Читать книгу "Унесённые ветром"

Когда обитатель Юга брал на себя труд уложить дорожный сундук и пуститься в путь за двадцать миль, визит редко длился меньше месяца, а чаще затягивался на куда более долгий срок. Южане ездили в гости тем же пылом, с каким принимали гостей у себя, и никого не удивляло, если родственники, нагрянувшие на Рождество, оставались в доме до самого июля. Случалось, что молодожены, начав традиционный объезд родни после свадьбы, задерживались в каком-нибудь гостеприимном поместье до появления на свет второго ребенка. Нередко престарелые дядья или тетки, заглянув на воскресный обед, оставались в семье на долгие годы – до тех самых пор, пока их не провожали в последний путь. Гости никогда не были в тягость: дома строились просторными, слуг было в избытке, а прокормить несколько лишних ртов в этом краю изобилия не составляло никакого труда. Путешествовали все – от новобрачных до молодых матерей, желавших показать младенцев родне; от выздоравливающих и осиротевших до юных девиц, которых родители стремились уберечь от безрассудного брака или, напротив, надеялись выгодно пристроить под присмотром столичных тетушек. Гости привносили в размеренный южный быт оживление и новизну, и двери перед ними всегда были распахнуты настежь.

Потому и Скарлетт, отправляясь в Атланту, не имела ни малейшего представления о том, как долго там пробудет. Окажись эта поездка столь же скучной, как вояж в Саванну или Чарлстон, она вернулась бы домой уже через месяц. Но стоило ей переступить порог, как тетя Питти и Мелани развернули целую кампанию, стремясь убедить ее остаться навсегда.

В ход шли любые доводы. Они уверяли, что любят ее и не мыслят жизни без нее. Твердили, что в огромном доме им одиноко и страшно по ночам, а ее отвага придает им сил. Убеждали, что ее красота и само присутствие облегчают их общую скорбь. Теперь, когда Чарльза не стало, ее место и место его сына – подле законной родни. В конце концов, согласно завещанию покойного мужа, ей теперь принадлежала половина этого самого дома. И, разумеется, Конфедерация остро нуждалась в каждой паре рук – для шитья, вязания, изготовления бинтов и заботы о раненых.

Дядя Чарльза, Генри Гамильтон, закоренелый холостяк, обитавший в отеле «Атланта» подле вокзала, также завел с ней серьезный разговор. Дядя Генри был невысоким, пузатым и вспыльчивым стариком с румяным лицом и гривой седых волос; он совершенно не выносил женских слабостей и манерности. Именно по этой причине он почти не общался со своей сестрой, мисс Питтипэт. Будучи полными противоположностями по складу характера с самого детства, они окончательно разошлись во взглядах, когда Генри возмутился тем, как сестра воспитала Чарльза, превратив, по его словам, сына солдата в сущего размазню.

Много лет назад он нанес ей столь глубокое оскорбление, что с тех пор мисс Питти поминала брата не иначе как благоговейным шепотом, с такой опаской, что незнакомец мог бы принять почтенного старого адвоката за закоренелого злодея. Причиной раздора послужило желание Питти изъять пятьсот долларов из своего капитала, которым распоряжался Генри, дабы вложить их в некую призрачную золотую жилу. Брат наотрез отказал ей, в сердцах бросив, что у нее ума не больше, чем у майского жука, и что его начинает подташнивать уже через пять минут общения с ней. С той поры она виделась с ним лишь по делу лишь раз в месяц, когда дядя Питер отвозил ее в контору за деньгами на хозяйство. После этих кратких свиданий Питти неизменно проводила остаток дня в постели, спасаясь слезами и нюхательной солью. Мелани и Чарльз не раз предлагали избавить ее от этого бремени, но Питти всякий раз упрямо поджимала свои по-детски пухлые губы и отказывалась. Генри – ее крест, и она обязана нести его до конца. Глядя на это, племянники могли лишь догадываться, что в глубине души тетушка находит тайное удовольствие в этом ежемесячном потрясении – единственном ярком событии в ее защищенной от всех бурь жизни.

Дядя Генри сразу проникся симпатией к Скарлетт, разглядев в ней, за всей шелухой девичьего кокетства, крупицы истинного здравомыслия. Как опекун наследства Чарльза, он открыл Скарлетт, что она теперь весьма состоятельная дама: муж оставил ей не только долю в доме тетушки, но и земли, и городскую недвижимость. Лавки и склады у железной дороги, входившие в наследство, с началом войны взлетели в цене троекратно. Именно тогда, знакомя ее с делами, дядя Генри и настоял на ее переезде в Атланту на постоянное жительство.

– Когда Уэйд Хэмптон возмужает, он станет богатым человеком, – рассуждал он. – С нынешним ростом Атланты через двадцать лет его состояние подорожает вдесятеро, и будет правильно, если мальчик вырастет там, где лежат его интересы, чтобы научиться править своим имуществом – да и наследством Питти и Мелани тоже. В его руках сойдется всё мужское имя Гамильтонов, ибо я не вечен.

Дядя Питер и вовсе принимал ее приезд как нечто само собой разумеющееся. Для него было немыслимо, чтобы единственный сын Чарльза воспитывался вдали от его неусыпного надзора. Скарлетт лишь загадочно улыбалась на все эти уговоры, не давая твердых обещаний: ей не хотелось связывать себя узами, пока она не поймет, по душе ли ей Атланта и постоянное соседство с родней мужа. Она понимала, что прежде придется склонить на свою сторону Джеральда и Эллен. К тому же стоило ей покинуть Тару, как ее захлестнула щемящая тоска по родным красным полям, нежной зелени хлопка и сладостному покою сумерек. Впервые она смутно ощутила правоту Джеральда: любовь к своей земле действительно была у нее в крови.

Пока же она изящно уходила от прямых ответов, постепенно вживаясь в быт краснокирпичного дома в тихом конце Пичтри-стрит. Живя бок о бок с близкими Чарльза, видя обстановку, в которой он рос, Скарлетт начала яснее понимать того юношу, что столь стремительно сделал ее женой, вдовой и матерью. Теперь было очевидно, почему он был так наивен и склонен к идеализму. Даже если в нем и дремали черты отца – сурового и вспыльчивого воина, – они были безжалостно стерты той изнеженной женской атмосферой, в которой протекало его детство. Он боготворил тетю Питти и был близок с Мелани так, как бывают близки лишь самые преданные братья, а найти женщин более мягких и оторванных от земных забот было невозможно.

Тетю Питтипэт шестьдесят лет назад нарекли Сарой Джейн Гамильтон, но с того самого дня, когда обожавший ее отец дал ей ласковое прозвище за ее легкую, семенящую походку, никто более не звал ее иначе. Годы, минувшие с того второго крещения, изменили ее до неузнаваемости, сделав это имя почти комичным. От той стремительной девочки остались лишь крохотные ступни, совершенно не соответствовавшие ее нынешнему весу, да привычка щебетать без умолку и без всякой цели. Теперь она была дородной, румяной, седовласой и вечно задыхалась из-за слишком тугого корсета. Крошечные ножки, которые она упрямо втискивала в тесные башмачки, не позволяли ей пройти и квартала. Сердце ее замирало от малейшего волнения, и Питти беззастенчиво пользовалась этим, лишаясь чувств по любому удобному поводу. Все знали, что ее обмороки – по большей части лишь дамская уловка, но любили ее слишком сильно, чтобы обличать во лжи. Ее баловали как дитя и не принимали всерьез – все, за исключением сурового брата Генри.

Превыше всех благ, даже превыше радостей обильного стола, она ценила сплетни и могла часами толковать о чужих делах – неизменно добродушно и без тени злобы. Она обладала удивительной способностью путать имена, даты и места, нередко приписывая героям одной городской истории подвиги других, но это никого не смущало: никто не был столь наивен, чтобы полагаться на ее слова. Друзья и близкие по молчаливому уговору оберегали ее покой, не допуская до ее слуха ничего по-настоящему шокирующего или скандального – ее стародевичью чистоту хранили как святыню, видя в ней избалованного, укрытого от жизненных невзгод ребенка.

Во многом Мелани походила на свою тетушку. Ей были свойственны та же робость, те же внезапные вспышки румянца и та же скромность, однако при этом в ней жил и здравый смысл – «да, конечно, на свой лад», – невольно признавала в глубине души Скарлетт. Как и тетя Питти, Мелани несла на своем лице выражение ребенка, никогда не знавшего ничего, кроме простоты, доброты, правды и любви; ребенка, который никогда не сталкивался с жестокостью или злом и, встреть он их на своем пути, просто не сумел бы распознать. Именно потому, что она всегда пребывала в счастливом расположении духа, ей хотелось, чтобы и все окружающие были счастливы или хотя бы довольны собой. Ради этого она неизменно старалась разглядеть в каждом его лучшие стороны и обязательно находила доброе слово именно об этом. Не было среди слуг такого тупицы, в котором она не обнаружила бы хоть какого-нибудь искупающего достоинства – будь то преданность или добросердечие; не было среди девушек такой дурнушки или злой особы, в которой она не сумела бы подметить изящество фигуры или благородство характера; не нашлось бы мужчины настолько пустого или скучного, на которого она не смотрела бы сквозь призму его скрытых возможностей, а не серой действительности.

Благодаря этой особенности, исходившей искренне и без малейшего усилия из ее щедрого сердца, к ней тянулись буквально все: потому что кто устоит перед чарами человека, который находит в тебе те достоинства, о которых ты сам в себе даже не подозревал? У нее было больше подруг, чем у кого бы то ни было в городе, и друзей-мужчин тоже водилось немало, хотя настоящих поклонников было немного: Мелани явно не хватало той воли и того эгоизма, которые так помогают пленять мужские сердца.

То, что делала Мелани, в сущности, являлось именно тем, чему учили всех южных барышень: заставлять окружающих мужчин чувствовать себя непринужденно и быть довольными собой. Именно этот счастливый женский заговор делал южное общество таким приятным. Женщины знали: там, где мужчины довольны, не встречают возражений и могут спокойно пребывать в уверенности, что их самолюбие не будет уколото булавкой, – там и женщинам жить будет легко и приятно. И потому от колыбели до могилы женщины старались делать мужчин довольными собой, а те в ответ щедро платили за это галантностью и поклонением. В сущности, мужчины охотно отдавали дамам весь мир – за исключением ума, которого никак не желали за ними признавать.

Скарлетт пользовалась теми же чарами, что и Мелани, только делала это с холодным расчетом и мастерством, доведенным почти до совершенства. Разница между двумя девушками заключалась в том, что Мелани говорила ласковые и льстивые слова из искреннего желания доставить людям радость хотя бы на миг, а Скарлетт – исключительно ради достижения собственных целей.

От двух тех женщин, которых он любил больше всего, Чарльз не получил ни малейшей закалки и не узнал ничего ни о суровости жизни, ни о ее истинной реальности; дом, в котором он вырос, был мягким, словно птичье гнездо. По сравнению с Тарой это жилище казалось поразительно тихим и старомодным, и Скарлетт чувствовала, что ему просто вопиюще не хватает мужских запахов бренди, табака и макассарового масла, хриплых голосов и случайных крепких ругательств, присутствия ружей, бакенбард, седел, уздечек и собак под ногами. Ей не хватало звуков вечных перебранок, которые в Таре слышались постоянно, стоило Эллен только отвернуться: Мамушка бранилась с Порком, Роза и Тина ссорились между собой, она сама яростно пререкалась со Сьюлин, а Джеральд громогласно выкрикивал угрозы. Ничего удивительного, что Чарльз вырос таким размазней в обстановке подобного рода. Здесь никогда не случалось настоящего волнения, голоса не повышались, все мягко уступали чужому мнению, и, в конечном счете, верх всегда брал седой черный автократ на кухне. Скарлетт, надеявшаяся, что, вырвавшись из-под надзора Мамушки, получит больше свободы, с горечью убедилась: представления дяди Питера о том, что подобает даме, а тем более вдове мистера Чарльза, были даже строже, чем у ее старой няньки.

И всё же именно в этом доме Скарлетт вновь начала становиться самой собой, и не успела она в полной мере осознать это, как к ней возвращалась прежняя жизнерадостность. Ей было всего семнадцать, она обладала прекрасным здоровьем и неистощимой жизненной силой, а родственники Чарльза делали всё возможное, чтобы ей было хорошо. Если им и не удавалось добиться этого в полной мере, то вовсе не по их вине, ведь никто не мог вырвать из ее сердца ту боль, которая вспыхивала всякий раз, когда произносили имя Эшли. А Мелани произносила его так часто! Но Мелани и Питти без устали придумывали всё новые способы смягчить скорбь, под тяжестью которой, как им казалось, она медленно гибнет. Они отодвигали собственную печаль в сторону только для того, чтобы отвлечь гостью. Они хлопотали, следя за тем, чтобы она хорошо ела, вовремя ложилась отдыхать после обеда, ездила в экипаже на прогулки. Они не только без меры восхищались ею – ее живостью, фигурой, изящными руками и ногами, белой кожей, – но и повторяли всё это бесконечно, лаская, обнимая и целуя ее, чтобы лишний раз подчеркнуть свою безграничную любовь.

Сами ласки ее не радовали, но комплименты она принимала с нескрываемым наслаждением. В Таре ей никто никогда не говорил столько приятных вещей. Напротив, Мамушка всю жизнь только и делала, что старалась искоренить ее тщеславие. Маленький Уэйд перестал быть для нее обузой, потому что все население дома – как белое, так и черное, а вместе с ним и соседи, просто обожали его, и между всеми шла непрерывная борьба за право именно сегодня держать его на коленях. Особенно боготворила его Мелани. Даже в самые отчаянные минуты его крика Мелани находила его восхитительным и не уставала повторять это, приговаривая:

– Ах ты мой драгоценный, мой милый! Как жаль, что ты не мой!

Порой Скарлетт с трудом удавалось скрывать свои истинные чувства, потому что тетю Питти она по-прежнему считала глупейшей из старух, а ее путаные мысли и бесплотные томления раздражали ее до крайней степени. Мелани же она не любила всё сильнее – ревнивой нелюбовью, росшей с каждым днем; иной раз ей приходилось поспешно выходить из комнаты, когда Мелани, сияя от гордости, принималась говорить об Эшли или читать вслух его письма. Но, если не считать этого, жизнь текла настолько счастливо, насколько вообще могла течь при данных обстоятельствах. Атланта оказалась куда интереснее Саванны, Чарлстона и Тары, предлагая так много новых, странных, порожденных войной занятий, что у нее оставалось совсем мало времени на тягостные раздумья и уныние. Но иногда, когда она гасила свечу и зарывалась лицом в подушку, она всё-таки вздыхала и думала: «Если бы только Эшли не был женат! Если бы только мне не приходилось ходить в этот проклятый госпиталь! О, если бы у меня хотя бы были поклонники!»

Уход за ранеными она возненавидела с первого же дня, но отделаться от этой обязанности не могла: она числилась сразу в комитетах и миссис Мид, и миссис Мерривезер. Это означало четыре утра в неделю в душном, зловонном госпитале – с волосами, убранными под полотенце, и в тяжелом переднике от шеи до пят. Каждая замужняя женщина Атланты – и молодая, и старая – самоотверженно ухаживала за ранеными, и делала это с таким рвением, которое Скарлетт казалось почти фанатизмом. Все принимали как нечто само собой разумеющееся, что и она одержима тем же патриотическим жаром, и были бы несказанно поражены, узнай, сколь мало война ее занимает на самом деле. Кроме постоянной муки от мысли, что Эшли могут убить, война не интересовала ее ничуть, а госпитальная служба была для нее просто тем, от чего она не сумела вовремя отделаться.

Ничего романтического в этой работе не было. Для нее это означало лишь стоны, бред, смерть и тошнотворные запахи. Госпитали были полны грязных, обросших, вшивых мужчин, от которых отвратительно пахло, а на их телах зияли такие раны, что от одного их вида порядочному христианину могло сделаться дурно. В палатах стоял запах гангрены – этот сладковато-приторный аромат ударял в ноздри задолго до дверей, лип к волосам и рукам, а потом преследовал в кошмарных снах. Мухи, комары и мошкара гудящими тучами висели над койками, доводя раненых до бессильных всхлипываний вперемежку с бранью; а Скарлетт, сама расчесывая до крови комариные укусы, монотонно размахивала пальмовым веером до ломоты в плечах и втайне желала, чтобы все эти люди просто поскорее умерли.

Мелани же, самое робкое и скромное существо из всех женщин, напротив, как будто вовсе не замечала ни запахов, ни страшных ран, ни наготы, и это крайне удивляло Скарлетт. Иногда, помогая доктору Миду – подавая тазики и инструменты, пока тот вырезал загнившую плоть, – Мелани становилась смертельно бледной. А однажды, после такой операции, Скарлетт застала ее в бельевой, где ту тихо рвало в полотенце. Но пока раненые могли ее видеть, она оставалась кроткой, сострадательной и бодрой, и мужчины в госпиталях называли ее не иначе как ангелом милосердия. Скарлетт тоже хотелось бы носить подобное звание, но для этого пришлось бы прикасаться к мужчинам, кишащим вшами, запускать пальцы в горло бесчувственным больным, чтобы проверить, не захлебываются ли они проглоченным жевательным табаком, перевязывать культи и выковыривать личинок из гниющей плоти. Нет, уход за ранеными – это не для нее!

Возможно, всё это было бы терпимее, если бы ей позволяли пускать в ход свои чары хотя бы с выздоравливающими, потому что многие из них были весьма привлекательны и происходили из хороших семей; но в ее вдовьем положении это было строго запрещено. За идущими на поправку должны были ухаживать молодые девушки города – именно потому, что им еще не дозволялось входить в настоящие госпитальные палаты, дабы не видеть зрелищ, неподобающих невинным глазам.

Не будучи связаны ни браком, ни вдовством, барышни производили среди рядов выздоравливающих огромные опустошения; и даже самые некрасивые из них, как мрачно замечала Скарлетт, не испытывали особых затруднений с тем, чтобы оказаться помолвленными.

За исключением безнадежно больных и тяжело раненных, мир, окружавший Скарлетт, стал почти совершенно женским, а это бесило ее, потому что она не любила и не доверяла представительницам собственного пола и, что хуже всего, почти всегда скучала в женском обществе. Но три раза в неделю ей приходилось посещать швейные кружки и комитеты по скатыванию бинтов, где собирались подруги Мелани. Девушки, знавшие Чарльза, были с нею на этих посиделках очень добры и внимательны, особенно Фанни Элсинг и Мейбелл Мерривезер, дочери влиятельных атлантских матрон. Но относились они к ней подчеркнуто почтительно, как будто она уже стала старой и конченой женщиной, а их бесконечная болтовня о балах и кавалерах вызывала у нее и жгучую зависть к их удовольствиям, и яростное раздражение, что вдовство лишило ее всего этого. А ведь она была в три раза красивее и Фанни, и Мейбелл! О, как несправедлива была жизнь! Как горько, что все считают ее сердце лежащим в могиле, когда это было вовсе не так! Оно было в Виргинии – рядом с Эшли!

Но при всех этих неудобствах Атланта очень нравилась ей. И ее пребывание всё тянулось и тянулось, пока недели одна за другой незаметно уплывали прочь.

Тем летним утром Скарлетт сидела в оконном проеме своей спальни и с тоской наблюдала, как по Пичтри-роуд весело катили повозки и экипажи, полные девушек, солдат и сопровождающих дам. Все они направлялись в лес за зеленью для благотворительного базара, который должен был состояться вечером в пользу госпиталей. Красная дорога, лежавшая под сводом деревьев, была покрыта пятнами тени и солнечных бликов, а дробный стук копыт поднимал маленькие облачка рыжей пыли. В первой повозке сидели четверо здоровенных негров с топорами – им предстояло рубить вечнозеленые ветви и стаскивать вниз лианы. Сзади повозка была доверху нагружена корзинами с провизией, прикрытыми салфетками, плетеными изделиями и дюжиной арбузов. Двое черных парней прихватили с собой банджо и губную гармонику и во все горло выводили задорную песню.

Следом тянулась вся веселая кавалькада: девушки в летних цветастых ситцевых платьях, в легких шалях, шляпках и митенках, оберегавших нежную кожу, с маленькими зонтиками над головой. Пожилые дамы восседали спокойные и улыбающиеся среди общего смеха и шуток. Выздоравливающие воины из госпиталей, сидели в тесных колясках между дородными компаньонками и тоненькими девушками, которые окружали их трогательной заботой. Офицеры были верхом, они лениво ехали шагом рядом с экипажами: колеса скрипели, шпоры звенели, золотой галун сверкал на солнце, зонтики покачивались, веера мерно двигались, негры пели. Все ехали по Пичтри-роуд собирать зелень, устраивать пикник и резать арбузы. Все, мрачно подумала Скарлетт, кроме меня.

Они махали ей и кричали приветствия на ходу, и она старалась отвечать как можно любезнее, но это давалось ей нелегко. Глухая, сдавленная боль уже зародилась в ее сердце и медленно поднималась к горлу, превращаясь в ком, который вот-вот должен был обернуться слезами. Все ехали на пикник, кроме нее, Питтипэт, Мелли и прочих городских несчастных, носивших траур. Но, казалось, ни Мелани, ни Питтипэт это нисколько не задевало. Им даже в голову не приходило желание туда ехать. Зато Скарлетт – пришло. Ей захотелось, мучительно захотелось попасть на этот базар.

Это было вопиюще несправедливо! Она работала вдвое больше любой девушки в городе, готовя товары для базара. Она вязала носки, чепчики и пледы, шарфы и муфты, плела на коклюшках ярды кружева, расписывала фарфоровые шкатулочки и флаконы. Она даже вышила полдюжины наволочек для диванных подушек с флагом Конфедерации. Правда, звезды получились несколько кривоватыми: одни вышли почти круглыми, другие – с шестью, а то и семью лучами, но в целом вид был весьма достойный. Накануне она до изнеможения работала в старом пыльном сарае арсенала, драпируя желтую, розовую и зеленую кисеи на прилавках вдоль стен. Под надзором дамского комитета это была просто тяжелая работа без тени веселья. Вообще в обществе миссис Мерривезер, миссис Элсинг и миссис Уайтинг не было никакой радости, когда они распоряжались тобой, словно ты одна из негритянок, и при этом без конца хвастались популярностью своих дочерей. А хуже всего было то, что она обожгла два пальца, помогая Питтипэт и Куки печь слоеные торты для розыгрыша.

И вот теперь, потрудившись как простая поденщица, она должна была чинно удалиться как раз в ту минуту, когда начиналось самое интересное. О, как это было несправедливо – иметь покойного мужа, младенца, орущего в соседней комнате, и быть вычеркнутой из всего приятного в жизни! Всего лишь год с небольшим назад она танцевала, носила яркие платья вместо этого мрачного траура и была почти обручена сразу с тремя молодыми людьми. Сейчас ей было всего семнадцать, и ее ноги еще так жаждали танца. Жизнь проходила мимо нее по жаркой тенистой летней дороге – жизнь в серых мундирах и со звоном шпор, в цветастых органди и под музыку банджо. Она старалась не улыбаться слишком уж радостно и не махать чересчур оживленно тем мужчинам, которых знала лучше прочих и кого выхаживала в лазаретах, но удержать ямочки на щеках было трудно. Трудно было и придавать лицу такой вид, будто ее сердце и впрямь лежит в могиле, тогда как оно вовсе там не находилось.

Улыбкам и поклонам был внезапно положен конец, когда в комнату вошла Питтипэт. Как обычно, она запыхалась после подъема по лестнице и довольно бесцеремонно оттащила племянницу от окна.

– Ты что, совсем ума лишилась – махать мужчинам из окна своей спальни? Честное слово, Скарлетт, я потрясена! Что бы сказала твоя мать?

– Но они же не знали, что это моя спальня.

– Они могли догадаться, а это ничуть не лучше. Душенька, так нельзя. Все станут о тебе судачить и скажут, что ты чересчур вольна в поведении. И потом, миссис Мерривезер прекрасно знала, чья это комната.

– И, конечно, расскажет всем мальчикам, старая кошка.

– Душенька, тише! Долли Мерривезер – моя лучшая подруга.

– Все равно она кошка… Ах, простите, тетя, не плачьте! Я забыла, что это моя спальня. Больше не буду… я… я только хотела посмотреть, как они уезжают. Мне так хотелось бы быть с ними.

– Душенька!

– Но это правда. Я до смерти устала сидеть дома.

– Скарлетт, обещай мне, что не будешь говорить таких вещей. Люди станут сплетничать. Скажут, что ты не питаешь должного уважения к памяти бедного Чарльза…

– Ах, тетя, не плачьте!

– Вот теперь я и тебя довела до слез, – всхлипнула Питтипэт с некоторым даже удовольствием, шаря в кармане юбки в поисках платка.

Твердый комок, стоявший у Скарлетт в горле, уступил наконец место слезам, и она зарыдала в голос – не из-за бедного Чарльза, как полагала Питтипэт, а потому, что последний скрип колес и смех уже затихали вдали. В комнату, шелестя юбками, вошла Мелани с тревожной складкой между бровей и щеткой в руках. Ее обычно аккуратные черные волосы, освобожденные от сетки, пушились вокруг лица мелкими завитками.

– Дорогие мои! Что случилось?

– Чарльз! – рыдала Питтипэт, с наслаждением отдаваясь собственной скорби и уткнувшись лицом Мелани в плечо.

– Ах, – прошептала Мелли, и ее губа задрожала при имени брата. – Будь храброй, милая. Не плачь. Ах, Скарлетт!

Скарлетт бросилась на кровать и зарыдала во весь голос – о своей ушедшей юности и о тех радостях, которые были у нее отняты. Она плакала с негодованием и отчаянием ребенка, который прежде слезами мог добиться чего угодно, а теперь понял, что они больше не помогут. Она уткнулась лицом в подушку и колотила ногами по стеганому покрывалу.

– Лучше мне самой умереть! – страстно выкрикивала она сквозь рыдания.

Перед таким бурным проявлением горя легкие слезы Питтипэт мгновенно иссякли, а Мелани метнулась к постели утешать невестку.

– Милая, не плачь! Подумай лучше, как сильно Чарльз тебя любил, пусть это тебя утешит. Подумай о своем дорогом ребенке.

Негодование из-за того, что ее совсем не понимают, смешалось в Скарлетт с горьким чувством отчужденности от всего живого, и у нее перехватило дыхание. Это было даже к лучшему, потому что, сумей она заговорить, из нее вырвались бы фразы, сформулированные в самых прямолинейных выражениях, – привычка, унаследованная от Джеральда. Мелани поглаживала ее по плечу, а Питтипэт тяжело и на цыпочках ходила по комнате, опуская шторы.

– Не смейте! – крикнула Скарлетт, вскинув красное, распухшее лицо от подушки. – Я еще не настолько мертва, чтобы вы уже опускали шторы, хотя с тем же успехом могла бы ею быть. Ах, да уйдите же, оставьте меня одну!

Она снова уткнулась в подушку, и после короткого шепота между собой обе женщины на цыпочках вышли из комнаты. Скарлетт услышала, как по дороге вниз Мелани тихо сказала тете:

– Тетя Питти, мне бы очень хотелось, чтобы вы не упоминали при ней о Чарльзе. Вы же видите, как это на нее действует. Бедняжка – у нее появляется такой странный взгляд, и я замечаю, что она изо всех сил старается не заплакать. Не надо делать ей еще тяжелее.

Скарлетт в бессильной ярости пнула покрывало, пытаясь придумать что-нибудь достаточно скверное, чтобы выразить свои чувства.

– Пропади все пропадом! – выкрикнула она наконец, и это принесло ей минутное облегчение.

Как может Мелани быть довольной тем, что сидит дома, совсем не веселится и носит траур по брату, когда ей всего восемнадцать? Мелани словно и не замечала, что жизнь проезжает мимо со звоном шпор.

«Да она просто тупая деревяшка, – думала Скарлетт, колотя кулаком по подушке. – И никогда не имела столько поклонников, как я, вот и не скучает по тому, чего лишилась я. И… и кроме того, у нее есть Эшли, а у меня… у меня нет никого!» И от этой новой муки она снова залилась слезами.

Так она и оставалась в своей комнате в мрачном расположении духа до самого вечера. Даже вид возвращающихся повозок, заваленных сосновыми ветвями, лианами и папоротниками, нисколько ее не приободрил. Все выглядели весело уставшими и махали ей, а она лишь вяло отвечала на приветствия. Жизнь казалась безнадежным делом и уж точно не стоила того, чтобы ее проживать.

Избавление пришло с самой неожиданной стороны: в послеобеденный час, когда дом погрузился в полудрему, к крыльцу подкатили миссис Мерривезер и миссис Элсинг. Пораженные столь неурочным визитом, Мелани, Скарлетт и тетя Питтипэт встрепенулись, поспешно застегнули лифы, пригладили волосы и сошли в гостиную.

– Дети миссис Боннелл слегли с корью, – с порога объявила миссис Мерривезер таким тоном, будто именно на миссис Боннелл лежала тяжкая вина за эту хворь.

– А сестер Маклюр срочно вызвали в Виргинию, – прибавила миссис Элсинг своим замирающим голосом, лениво обмахиваясь веером, словно ни это известие, ни что-либо иное в подлунном мире не имело ровно никакого значения. – Даллас Маклюр ранен.

– Какой ужас! – в один голос воскликнули хозяйки. – Бедный Даллас… неужели он…

– Нет. Лишь плечо задето, – отрезала миссис Мерривезер. – Однако стряслось это в самый неподходящий миг. Девушки спешат на север, дабы забрать его домой. Но, милосердный Боже, нам недосуг вести беседы. Нужно немедля возвращаться и завершать убранство. Питти, вы и Мелли должны сегодня вечером заменить миссис Боннелл и дочерей Маклюр.

– Ах, Долли, но это решительно невозможно!

– Не нужно говорить мне «невозможно», Питтипэт Гамильтон, – властно перебила ее миссис Мерривезер. – Ваш долг – присматривать за неграми, которые станут разносить угощение. Это раньше вменялось в обязанность миссис Боннелл. А Мелли придется встать за прилавок сестер Маклюр.

– Но позвольте, как же можно… ведь бедный Чарльз покинул нас всего лишь…

– Я в полной мере сознаю ваше горе, но ради Общего Дела нет слишком великих жертв, – мягко, но тоном, не терпящим возражений, вставила миссис Элсинг.

– Мы были бы счастливы помочь, но… отчего нельзя призвать каких-нибудь милых, цветущих барышень?

Миссис Мерривезер возмущенно и громогласно фыркнула.

– Ума не приложу, что творится с нынешним молодым племенем. У них совершенно отсутствует чувство долга. Все девицы, еще не занятые за прилавками, напридумывали столько отговорок, сколько не услышишь и за целое столетие. О, меня-то им не обмануть! Им просто не хочется стеснять себя обязанностями, дабы беспрепятственно принимать ухаживания офицеров – только и всего. И они страшатся, что их новые наряды не будут видны во всей красе за стойкой. О, как бы я желала, чтобы этот контрабандист… как бишь его величают…