппой и Боуи. Я превратил «Белью» в «Блу» и получил «Ромео Блу».

Это были имя и образ, которые, как мне казалось, хорошо подходили к гламуру начала восьмидесятых. Боуи. Принс. Мадонна. Ромео.

Еще один момент: покинув отчий дом, чтобы никогда больше туда не возвращаться, я ощутил необходимость в смене имени. Это стало частью моего пути с целью выяснить, кто я такой: на Манхэттене я был Ленни, в Бед-Стае меня называли Эдди, а в Санта-Монике, Болдуин-Висте и Беверли-Хиллз – снова Ленни (в обоих случаях с – ie на конце). И теперь я был готов проложить новый путь под именем Ромео Блу. Все внимание Ромео Блу было сосредоточено на выпуске демозаписи, которая помогла бы заполучить контракт с лейблом.

Я оказался на киностудии А&М на пересечении Ла-Брея-авеню и бульвара Сансет – места, очень важного для истории Голливуда. Когда-то она принадлежала Чарли Чаплину. Это место обладало мощной энергией и в итоге стало моим домом. Ночью я отсыпался на кушетках в комнатах отдыха, просыпаясь как раз перед приходом уборщиков. Я нравился всем, особенно секретарям и инженерам. Мне казалось, будто я живу на шоколадной фабрике Вилли Вонки. Это была страна Оз. Там я познакомился с Куинси Джонсом, Брюсом Сведьеном и Сержио Мендесом, а также с The Police и The Go-Go’s. Я познакомился практически со всеми артистами из послужного списка A&M.

Я работал в «Студии С» недалеко от приемной, самой маленькой и дешевой из всех доступных. Эта маленькая комната стала моей лабораторией. Я все еще экспериментировал со звуком, который все никак не складывался воедино. Там были только я и Дэн Доннелли. Он играл на барабанах, я – на гитаре, бас-гитаре и клавишных. Принс все еще занимал главное место в моем сознании, но я быстро придумывал оригинальный материал. Хоть он все еще и был в духе новой волны, но привлекал как минимум трех женщин из A&M, которые всегда расхваливали мой талант: Полетт Рэпп, личную ассистентку Джерри Мосса (M из A&M), Айрис Диллон и Карен Клэй из отдела по контролю качества.

Если я не был занят записью своих собственных композиций, то наблюдал за сессиями других музыкантов. Дэвид Лэсли с длинной светлой гривой походил на калифорнийского серфера, но пел, как черная госпел-дива. Он слышал, как я играл на гитаре на демосессии с Сиедой Гарретт, которая написала «Man in the Mirror» и спела «I Just Can’t Stop Loving You» с Майклом Джексоном. В то время мне было девятнадцать, а Дэвиду – тридцать шесть. Он исполнял “Good Times” с группой Chic и “We Are Family” с группой Sister Sledge. Он работал с Аретой, пел с Лютером Вандроссом, своим лучшим другом, и много лет гастролировал с Джеймсом Тейлором. Еще он написал «You Bring Me Joy» для Аниты Бейкер, одну из самых милых баллад в стиле R&B.

Дэвид узнал, что у меня нет определенного места жительства. Он не хотел, чтобы я болтался на улице, и великодушно предложил мне свой диван. Дэвид писал песни для всех – от Патти Лабелль до Бонни Райт. Он научился своему ремеслу и вдохновил меня на то же самое.

Дэвид считал мои песни достаточно хорошими для заключения сделки с лейблом. Он привел меня в Almo/Irving Music, одно из подразделений A&M, где я числился автором песен. Первый (и единственный) чек, который я получил авансом, был на пять тысяч долларов. Пять тысяч!

Как всегда, не изменяя привычкам, я побежал в Maxfield, магазин, который открыла для меня Ленни Штейнберг, и спустил все деньги на пальто макси от Едзи Ямамото и психоделический костюм Неру от Жан-Поля Готье. Я не просто так мечтал об этих нарядах, мне было интересно создавать свой образ Ромео Блу. Покупки пришлись очень кстати, потому что, когда Херб Альперт (которому принадлежит буква «A» в названии лейбла – A&M) нанял меня играть на басовом синтезаторе во время его выступления с песней «Soul Train», мой образ был готов.

В Almo/Irving мне выделили отдельный кабинет. Он был маленький, зато весь мой. Там был и письменный стол с телефоном, стул, пианино и стереосистема. Это был успех. Мне платили за написание песен. Я был профессионалом. У меня был круглосуточный доступ к стоянке. Я оставил имена друзей сотрудникам службы безопасности, чтобы они могли приходить потусоваться со мной по ночам. Мы курили травку и слушали музыку до утра. Это был сон наяву.

Тем временем Дэвид Лэсли был моим наставником. Он давал бесценные советы по написанию песен. Такие же, как его взгляды на шоу-бизнес. Пока я жил с ним, он регулярно созванивался с Лютером Вандроссом, когда тот возвращался в отель после шоу. Телефон был включен на громкую связь, и я слышал, как Лютер говорил о своем одиночестве. И неважно, что женщины по всему миру сходили по нему с ума. Он сказал Дэвиду: «Слушай, дамочки кричали: «Лютер! Лютер!» – а я все хотел крикнуть в ответ: «Где твой брат? Твой брат?»» Так печально, что в то время Лютер не мог быть самим собой. Прислушиваясь к Лютеру, я понимал, что все великолепие его певческого голоса уходит корнями в самые глубины его души.

1 апреля 1984 года мы с Дэвидом ехали в его пикапе по Голливудскому бульвару. По радио гремела «Billie Jean» Майкла Джексона. Однако песню прервал диджей со словами: «Соул-певец Марвин Гэй был застрелен в доме своих родителей в Мид-Сити, Лос-Анджелес. Согласно сообщениям, его отец, священнослужитель, был взят под стражу в качестве основного подозреваемого».

Я был уверен, что это какая-то дурацкая первоапрельская шутка, но оказалось, что это правда. Узнав позже о том, что Марвин Гэй-старший действительно был убийцей своего сына, я содрогнулся. Я знал не понаслышке о гневе отца и сына. Я понимал, как этот гнев может в итоге превратиться в эпизод насилия. Но такой исход выходил за рамки моего воображения.

Леди Т

Я не мог вечно жить за чужой счет, даже если это был такой великодушный человек, как Дэвид Лэсли. Я всегда двигался вперед. Ангелы появлялись из ниоткуда. Однажды я поднял глаза и увидел Тину Мари.

Как бы мне ни нравилось писать песни, мне не терпелось отправиться в путь и сыграть с настоящим артистом. Вот почему я пробовался на роль гитариста Тины Мари. Я не прошел прослушивание, но у нас с Тиной установилась связь, и, когда ее тур закончился, она пригласила меня в гости. Мы стали друзьями.

В то время мне было девятнадцать, а Тине, белой певице, подписавшей контракт с лейблом Motown Records, – двадцать семь. На обложке ее дебютного альбома, Wild and Peaceful, было изображено спокойное море и штормовое небо вместо фото самого артиста. Поскольку голос Тины звучал так, будто она черная, в Motown, нацеленном на черную аудиторию, не хотели показывать ее белое лицо. Рик Джеймс, который курировал Тину, спродюсировал пластинку, а также спел вместе с ней ее хит «I’m a Sucker for Your Love». Мне очень понравилось, как на том же альбоме она исполнила песню «Déjà Vu (I’ve Been Here Before)», написанную Риком. После того как ее фото появилось на обложке второго альбома под названием Lady T, легионы черных поклонников прозвали ее Vanilla Child. Вскоре она появилась на альбоме Рика Street Songs, исполнив с ним классический дуэт «Fire and Desire». Затем она потрясла всю индустрию, подав в суд на Motown за то, что лейбл нанес ущерб ее карьере, отказавшись выпускать новый материал. Своей знаковой победой Тина проложила путь для артистов, которые хотят покинуть свой лейбл, не оказывающий им никакой поддержки. Lady T, как было написано на номерном знаке ее розового кабриолета T-Bird 1957 года выпуска, была воином.

Суперхитом Тины был «Square Biz», а главной чертой ее характера была откровенность. Она рассказала, как ей было стыдно, когда в возрасте восьми лет родители, заметив музыкальный талант Тины, водили ее по прослушиваниям. Она чувствовала себя обезьяной на сцене. Будучи подростком, Тина проводила время среди бандитов в неблагополучной части Вениса, штат Калифорния. И все же Тина была полна любви: ее любили музыканты, поклонники и все, кто попадался ей на пути.

Тина пускала меня за руль ее T-Bird, а сама, сидя на пассажирском сиденье, пела и сочиняла песни прямо на ходу. В то время она жила с сестрой Рика Джеймса, Пенни. Я прожил с ними несколько месяцев. Это был прекрасный эпизод моей жизни. Они обе заботились обо мне и безоговорочно любили. Тина брала меня на свои сессии звукозаписи. Они с Пенни возили меня к Рику домой, где он кормил нас восхитительной едой собственного приготовления. Еще мне удалось увидеть Рика в студии. Тина и Рик были провидцами, которые сами занимались своим творчеством. Мне выпала честь стать свидетелем того, как настоящие артисты руководят всей студийной работой. Это был огромный урок для меня.

Тина также привела меня на первый в моей жизни концерт группы Maze в амфитеатре Universal, который напоминал встречу родственников в лице всей черной Америки. Когда Фрэнки Беверли, вокалистка группы, начала исполнять «Happy Feelings» и «We Are One», между группой и поклонниками установилась мистическая связь. Мы стали одним целым.

Тина была мне как старшая сестра, человек, который постоянно уверял меня, что, хоть я еще и не обрел свой голос, я это обязательно сделаю. Тина обладала таким духом, из-за которого в моих глазах она выглядела скорее как черная женщина. Мама полюбила ее с первой встречи в Кловердейле. Когда мы вошли в дом, мама танцевала в одиночестве под «Sexual Healing» Марвина Гэя. Это все, что нужно было увидеть Тине. Она знала маму по сериалу «Джефферсоны», а мама слышала ее записи.

Папа тоже был поклонником Тины. Она была тем редким человеком, который смог растопить лед между мной и отцом. Во время вечеринок в Кловердейле Тина любила жарить курицу в нашей кирпичной печи. Она стала членом семьи, снискав расположение Альберта и Бесси, которые относились к ней как к своей внучке.

Влияние Тины помогло мне вывести игру на новый уровень. Мои демозаписи становились все лучше. На самом деле демо, сделанные в A&M, наконец-то добрались до человека, который смог предложить мне сделку. Майлз Коупленд управлял I. R. S. Records. Он был братом барабанщика The Police Стюарта Коупленда и влиятельным руководителем в индустрии. Ему до такой степени нравилась моя музыка, что он был готов сесть и обсудить детали.

Какими бы ни были мои проблемы с отцом, я знал, что нуждаюсь в совете, поэтому я попросил его присоединиться. Сая Кравица было сложно провести. От его внимания ничего не могло ускользнуть. Майлз был в восторге от моего материала. В нем он слышал новую волну R&B. Все, что мне было нужно, – это продюсер. Я не был в этом уверен. Мне нужна была сделка, а не продюсер, но я решил промолчать. Майлз хотел, чтобы меня продюсировал Мартин Рашент, человек, который стоит за крупными хитами групп The Human League и The Go-Go’s.

Казалось, что тут и думать не о чем, но мой дух говорил, что это неправильно. Сам не знаю почему. Я тогда жил в «Пинто», а кто, находясь в таком положении, не согласится на подобную сделку? Помогло то, что у моего отца появились серьезные деловые возражения против того, что предлагал Майлз: – ему не нравились условия. Он был настолько крут, что Майлз даже растерялся, и от этого было даже немного неловко. Поскольку в мой альбом должны были войти только оригинальные песни моего сочинения, папа настоял, чтобы за мной сохранились права на их публикацию. Он объяснил, что если запись выстрелит, она будет приносить доход своим создателям. Позиция отца была ясна: всегда держаться за то, что я выпускаю.

Коупленд отказался, и сделка сорвалась. Не могу сказать, что я расстроился. Я боялся, что сторонний продюсер может неправильно поступить с моей музыкой. Еще я понял, что папа был прав. Когда вы пишете песню, права на ее публикацию принадлежат вам. Зачем их кому-то отдавать? И все же десятки артистов, взволнованные самой идеей заключения контракта, поступают именно так. В этот момент звукозаписывающие лейблы навариваются на их уязвимости. К счастью, в этот момент папа меня защитил.

Это означало, что я все еще был свободен, все еще искал свой звук, голос, свой контракт.

Мама поддержала мои поиски. Но ей от этого всего не становилось легче. Она твердо решила, что я поеду учиться в Говард, ее альма-матер. Она стала первым человеком в своей семье, кто окончил колледж. Дедушка Альберт говорил то же самое: посмотри, чем пожертвовали черные люди, чтобы ребенок вроде тебя смог вырваться вперед. Эти идеи исходили от двух людей, которые сформировали мой характер и мои нравственные принципы. Для них образование было буквально всем. Мама закончила аспирантуру за границей. Дедушка посвятил всю свою жизнь учебе. Тот факт, что я не собирался продолжать формальное образование, причинял им боль. Жаль, что я не мог избавить их от этой боли, но я никогда не менял своей цели – либо музыка, либо ничего.

Крах сделки с I. R. S. не сбил меня с пути. Я все еще твердо стоял на ногах и все еще был убежден, что это всего лишь вопрос времени. Кроме того, в меня верили люди. Одним из них был Кеннеди Горди, который однажды позвонил и сказал, что написал стопроцентный хит, который идеально подошел бы к моему стилю. Я был обязан услышать его прямо сейчас.

Я был в Кловердейле, навещал маму, когда пришел Кеннеди с драм-машиной LinnDrum, синтезатором и усилителем. Он играл и пел песню «Somebody’s Watching Me». Она мне понравилась, это действительно хорошая композиция, но казалось, что она не совсем мне подходит. Он попросил меня все обдумать. Кеннеди был сыном Берри Горди. Берри сам создавал звезд. Берри мог заключить сделку с любым музыкантом. Motown входил в высшую лигу. Неужели я был настолько глуп, чтобы отказаться?

Несколько недель спустя Кеннеди записал песню сам под именем Rockwell. Берри Горди, человек, который подписал, спродюсировал и разрушил Jackson 5, заставил Майкла Джексона спеть в припеве, и «Somebody’s Watching Me» стала международным хитом.

Я немного удивлен, от чего мне пришлось отказался в то время, когда я был полон решимости добиться успеха. Почему я так сделал? О чем я только думал? Я не думал. Я реагировал. Моя интуиция просто говорила «нет».

Со временем у меня появлялось все больше возможностей, и я продолжал отказываться от песен, на которых буквально было написано слово «успех». Не высокомерие заставляло меня упускать эти возможности. Я не шел на поводу у своего эго. Скорее наоборот. Я никогда не забывал одно из любимых маминых наставлений: не стоит заниматься самовосхвалением.

Нет, просто открывавшиеся передо мной до того момента возможности не позволяли мне быть самим собой. Я всегда знал, что если я не смогу выразить свою музыкальную душу, то не буду стоить и ломаного гроша.

Lipton и любовь

После переезда в Калифорнию девятью годами ранее моя семья продолжала регулярно летать в Нью-Йорк. Теперь я начал делать это в одиночку. Практически каждый месяц я ездил в LAX и покупал билет до JFK на рейс бюджетных авиалиний People Express за 99 долларов. На деньги, которые я умудрялся скопить на подработках и записях в студии, я болтался туда-сюда, как будто это был автобус, а не самолет.

В Нью-Йорке я вернулся в Бруклин, где остался дом бабушки и дедушки на пересечении Труп-авеню и Косцюшко-стрит. Там всегда была для меня комната. На Манхэттене я останавливался у Бернштейнов (моего приятеля Адама и его отца, промоутера Сида Бернштейна) в их роскошном доме на Парк-авеню, 1000. Однако, не желая злоупотреблять их гостеприимством, я двигался дальше. Когда никто из моих старых приятелей в Верхнем Ист-Сайде не имел возможности пустить меня переночевать в квартире их родителей, я спал на полу лофтов, принадлежавших моим друзьям из Ист-Виллидж. Я был повсюду сразу.

В Нью-Джерси я оказался из-за Тиши Кэмпбелл. Мы поддерживали связь со времен мюзикла «Меня никто не знает», и я не мог дождаться нашей новой встречи. Она была на пару лет младше меня, но уже была профессионалом – неотразимой девушкой, которая умела играть, петь и танцевать с уверенностью человека вдвое старше ее. Я был влюблен в ее голос. Я видел в Тише певицу, и мне хотелось писать и продюсировать для нее песни.

Притяжение между нами было настолько велико, что через несколько недель я оказался у них дома в Ист-Ориндж, недалеко от Ньюарка, города, где она выросла. Места там было немного. В доме жили мама Тиши, певица Мона Рей, ее тетя Шэрон, сын Шэрон Эдди и три брата Тиши – Тэй, Джермейн и Стэнли. Вся семья тепло приняла меня, хотя ее мать не хотела, чтобы я спал в одной комнате с ее дочерью. Но поскольку у Моны Рей были концерты, она уходила по вечерам, давая нам время проскользнуть в спальню и повеселиться. Когда приходило время ложиться спать, вместо «Иди в кровать, Ленни» тетя Шэрон язвительно говорила: «Иди на пол». Моей кроватью был ледяной деревянный пол.

Несколько раз мы с Тишей ходили в ночной клуб Mr. G’s, где Мона Рэй собирала своих зрителей. Эта женщина умела петь. Когда она исполняла «God Bless the Child» Билли Холидей, я подумал о маме. Это была ее любимая песня и одна из ее мантр: «Боже, благослови ребенка, у которого есть только он сам». Выступление становилось еще душевнее, когда Мона Рей звала Тишу спеть дуэтом.

Мона свела Тишу с Реджи Лукасом, продюсером из Джерси, который работал с Мадонной. Мои представления о том, в каком направлении ей следует двигаться, выглядели иначе. Я видел в ней скорее Уитни, чем Мадонну. Но Мона была довольна тем, как обстоят дела. Зачем Тише меня слушать, когда у нее за спиной стоит профессиональный продюсер с готовыми хитами? У меня и счета-то такого не было.

Несмотря на наши разногласия, мне нравилось жить в Ист-Оранже. В доме Тиши шла бурная жизнь. Люди постоянно приходили и уходили, днем и ночью. Это было весело. Временами в доме почти не было еды. Братья Тиши сражались за последние два куска болонской колбасы. Нам приходилось импровизировать. Мы открывали шкаф, брали коробку макарон с сыром Kraft и бросали туда пакетики с приправами из коробки с луковым супом Lipton. Так мы и питались, и на самом деле это было вкусно. Мы с Тишей питались «липтоном» и любовью.

Как и я, Тиша мечтала жить творческой жизнью. Она была свободной душой с прекрасным сердцем. Просто чтобы быть рядом с ней и ее семьей, я отважился на долгий путь из Нью-Йорка с использованием метро, скоростного поезда до Джерси и троллейбуса до Ист-Оранджа.

Один инцидент выбил меня из колеи. По дороге домой из города я уже собирался бросить жетон, чтобы сесть на скоростной поезд, как вдруг понял, что мои карманы пусты. Ничего страшного. Я решил просто перепрыгнуть через турникет. В этом не было ничего сложного, и я приземлился на обе ноги. И тут кто-то схватил меня за шею. Я обернулся. Это был полицейский, и у него для меня было только одно слово: «Попался». Он поймал меня с поличным на той самой неделе, когда местный мэр устраивал показательную расправу над уклонистами от оплаты проезда.

Я тут же оказался в автозаке, прикованный наручниками к наркоману, который только что наложил в штаны. Я чуть не задохнулся от вони. Машина двигалась медленно. Вонь становилась все сильнее. Дорога до управления заняла целую вечность. Оформление заняло еще два часа. Я попросил сделать звонок. Человек, которому мне нужно было позвонить, был именно тем, кому я не хотел звонить, – моим отцом. Я знал, что у него есть нужные связи, но понимал, что мне придется признать свое поражение. Мне придется не только сказать, что я в тюрьме, но и объяснить, почему.

Тем не менее я сделал то, что должен был сделать. Я позвонил папе, и, к моему большому удивлению, он был спокоен. Никаких лекций, упреков, никаких криков. Он позвонил своему другу Барри Слотнику, уважаемому адвокату по уголовным делам, известному тем, что успешно защищал боссов мафии. Интересно, случайно не дядя Винни познакомил его со Слотником?

Как бы то ни было, Слотник со всем справился. Через час адвокат вызволил меня, заплатив небольшой штраф.

Спасибо, мистер Слотник.

Спасибо, папа.

Была только одна загвоздка: пока я был под стражей, компьютерная система тюрьмы вышла из строя. Это означало, что они никак не смогут меня отпустить. Мне пришлось провести ночь в этой консервной банке.

У меня такое чувство, что папина готовность помочь на самом деле приносила ему удовлетворение. У него получилось показать мне, мятежному сыну, свою власть. Он мог дергать за ниточки и вытаскивать меня из передряг. Как бы сильно я ни обижался на него, он все равно был мне нужен. Мне было необходимо, чтобы он подтолкнул меня стать сольным артистом и чтобы он не позволил мне продать права на свои песни. Мне не хотелось признаваться в этом, но я нуждался в нем.

Оказавшись на улице, я достал немного денег, заплатил за проезд и наконец добрался до Ист-Оранджа. Мы с Тишей прожили вместе несколько месяцев. Затем она получила работу в Англии – роль одной из трех певиц, как из группы Supremes, в киноадаптации «Магазинчика ужасов». Позже она сыграла главную роль в фильме Спайка Ли «Школьные годы чудесные». Ее карьера шла своим чередом, но в том направлении, которое уводило ее от меня. Мы оставались близки, но свет любви угас, и вскоре мы расстались.

В городе становилось все мрачнее. Несмотря на большое количество друзей, у меня были проблемы с ночлегом. Я целыми днями и ночами ездил на метро из Бронкса в Нижний Манхэттен. Деньги были на исходе, приближалась зима, и мне нужно было шевелиться.

Одним серым зимним днем 1983 года я понял, что не люблю этот город. Я шатался от одного временного пристанища к другому. С Гудзона дул сильный холодный ветер. На мне были обычные джинсы, джинсовая куртка и рваный шарф, и даже в январский снег я все еще носил сандалии с белыми гольфами. Я не брился уже несколько недель – никогда не был большим любителем бритья, – а волосы были уложены в шерстяную шапочку, которая была мне велика. Когда пошел снег, мне приснилось багамское солнце. Я воспользовался добротой своих друзей и должен был обдумать свой следующий шаг. По сути, я был бездомным. Но в этом не было ничего нового – кочевой образ жизни был для меня не нов, – и я не волновался. Возможно, это все из-за осознания, что родители не позволят мне умереть с голоду. У меня ничего не было, но я жил в мире изобилия. Моя работа заключалась в том, чтобы следить за музыкой.

Вот почему я шел по Сорок восьмой улице к музыкальным магазинам. И неважно, что снегопад становился все сильнее. Неважно, что мои ноги промокли, а пронизывающий холодный ветер заморозил мое лицо. Как только я войду в магазин Мэнни, где папа купил мне мою первую гитару, я окажусь дома. Многие из старых продавцов знали меня с семилетнего возраста, когда я просил у них разрешения потрогать каждую гитару и постучать в каждый барабан. Теперь я шел по улице, останавливаясь у всех магазинов, сначала у Мэнни, а потом у Сэма Эша.

Я рассматривал сложный синтезатор Voyetra-8, когда ко мне подошел какой-то чувак и сказал: «Не покупай его». Он объяснил, что этот синтезатор не поддерживает стандарт MIDI. Чуть позже он рассказал, что MIDI означает Musical Instrument Digital Interface – цифровой интерфейс музыкальных инструментов. «За MIDI – будущее», – сказал он. Этот стандарт позволяет с молниеносной скоростью передавать цифровые сигналы, чтобы наслаивать или разделять звуки через множество каналов и портов. По сути, благодаря MIDI различные системы могут общаться друг с другом.

Я спросил, не играет ли он в группе. Парень ответил, что да, играет, в The Michael Zager Band. Я знал их диско-хит «Let’s All Chant». Оказалось, что он сам написал эту песню и исполнил на пластинке вокальные партии. Парень назвал свое имя – Элвин Филдс. Я представился как Ромео Блу. Он посмотрел на мои промокшие сандалии, немного подумал и спросил, не тот ли я парень в длинном пальто, который играл на басовом синтезаторе у Херба Альберта на Soul Train. Я расплылся в улыбке. Да, это был я!

Почувствовав, что мне, возможно, негде жить, Элвин спросил, есть ли у меня крыша над головой, и пригласил меня переночевать у него дома, на Западной 94-й улице, 111. Он жил в крошечной однокомнатной квартире, в которой был огромный широкоэкранный телевизор, а также батарея клавишных, драм-машин и секвенсоров. Конечно, у него была полноценная MIDI-система.

Через несколько минут мы приступили к работе. Мы играли часами. В какой-то момент, после того как Элвин показал мне тонкости работы этой системы, он рассказал, как ему довелось продюсировать Сисси Хьюстон, когда ее дочь Уитни стояла на ящике из-под молочных бутылок и пела. На книжной полке я заметил выпуск журнала Playbill начала 1970-х годов, на обложке которого была оригинальная бродвейская постановка «Меня никто не знает». Я сказал, что участвовал в постановке его возрождения. Он спросил, знаю ли я Тишу Кэмпбелл. Ты что, издеваешься?

Безумный маленький мир.

Я спросил у Элвина разрешения воспользоваться его телефоном. Затем позвонил Тише и сказал: «Рядом со мной сейчас кое-кто, кто хотел бы с тобой поговорить». Я передал Элвину трубку и услышал, как Тиша кричит: «Элвин!» Было забавно слушать, как они общаются спустя столько лет. Когда Элвин повесил трубку, я сказал: «Почему бы нам не написать для нее песню? Я правда верю в ее голос. Может быть, у нас получится свести несколько мелодий, которые помогут ей заполучить контракт». Сотрудничество с Реджи Лукасом так и не принесло результатов, но я знал, что у Тиши есть талант.