Читать книгу "Унесённые ветром"

– По-моему, доктор Мид был совершенно прав в том, что написал о вас, капитан Батлер. Единственный способ для вас искупить свою вину – это продать суда и записаться в армию. Вы ведь выпускник Вест-Пойнта и…

– Вы говорите как баптистский проповедник, агитирующий за новый набор, – усмехнулся он. – А если я вовсе не желаю искупать себя? С какой стати мне воевать за систему, которая однажды выбросила меня вон? Я, напротив, с удовольствием посмотрю, как её разнесут в щепы.

– Я никогда не слышала ни о какой «системе», – сердито отозвалась она.

– Нет? А между тем вы и есть её часть – точно так же, как был и я. И бьюсь об заклад, она вам нравится не больше, чем мне. Почему, по-вашему, я стал паршивой овцой в благородном семействе Батлеров? По одной-единственной причине – я не пожелал подчиниться Чарлстону, да и не мог этого сделать. А Чарлстон – это и есть Юг, только в концентрированном виде. Интересно, понимаете ли вы уже, какая это смертная скука? Существует столько вещей, которые нужно делать лишь потому, что так заведено веками. И столько совершенно безобидных вещей, которые делать нельзя по той же причине.

Он замолчал на мгновение, глядя на неё своим пронзительным взглядом.

– Всё это настолько бессмысленно, что сводило меня с ума. История с той молодой дамой, о которой вы, должно быть, уже слышали, стала лишь последней каплей. Почему я обязан был жениться на скучной дурочке только потому, что случайность помешала мне доставить её домой до наступления темноты? И почему я должен был позволить её сумасбродному брату застрелить меня, если я стрелял лучше? Будь я истинным джентльменом в их понимании, я, разумеется, позволил бы убить себя, и этим было бы смыто пятно с герба Батлеров. Но, видите ли, мне нравится жить. И потому я остался в живых и, надо сказать, неплохо проводил время… Когда я думаю о своём брате, который прозябает среди «священных коров» Чарлстона и благоговейно их почитает; когда вспоминаю его степенную супругу, их чопорные балы святой Цецилии и бесконечные рисовые поля – тогда я в полной мере осознаю, какова награда за разрыв с этой системой.

Ретт наклонился чуть ближе, и голос его стал серьезнее.

– Скарлетт, наш южный уклад столь же устарел, как феодальный строй Средневековья. Удивительно уже то, что он продержался так долго. Он был обречен на гибель – и погибает теперь. И вы при этом ожидаете, что я буду с благоговением слушать ораторов вроде доктора Мида, уверяющих меня, будто наше Дело свято и праведно? Что я, опьянев от грохота барабанов, схвачу мушкет и помчусь в Виргинию проливать кровь за генерала Ли? За какого же дурака вы меня принимаете? Целовать розгу, которая меня же и высекла, – это не по моей части. Мы с Югом давно в расчёте. Юг однажды выгнал меня умирать с голоду. Я не умер – и теперь наживаю на его предсмертных судорогах достаточно денег, чтобы возместить потерянное право первородства.

– По-моему, вы просто низкий и корыстный человек, – произнесла Скарлетт, но скорее по привычке. Большая часть его рассуждений пролетела мимо её сознания, как и всё, что не касалось её лично. Однако кое-что в его словах всё же казалось разумным. В жизни людей из хорошего общества и правда было множество нелепостей. Например, необходимость изображать, будто её сердце лежит в могиле, когда это совсем не так. Или то, каким шоком для всех стал её танец на благотворительном базаре. Её раздражало это вечное вскидывание бровей всякий раз, когда она делала или говорила что-то не по правилам.

Ей было неприятно, тем не менее, слышать от него прямые нападки на условности, которые её саму тяготили больше всего. Слишком долго она жила среди людей, искусно скрывающих собственные мысли, чтобы не почувствовать смущения, когда кто-то произносил вслух именно то, что порой мелькало и в её собственной голове.

– Корыстный? Нет, всего лишь дальновидный, – парировал Ретт. – Хотя, возможно, это просто иное имя для корысти. По крайней мере те, кому не хватило проницательности, обязательно назовут это именно так. Всякий верный конфедерат, имевший в шестьдесят первом году тысячу долларов наличными, мог бы поступить так же, как я, – но как немногие оказались достаточно «корыстны», чтобы использовать свой шанс! К примеру, сразу после падения Форт-Самтера, пока блокада ещё не стала столь плотной, я скупил несколько тысяч кип хлопка по бросовой цене и отправил их в Англию. Они до сих пор лежат на складах Ливерпуля. Я так и не продал их. Я приберегу их до тех пор, пока английские фабрики окончательно не задохнутся без сырья и не согласятся платить столько, сколько я потребую. Не удивлюсь, если получу доллар за фунт.

– Вы получите доллар за фунт тогда же, когда слоны начнут ночевать на деревьях! – фыркнула Скарлетт.

– Я полагаю, что получу. Хлопок уже теперь стоит семьдесят два цента за фунт. Когда война закончится, я стану очень богатым человеком, Скарлетт, потому что был дальновиден – прошу прощения, корыстен. Я уже говорил вам однажды: для огромных состояний существует два идеальных времени – время созидания страны и время её разрушения. На созидании деньги делаются медленно, на крушении – стремительно. Запомните мои слова. Быть может, когда-нибудь они вам пригодятся.

– Я всегда чрезвычайно высоко ценю хорошие советы, – ответила Скарлетт с максимально возможной язвительностью. – Но ваши наставления мне ни к чему. Неужели вы полагаете, что мой отец беден? У него достаточно денег, чтобы мне хватило на всю жизнь, да ещё и состояние Чарльза осталось у меня.

– Полагаю, французская аристократия думала примерно то же самое – до той самой минуты, когда ей пришлось взойти на телеги, везущие их к гильотине.

Ретт не раз указывал Скарлетт на странность её поведения: она носила вдовий чёрный траур и при этом активно участвовала во всей светской жизни города. Он обожал яркие краски, и её траурные наряды, как и тяжелая креповая вуаль, свисавшая со шляпки до самых пят, одновременно и смешили, и раздражали его. Но она упрямо держалась за свои унылые чёрные платья и за вуаль, прекрасно понимая, что если снимет их и вернётся к цветным тканям раньше положенного срока, весь город зашумит еще сильнее прежнего. И потом – как бы она сумела объяснить это матери?

Ретт откровенно заявлял, что креповая вуаль делает её похожей на ворону, а чёрные платья прибавляют ей лет десять. Это неджентльменское замечание мгновенно гнало её к зеркалу: проверить, неужели она и впрямь выглядит двадцативосьмилетней, а не восемнадцатилетней.

– Я полагал, у вас больше гордости, чем стремление походить на миссис Мерривезер, – поддразнивал он её. – И уж, конечно, вкуса у вас должно быть больше, чем требуется для того, чтобы носить эту вуаль и на каждом шагу рекламировать скорбь, которой, я уверен, вы никогда не испытывали. Давайте держать пари. Я сниму с вашей головы эту нелепую шляпку и заменю её парижским чудом не позже, чем через два месяца.

– Ни за что, и не будем больше возвращаться к этой теме, – отвечала Скарлетт, злясь всякий раз, когда он упоминал Чарльза.

Ретт, собиравшийся в очередной рейс – теперь в Уилмингтон, а оттуда за границу, – только ухмыльнулся в ответ и ушел.

И вот, несколько недель спустя, в одно погожее летнее утро он возвратился с нарядной картонной коробкой в руках. Убедившись, что в доме никого нет, кроме Скарлетт, он открыл её. Среди слоёв тончайшей бумаги лежала шляпка, столь очаровательная, что у Скарлетт невольно вырвался возглас восхищения:

– Ах, какая прелесть!

Она с жадностью потянулась к подарку. За годы войны, когда она почти не видела новых нарядов и тем более не прикасалась к ним, это творение показалось ей самым дивным из всего, что она когда-либо видела. Шляпка была сшита из тёмно-зелёной тафты, с подкладкой из муарового шёлка бледно-нефритового оттенка. Ленты, которые завязывались под подбородком, были шириною в ладонь и тоже нежно-зелёные. А вокруг полей кокетливо завивалось самое задорное зелёное страусовое перо.

– Наденьте её, – предложил Ретт, улыбаясь.

Она почти подлетела к зеркалу, водрузила шляпку на голову, откинула волосы, чтобы были видны серьги, и завязала ленты пышным бантом.

– Ну, как я выгляжу? – воскликнула она, крутясь перед ним и задорно встряхивая головой так, что перо заплясало.

Но даже не глядя ему в лицо, она уже знала, что выглядит великолепно: зелёная подкладка делала её глаза густо-изумрудными, а весь облик – дерзким и обворожительным.

– Ах, Ретт, чья это шляпка? Я куплю её у вас. Отдам всё до последнего доллара!

– Это ваша шляпка, – ответил он. – Кто ещё мог бы носить такой оттенок зелёного? Неужели вы думаете, что я плохо запомнил цвет ваших глаз?

– Вы правда велели отделать её специально для меня?

– Да. И, если это вам о чем-то говорит, на коробке значится адрес: : «Рю де ла Пэ».

Ничего особенного ей это не говорило. Она лишь счастливо улыбалась собственному отражению. Сейчас во всём мире имело значение только одно: она была обворожительна в первой по-настоящему красивой шляпке за последние два года. Сколько всего можно будет добиться, имея такой наряд!

И вдруг улыбка её медленно померкла.

– Что, неужели вам не нравится?

– Ах, это просто мечта, но… Ох, как я ненавижу мысль, что придется покрыть этот дивный зеленый цвет траурным крепом и выкрасить перо в черный!

Он мгновенно оказался рядом и ловкими пальцами развязал широкий бант у нее под подбородком. Через секунду шляпка снова покоилась в коробке.

– Что вы делаете? Вы же сами сказали, что она моя!

– Моя дорогая, но уж никак не для того, чтобы вы превращали ее в погребальное украшение. Я найду другую очаровательную даму с зелеными глазами, которая сумеет оценить мой вкус по достоинству.

– Ах, нет, не найдете! Я умру, если она мне не достанется! Ну, пожалуйста, Ретт, не будьте столь жестоки! Отдайте ее мне.

– И смотреть, как вы превращаете ее в такое же пугало, как и остальные ваши шляпки? Нет, исключено.

Она мертвой хваткой вцепилась в коробку. Чтобы эта прелесть, делающая ее такой юной и обворожительной, досталась кому-то другому? Ни за что! На мгновение она представила себе ужас Питти и Мелани. Подумала об Эллен и о том, что бы та сказала, и невольно вздрогнула. Но тщеславие в этот раз оказалось сильнее совести.

– Я не стану ее переделывать. Обещаю вам. Ну же, отдайте.

Он протянул ей коробку с едва уловимой насмешливой улыбкой и принялся наблюдать, как она вновь водружает шляпку на голову и любуется своим отражением.

– Сколько она стоит? – вдруг осведомилась она, и лицо ее вмиг омрачилось. – У меня есть лишь пятьдесят долларов, но в следующем месяце…

– Обошлась бы она вам примерно в две тысячи долларов ассигнациями, – ответил он, явно забавляясь ее растерянностью.

– Ох, Пресвятая Дева… Ну, тогда я отдам вам сейчас пятьдесят, а когда получу остальные…

– Мне не нужны за нее деньги, – отрезал он. – Это подарок.

Скарлетт так и застыла с открытым ртом. Правило касательно подарков от мужчин было почти священным и соблюдалось в обществе с неукоснительной точностью.

«Конфеты и цветы, милая, – не раз наставляла ее Эллен, – и, быть может, скромная книжица стихов, альбом или маленький флакон одеколона – вот единственное, что леди вправе принять от джентльмена. Никогда, никогда не принимай дорогостоящих даров, даже от нареченного жениха. И уж тем более – украшений или предметов гардероба, будь то перчатки или простой платок. Если ты позволишь себе подобное, мужчины сочтут, что ты не леди, и непременно попытаются позволить себе лишнее».

«О Господи, – размышляла Скарлетт, переводя взгляд то на собственное отражение, то на непроницаемое лицо Ретта. – Я просто не в силах сказать ему, что не приму ее. Она слишком прекрасна. Я… я почти готова позволить ему и вольность, если только совсем крошечную».

И тут же она устыдилась собственной мысли и густо покраснела.

– Я… я всё-таки дам вам эти пятьдесят долларов…

– Если вы это сделаете, я немедленно выброшу их в канаву. Или, что еще лучше, оплачу на них мессы за спасение вашей души. Уверен, вашей душе это пошло бы на пользу.

Она невольно рассмеялась, и смеющееся отражение под зелеными полями мигом развеяло последние сомнения.

– Что вы вообще намерены от меня добиться?

– Я соблазняю вас прекрасными дарами, пока все ваши девичьи идеалы не обратятся в прах и вы не окажетесь всецело в моей власти, – ответил он. И, передразнивая нравоучительный тон, добавил: – «Принимай от джентльменов только конфеты и цветы, душенька».

Она не удержалась и расхохоталась.

– Вы хитрый, черносердечный мошенник, Ретт Батлер, и прекрасно знаете, что от такой шляпки отказаться невозможно.

Его темные глаза насмешливо поблескивали, даже когда в них читалось искреннее восхищение.

– Разумеется, вы можете наплести мисс Питти, будто дали мне отрез зеленой тафты, кусок шелка и собственноручно нарисовали фасон, а я, как истинный вымогатель, взял с вас за работу пятьдесят долларов.

– Нет. Я скажу – сто. И она тут же разнесет это по всему городу, и все дамы позеленеют от зависти, а заодно примутся судачить о моей расточительности. Но, Ретт, вы не должны больше привозить мне ничего столь дорогого. Это ужасно мило с вашей стороны, но я, правда, не могу принимать подарки снова и снова.

– Вот как? А я, напротив, намерен привозить вам подарки до тех пор, пока это будет доставлять мне удовольствие и пока я буду встречать вещи, способные подчеркнуть вашу прелесть. Я привезу вам темно-зеленый муаровый шелк на платье к этой шляпке. И предупреждаю: я вовсе не так добр, как кажется. Я искушаю вас этими безделушками и потихоньку заманиваю в западню. Запомните хорошенько: я никогда ничего не делаю беспричинно и никогда не даю ничего, не рассчитывая на взаимность. Я всегда получаю плату.

Его темный взор задержался на ее лице и скользнул к губам. Скарлетт опустила ресницы, и всё её существо наполнилось томительным, сладким волнением. «Вот теперь-то, значит, он и попытается позволить себе лишнее – в точности как предрекала мама. Он собирается её поцеловать, или хотя бы сделает попытку», и она в эту мгновенно закружившуюся минуту никак не могла решить, как ей поступить.

Если она ответит отказом, он, чего доброго, прямо сейчас заберет шляпку и подарит другой. А если позволит хотя бы один маленький, целомудренный поцелуй, то, быть может, он и впредь станет баловать ее обновами в надежде на повторение. Мужчины придавали поцелуям такое значение – один Бог знает, почему. Да и к тому же, нередко после одного-единственного поцелуя мужчина окончательно терял голову, и с ним можно было творить что угодно – при условии, конечно, что девушка была достаточно умна и более не давала ему спуску.

Как бы это было восхитительно – видеть Ретта Батлера влюбленным без памяти, слышать его признания и мольбы о поцелуе или хотя бы улыбке. Да, пожалуй, она позволит ему это.

Но Ретт не сделал ни малейшего движения в её сторону. Она бросила на него косой взгляд из-под ресниц и промурлыкала почти поощрительно:

– Так, стало быть, вы всегда получаете плату? И какую же цену вы надеетесь взыскать с меня?

– Это нам еще предстоит увидеть.

– Ну, если вы вообразили, будто я выйду за вас замуж в уплату за шляпку, так знайте – этого не будет, – смело заявила она и вскинула голову так задорно, что перо на шляпке вновь заплясало.

Белоснежные зубы сверкнули под его короткими усами.

– Мадам, вы слишком высокого о себе мнения. Я вовсе не стремлюсь связать себя узами брака ни с вами, ни с кем-либо еще. Я не из тех, кто женится.

– Ах, вот как! – воскликнула она, совершенно сбитая с толку и теперь уже твердо решившая заставить его проявить хоть какую-нибудь слабость. – А я, между прочим, и целовать вас вовсе не собираюсь.

– Тогда отчего же у вас губы так забавно сложены для поцелуя?

– Ах! – вскрикнула она, поймав свое отражение в зеркале и действительно обнаружив, что рот её самым красноречивым образом приготовлен для ласки. – Ах! – повторила она еще раз, вспыхнув от праведного гнева и топнув ногой. – Вы самый невыносимый человек из всех, кого я когда-либо встречала, и мне будет решительно всё равно, если я вас больше никогда не увижу!

– Если бы вы в самом деле так считали, вы бы сейчас сорвали эту шляпку и растоптали её. Боже мой, до чего же вам идет этот гнев! Выглядите вы необыкновенно. Ну же, Скарлетт, раздавите шляпку каблуком – докажите, что вы думаете и обо мне, и о моих дарах.

– Не смейте даже касаться этой шляпки! – выпалила она, судорожно хватаясь за ленты и отступая назад.

Он тихо рассмеялся, сделал шаг навстречу и мягко взял обе её руки в свои.

– Ах, Скарлетт, вы так молоды, что у меня от этого сердце щемит, – проговорил он. – И я вас всё-таки поцелую, раз уж вы, кажется, именно этого и ждете.

И, легко склонившись, он едва ощутимо коснулся её щеки своими короткими усами.

– Ну, а теперь вы чувствуете потребность отвесить мне пощечину, чтобы соблюсти приличия?

Надув губы, она взглянула ему в глаза и увидела в их темной глубине столько веселой насмешки, что не выдержала и расхохоталась. До чего он был невыносим – и как умел дразнить! Если он не желал ни жениться на ней, ни даже по-настоящему поцеловать, чего же ему вообще было нужно? Если он не был влюблен, отчего же он столь часто наведывался к ним и привозил подарки?

– Вот так-то лучше, – одобрил он. – Скарлетт, я дурно на вас влияю, и будь у вас хоть капля здравого смысла, вы выставили бы меня вон – если бы, конечно, сумели. Меня очень трудно прогнать. Но я для вас вреден.

– Неужели?

– Разве вы сами не видите? С того самого дня, как я встретил вас на базаре, ваша жизнь потекла по совершенно скандальному пути, и в значительной степени по моей вине. Кто подбил вас на танец? Кто вынудил вас признаться, что наше великое Дело вовсе не кажется вам ни великим, ни священным? Кто вытянул из вас признание, что, по-вашему, мужчины – сущие дураки, раз умирают ради громких принципов? Кто помогает вам давать старым дамам всё новые темы для пересудов? Кто заставляет вас выйти из траура на несколько лет раньше срока? И, наконец, кто довел дело до того, что вы приняли подарок, который ни одна леди не может принять, оставаясь при этом леди?

– Вы слишком много на себя берете, капитан Батлер. Я не совершила ничего столь уж ужасного, а всё, что вы перечислили, я совершила бы и без вашей помощи.

– Сомневаюсь, – произнес он, и лицо его внезапно стало спокойным и серьезным. – Вы по-прежнему оставались бы безутешной вдовой Чарльза Гамильтона и славились бы своими благодеяниями среди раненых. Но, в конце концов…

Однако Скарлетт уже не слушала его. Она вновь с довольством разглядывала себя в зеркале, думая о том, что именно эту шляпку наденет сегодня после обеда в госпиталь и непременно захватит цветы для выздоравливающих офицеров.