Читать книгу "Унесённые ветром"

– Ну, её можно понять. Ты ведь, как-никак, прострелил Кейду ногу.

– Я был пьян, иначе бы этого не случилось, – отрезал Стюарт. – И Кейд ни капли на меня не в обиде. И Кэтлин, и Рейфорд, и сам мистер Калверт тоже. Только эта мачеха-янки подняла визг, крича, что я неотесанный дикарь и что порядочным людям небезопасно находиться рядом с нецивилизованными южанами.

– Но и тут её можно понять. Она северянка и не слишком хорошо воспитана; к тому же ты всё-таки подстрелил человека, а он ей, при всех оговорках, пасынок.

– Черт возьми, это вовсе не повод меня оскорблять! Ты ведь тоже родной сын нашей матери, но разве она подняла шум, когда Тони Фонтейн прострелил тебе ногу? Ничего подобного: она просто послала за старым доктором Фонтейном, чтобы тот перевязал рану, и поинтересовалась у Тони, что это стряслось с его прицелом. Сказала еще, что, видно, выпивка портит ему меткость. Помнишь, как Тони тогда разозлился?

Оба юноши весело расхохотались.

– Мать – это нечто особенное! – с нескрываемым восхищением проговорил Брент. – На неё всегда можно положиться: она всё сделает как надо и никогда не поставит тебя в неловкое положение перед людьми.

– Да, но сегодня вечером, когда мы заявимся домой, она вполне может выставить нас не в лучшем свете при отце и сестрах, – мрачно заметил Стюарт. – Послушай, Брент. Похоже, поездка в Европу нам теперь только снится. Ты же помнишь: мать предупреждала, что если нас вышибут еще из одного колледжа, никакого Большого путешествия не будет.

– Ну и черт с ним! Велика беда. Что там смотреть, в этой Европе? Сдаю голову на отсечение, эти иностранцы не могут показать нам ничего такого, чего бы у нас здесь, в Джорджии, не нашлось. Уверен, лошади у них не такие резвые, девушки не такие красавицы, а уж ржаного виски, способного тягаться с отцовским, у них точно не сыщешь.

– Эшли Уилкс говорил, что там полно дивных видов и музыки. Эшли Европа пришлась по душе. Он только о ней и толкует.

– Ну… ты же знаешь Уилксов. Они народ со странностями по части музыки, книг и всяких там видов. Мать говорит, это потому, что их дед был родом из Виргинии. По её словам, виргинцы придают подобным вещам слишком большое значение.

– Ну и пускай забирают это себе. Дай мне доброго коня, хорошей выпивки, милую девушку для ухаживания и разбитную девчонку для забавы – и я с радостью уступлю кому угодно всю их Европу… Да и что нам за горе, если Тур сорвался? Подумай сам: каково бы нам сейчас было в Европе, когда здесь пахнет войной? Мы бы и домой вернуться не успели. Я в тысячу раз охотнее пойду на войну, чем поеду в Европу.

– И я тоже… Слушай, Брент! Кажется, я придумал, где нам поужинать. Давай махнем через болото к Эйблу Уайндеру и скажем ему, что мы все четверо снова в строю и готовы к службе.

– Вот это дело! – с энтузиазмом подхватил Брент. – Заодно узнаем все новости Ополчения и какой же всё-таки цвет формы они решили выбрать.

– Если это будут зуавские наряды, я, клянусь честью, в Ополчение ни ногой. В этих красных мешковатых шароварах я буду чувствовать себя девчонкой. По-моему, они точь-в-точь как дамские фланелевые панталоны.

– Вы что, к мистеру Уайндеру собрались? Коли так, ужина вам там не видать, – вставил Джимс. – У них кухарка преставилась, а новой они не купили. Готовит теперь полевая баба, а негры мне сказывали – хуже поварихи во всшем штате не сыскать.

– Господи Боже! Да почему же они не купят другую кухарку?

– С чего бы это бедной белой швали покупать негров? У них и четверых-то отродясь не бывало.

В голосе Джимса прозвучало неприкрытое презрение. Его собственное положение в обществе было надежно обеспечено тем, что Тарлтоны владели сотней душ, и, подобно всем слугам крупных плантаторов, он глядел свысока на мелких фермеров, у которых рабов почти не водилось.

– Я сейчас с тебя шкуру спущу за такие речи! – яростно выкрикнул Стюарт. – Не смей называть Эйбла Уайндера «белой швалью». Да, он беден, но он не шваль; и будь он хоть черный, хоть белый, я никому не позволю так о нем отзываться. В нашем округе нет человека достойнее, иначе с чего бы Ополчение выбрало его своим лейтенантом?

– А я и сам того в толк взять не могу, – невозмутимо отозвался Джимс, ничуть не смущенный грозным взглядом хозяина. – По мне, так офицеров надо бы из богатых джентльменов выбирать, а не из болотного отребья.

– Он не отребье! Ты что же, равняешь его с настоящей белой швалью вроде Слэттери? Эйбл просто небогат. Он мелкий фермер, а не владелец плантации. И если ребята настолько его ценят, что доверили офицерский чин, так не негру об этом судить. В Ополчении знают, что делают.

Кавалерийский отряд был сформирован три месяца назад, в тот самый день, когда Джорджия объявила о своем выходе из Союза, и с тех пор новобранцы только и делали, что нетерпеливо призывали войну. У этого подразделения до сих пор не было официального названия – и вовсе не потому, что предложений не хватало. Напротив, у каждого на этот счет имелось свое твердое мнение, от которого никто не желал отступать, – в точности так же, как и в спорах о цвете и покрое мундиров. «Тигры Клейтона», «Пожиратели огня», «Гусары Северной Джорджии», «Зуавы», «Охотники предгорий» – хотя на вооружении у них должны были быть пистолеты, сабли и ножи Боуи, а вовсе не ружья, – «Клейтонские серые», «Кровь и гром», «Всегда готовы» – за каждое название стояли горой свои приверженцы. Пока же вопрос оставался открытым, все называли организацию попросту Отрядом, и, хотя впоследствии было принято пышное официальное наименование, до самого конца своего существования они так и остались для всех просто «Отрядом».

Офицеров выбирали сами рядовые, ибо в округе почти никто не смыслил в военном деле, за исключением нескольких ветеранов мексиканской и семинольской войн; да и к тому же Отряд ни за что не согласился бы видеть своим начальником ветерана, если бы тот не нравился им лично и не внушал безусловного доверия. Все души не чаяли в четырех братьях Тарлтонах и трех Фонтейнах, но скрепя сердце отказались их избирать: Тарлтоны слишком быстро хмелели и были чрезмерно склонны к шалостям, а Фонтейны отличались слишком уж неистовым и опасным нравом. Капитаном избрали Эшли Уилкса, поскольку он считался лучшим наездником в округе и все рассчитывали на его невозмутимое спокойствие – только оно и могло поддерживать в отряде хотя бы видимость дисциплины. Рейфорда Калверта произвели в старшие лейтенанты, посколку Рейфа любили решительно все, а Эйбла Уайндера, сына болотного охотника и самого небогатого из фермеров, избрали простым лейтенантом.

Эйбл был сметливым, серьезным великаном с добрым сердцем; он был неграмотен, старше прочих юношей и отличался в присутствии дам едва ли не большей учтивостью, чем иные аристократы. В Отряде почти не было места сословному чванству. Слишком многие из их отцов и дедов сами вышли в люди из среды мелких фермеров. Кроме того, Эйбл слыл лучшим стрелком, настоящим снайпером, способным с семидесяти пяти ярдов угодить белке в глаз; к тому же он знал всё о жизни в лесу: как развести огонь под проливным дождем, как выследить зверя или отыскать воду. Отряд преклонялся перед истинной удалью, а кроме того, ребята просто любили его – потому и произвели его в офицеры. Он нес это звание с достоинством и без малейшей кичливости, словно оно принадлежало ему по праву. Однако жены плантаторов и их слуги никак не могли забыть, что рожден он не джентльменом, даже если их мужчины смотрели на это иначе.

Поначалу Отряд создавался исключительно как подразделение джентльменов, сыновей плантаторов, где каждый являлся со своим конем, оружием, снаряжением, формой и личным слугой. Но богатых семей в молодом округе Клейтон было не так уж много, и, дабы довести кавалерию до полного состава, пришлось набирать людей среди сыновей мелких фермеров, лесных охотников, крекеров и, в некоторых случаях, даже среди бедных белых – если те стояли выше среднего уровня своей среды. Эти молодые люди горели желанием сражаться с янки ничуть не меньше своих состоятельных соседей; но здесь возникал щекотливый денежный вопрос. Лошадей у мелких фермеров почти не водилось. Всё хозяйство они вели на мулах, и лишних животных у них не было – редко больше четырех на всю ферму. Мулов нельзя было отвлекать от пахоты и отправлять на войну, даже если бы они и годились для кавалерии, а для Отряда они решительно не подходили. Что же до бедных белых, то они почитали себя зажиточными, если владели хотя бы одним мулом. Жители лесов и болот и вовсе не имели ни коней, ни мулов. Они кормились плодами своей земли и дичью, вели дела в основном меной и за весь год редко видели в глаза пять долларов наличными, так что и кони, и форма были им не по карману. Но в своей бедности они были столь же яростно горды, как плантаторы – в своем богатстве, и ни за что не приняли бы от соседей ничего, что отдавало бы милостыней. Поэтому, чтобы не ущемить ничью гордость и полностью укомплектовать Отряд, отец Скарлетт, Джон Уилкс, Бак Манро, Джим Тарлтон, Хью Калверт – словом, каждый крупный землевладелец округа, за единственным исключением Ангуса Макинтоша, – внесли средства на полное снаряжение бойца и коня. В конечном счете каждый плантатор взял на себя расходы по экипировке собственных сыновей и определенного числа других волонтеров, но всё было устроено так, что менее обеспеченные члены отряда могли принять лошадей и мундиры, не чувствуя урона своей чести.

Дважды в неделю Отряд съезжался в Джонсборо – и попрактиковаться в строевом деле, и вознести молитвы о том, чтобы война поскорее разразилась. Сборы лошадей для полной комплектации отряда еще не закончились, но те, у кого уже были кони, вовсю выделывали на поле за зданием суда то, что сами считали кавалерийскими маневрами. Они поднимали столбы пыли, до хрипоты надсаживали глотки и размахивали саблями времен Войны за независимость, снятыми по такому случаю со стен в гостиных. Те же, кому лошадей пока не хватило, устраивались на обочине перед лавкой Булларда: наблюдали за конными товарищами, жевали табак и травили байки. Или же затевали состязания в стрельбе. Впрочем, учить стрелять здесь никого не требовалось. Большинство южан, казалось, рождались с ружьем в руках, а жизнь, проведенная на охоте, превратила их в непревзойденных стрелков.

Из плантаторских особняков и болотных хижин на каждое такое собрание доставляли самое невероятное огнестрельное оружие. Здесь были и длинные ружья для охоты на белок, бывшие в новинку еще в те времена, когда их владельцы впервые пересекали Аллеганские горы; и старые мушкеты, заряжающиеся с дула, повидавшие и войну 1812 года, и походы против семинолов, и кампанию в Мексике; и оправленные серебром дуэльные пистолеты, и карманные дерринджеры, и двуствольные охотничьи ружья, и великолепные новенькие винтовки английской работы с блестящими ложами из ценных пород дерева.

Учения неизменно заканчивались в салунах Джонсборо, и к вечеру там вспыхивало столько потасовок, что офицеры едва успевали наводить порядок, опасаясь, как бы Отряд не понес потерь еще до того, как их нанесут янки. Именно в одной из таких стычек пару месяцев назад Стюарт Тарлтон прострелил ногу Кейду Калверту, а Тони Фонтейн – Бренту.

В ту пору, когда Отряд только создавался, близнецы как раз были дома – их в очередной раз исключили из Университета Виргинии, – и они с величайшим рвением влились в общее дело. Однако после той перестрелки мать отправила их в университет штата, строго приказав оставаться там до конца семестра. Вдали от дома им отчаянно недоставало хмельного возбуждения маневров, и никакое образование не могло заменить им возможности скакать во весь опор, вопить во всю глотку и палить из ружей в компании верных друзей.

– Ну что ж, давай срежем через поля к Эйблу, – предложил Брент. – Если ехать по заливным землям мистера О’Хара, а потом через пастбище Фонтейнов, мы будем на месте в два счета.

– Только ужина вам там не видать, разве что предложат опоссума да кормовую зелень, – не унимался Джимс.

– Тебе-то уж точно ничего не перепадет, – усмехнулся Стюарт. – Потому как ты отправишься домой и доложишь матери, что нас к ужину ждать не стоит.

– Нет уж, ни за что! – в ужасе вскричал Джимс. – И не просите! Мне ничуть не слаще вашего, когда мисс Битрис начинает меня честить. Сперва она спросит, с какой это стати я позволил вам опять вылететь из учения. А потом – отчего это я не приволок вас домой сегодня вечером, чтоб она сама могла задать вам перцу. А после накинется на меня, как утка на июньского жука, и не успею я и глазом моргнуть, как во всём окажусь виноватым. Коли вы не возьмете меня к мистеру Уайндеру, я лучше всю ночь в лесу пролежу, и пускай меня патрульные ловят, потому как я куда охотнее сдамся патрульным, чем мисс Битрис, когда она не в духе.

Близнецы в замешательстве и досаде поглядели на решительно настроенного чернокожего парня.

– Этот остолоп и впрямь нарочно попадется патрулю, и тогда у матери появится новый повод пилить нас целыми неделями. Клянусь, от этих негров одни заботы. Иногда мне кажется, что у этих аболиционистов не такие уж и бредовые идеи.

– Ну, в самом деле, нечестно заставлять Джимса расхлебывать то, от чего мы сами бежим. Придется взять его с собой. Но смотри у меня, наглый черный бездельник: если ты начнешь задирать нос перед уайндеровскими неграми и похваляться, будто у нас на столе всегда жареные цыплята и окорок, а у них – одни кролики да опоссумы, я… я всё выложу матери. И на войну мы тебя с собой не возьмем, так и знай.

– Задирать нос? Я – перед этими нищими неграми? Нет уж, сэр, у меня манеры получше будут. Разве мисс Битрис не учила меня обхождению так же, как и вас самих?

– Видать, не слишком она в этом преуспела со всеми нами, – проворчал Стюарт. – Поехали.

Он придержал своего могучего рыжего коня, а затем, едва коснувшись его боков шпорами, легко перемахнул через изгородь из жердей на мягкую пашню плантации Джеральда О’Хара. Следом прыгнул конь Брента, а за ним и лошадь Джимса – сам слуга при этом судорожно вцепился в переднюю луку седла и гриву. Джимс не питал любви к подобным прыжкам, но, чтобы не отстать от хозяев, ему приходилось брать барьеры и повыше.

Пока они пробирались между красными бороздами, спускаясь к речной низине в сгущающихся сумерках, Брент крикнул брату:

– Послушай, Стю! И всё же, тебе не кажется, что Скарлетт могла бы пригласить нас на ужин?

– Я и сам этого ждал, – отозвался Стюарт. – Как ты думаешь, почему она этого не сделала?..

Когда близнецы уехали, оставив Скарлетт одну на веранде Тары, и последний звук затихающих копыт растаял вдали, она, словно в забытьи, вернулась к своему креслу. Лицо её застыло, став неподвижным от боли, а губы ныли – так долго ей приходилось через силу растягивать их в улыбке, лишь бы юноши не разгадали её тайну. Она устало опустилась на сиденье, поджав под себя ногу; сердце её так переполнилось горем, что, казалось, ему уже не хватало места в груди. Оно билось неровными, короткими толчками; руки похолодели, и тяжелое предчувствие беды навалилось на неё всей своей тяжестью. В её взгляде читались страдание и растерянность – растерянность избалованного ребенка, который привык получать всё по первому требованию и теперь впервые столкнулся с жестоким отказом судьбы.

Эшли женится на Мелани Гамильтон!

О нет, это невозможно! Близнецы наверняка ошиблись. Они просто решили подшутить над ней, как проделывали это уже не раз. Эшли не может, просто не может быть влюблен в Мелани. Никто не в силах полюбить такое бесцветное, мышиное создание. Скарлетт с нескрываемым презрением вызвала в памяти хрупкую, почти детскую фигурку Мелани, её серьезное личико сердечком – не просто невыразительное, а почти дурнушку. К тому же Эшли не видел её уже целую вечность. С прошлого года, после того памятного приема в «Двенадцати дубах», он заглядывал в Атланту от силы пару раз. Нет, Эшли не может любить Мелани, потому что – о, в этом она не могла обмануться! – потому что он любит её! Её, Скарлетт, он любит – она чувствовала это каждой частицей души!

Тяжелая поступь Мамушки заставила пол в прихожей задрожать. Скарлетт поспешно выпрямилась и попыталась придать лицу спокойное выражение. Нельзя было допустить, чтобы Мамушка что-то заподозрила. Та считала всех О’Хара своей собственностью, принадлежащей ей душой и телом, и их секреты становились её секретами; малейшего намека на тайну было достаточно, чтобы она взяла след с неумолимостью старательной ищейки. Скарлетт по опыту знала: если не удовлетворить любопытство Мамушки немедленно, та непременно поделится сомнениями с Эллен, и тогда Скарлетт придется либо во всём признаться матери, либо громоздить одну неправдоподобную ложь на другую.

Из дома вышла Мамушка – огромная старая негритянка с проницательными, точно у слона, глазками. Она была угольно-черной, чистокровной африканкой, до последнего вздоха преданной дому О’Хара: верная опора Эллен, вечное наказание для трех её дочерей и гроза всех дворовых слуг. Мамушка была черна кожей, но её понятия о благопристойности и чувство собственного достоинства ничуть не уступали хозяйским, а порой и превосходили их. Она выросла в покоях Соланж Робийяр, матери Эллен О’Хара – утонченной, властной француженки с точеным профилем, не знавшей пощады ни к детям, ни к челяди, если те нарушали правила этикета. Она вынянчила Эллен и приехала вместе с ней из Саванны в эти глухие края, когда та вышла замуж. Кого Мамушка любила, того и воспитывала. А поскольку её любовь к Скарлетт и гордость за неё были безграничны, процесс воспитания не прекращался ни на миг.

– Уехали, значит, джемпмены? И отчего же вы не позвали их к ужину, мисс Скарлетт? Я уж велела Порку поставить еще два прибора. Где же ваши манеры?

– Ох, я так устала от их вечной болтовни о войне, что ни за что не вынесла бы этого еще и за столом, особенно если бы папа подхватил тему и принялся честить мистера Линкольна.

– Манер у вас не больше, чем у какой-нибудь полевой работницы, а ведь мы с мисс Эллен столько сил в вас вложили. И вот вы опять сидите без шали! А ведь сумерки на носу! Я же вам сотню раз толковала, что от вечерней сырости недолго и лихорадку подхватить, ежели плечи не прикрыты. Ступайте в дом, мисс Скарлетт.

Скарлетт с напускным безразличием отвернулась, радуясь, что Мамушка, ворча из-за шали, не разглядела её лица.

– Нет, я хочу еще посидеть, полюбоваться закатом. Он сегодня чудесный. Сходи, принеси мне шаль, Мамушка, будь добра, а я дождусь здесь возвращения папы.

– Голос-то у вас, точно простуда берет, – подозрительно заметила старуха.

– Вовсе нет, – нетерпеливо бросила Скарлетт. – Принеси мне шаль.

Мамушка, переваливаясь с боку на бок, скрылась в прихожей, и Скарлетт услышала её зычный голос, летящий вверх по лестничному колодцу:

– Роза! Сбрось-ка вниз шаль мисс Скарлетт!

А мгновением позже еще громче:

– Непутевая девчонка! Вечно тебя нет на месте, когда от тебя толк нужен. Придется самой наверх тащиться!

Скарлетт дождалась, когда ступени застонали под тяжестью Мамушки, и бесшумно поднялась. Когда та вернется, снова примется читать нотации за нарушение законов гостеприимства, а Скарлетт чувствовала, что не выдержит пустых разговоров о таких пустяках, когда её сердце разрывается на части. Она замерла в нерешительности, соображая, где бы укрыться, пока боль в груди хоть немного не утихнет, и вдруг её осенила мысль, принесшая слабую надежду. Отец в тот день отправился в «Двенадцать дубов», на плантацию Уилксов, чтобы договориться о покупке Дилси, дородной жены своего камердинера Порка. Дилси была там главной среди женщин и опытной повитухой; с самой их свадьбы полгода назад Порк день и ночь изводил хозяина просьбами купить её, чтобы они могли жить под одной крышей. В тот день Джеральд, измотанный его мольбами, наконец поехал делать предложение.

«Папа наверняка знает, правда ли всё это», – подумала Скарлетт. – «Даже если он не слышал ничего определенного сегодня, он мог что-то подметить, почувствовать какое-то оживление в доме Уилксов. Если мне удастся перехватить его до ужина, я узнаю правду – узнаю, что всё это лишь очередная дурацкая выходка близнецов».

Пришло время его возвращения, и если она хотела поговорить с ним с глазу на глаз, ей оставалось одно: встретить его там, где аллея выходила на большую дорогу. Она тихо сбежала с парадного крыльца, опасливо оглянувшись, чтобы убедиться, что Мамушка не следит за ней из окон верхнего этажа. Не увидев сурового черного лица в белоснежном тюрбане, неодобрительно взирающего из-за занавесок, она решительно подхватила свои зеленые узорчатые юбки и поспешила к выезду так быстро, как только позволяли её изящные туфельки.

Темные кедры по обе стороны усыпанной гравием аллеи смыкались высоко над головой, превращая длинный проезд в сумрачный тоннель. Едва оказавшись под сенью узловатых ветвей, Скарлетт поняла, что скрыта от глаз домашних, и замедлила бег. Она задыхалась – корсет был затянут слишком туго для таких пробежек, – но всё равно шла вперед со всей возможной поспешностью. Вскоре она достигла конца аллеи и вышла на дорогу, но не остановилась, пока не миновала поворот, за которым густая роща окончательно спрятала дом из виду.

Разгоряченная и запыхавшаяся, она присела на пень в ожидании отца. Он уже опаздывал, чему она была даже рада. Эта задержка давала ей время восстановить дыхание и успокоиться, чтобы ничем себя не выдать. Каждое мгновение она ждала топота копыт, ожидая увидеть, как он, по своему обыкновению, во весь опор несется в гору. Но минуты тянулись одна за другой, а Джеральд не показывался. Она всматривалась вдаль, и боль в груди снова начала нарастать.

«О нет, этого не может быть! Отчего же он медлит?»

Её взгляд скользил по извилистой дороге, ставшей багрово-красной после утреннего ливня. В мыслях она следовала по её изгибам: вниз с холма к ленивым водам реки Флинт, сквозь перепутанные заросли болотистых низин и вверх по склону к «Двенадцати дубам», где жил Эшли. Теперь эта дорога была для неё лишь путем к нему – к тому величественному дому с белоснежными колоннами, что венчал холм, подобно греческому храму.

«Ох, Эшли! Эшли!» – твердила она про себя, и сердце её забилось чаще.

Холодное чувство растерянности и грядущей беды, сковавшее её после сплетни Тарлтонов, отступило, и на его место вновь пришел тот жар, что владел ею вот уже два года.

Теперь ей казалось странным, что в детстве Эшли ничуть её не привлекал. В те годы она видела его часто, но он не занимал её мыслей. Всё изменилось в один день два года назад, когда Эшли, едва вернувшись из трехлетнего путешествия по Европе, заехал засвидетельствовать свое почтение. Она полюбила его сразу же. Всё было до боли просто.

Она стояла тогда на веранде, а он ехал по длинной аллее в безупречном сером костюме с широким черным галстуком, который так выигрышно оттенял его сорочку с оборками. Даже теперь она могла воскресить в памяти каждую деталь его облика: блеск сапог, голову Медузы на булавке галстука, широкополую панаму, которую он снял, едва завидев её. Он спешился, бросил поводья чернокожему мальчишке и, стоя у подножия лестницы, взглянул на неё. Его задумчивые серые глаза улыбались, а солнце так ярко играло в белокурых волосах, что казалось, будто голову его венчает сияющий серебряный шлем. Он сказал: «Как ты выросла, Скарлетт». А после легко поднялся по ступеням и поцеловал ей руку. И этот голос! Она никогда не забудет, как дрогнуло её сердце, когда она услышала его словно впервые – ленивый, глубокий, певучий.

В то самое первое мгновение она захотела его – захотела так же просто и безоглядно, как хочется есть, как хочется чувствовать под собой коня или ощутить мягкость постели.

Два года он сопровождал её повсюду: на балах, на пикниках и в присутственных местах; быть может, не так настойчиво, как близнецы Тарлтоны или Кейд Калверт, не так пылко, как младшие Фонтейны, но всё же не проходило и недели, чтобы Эшли не навестил Тару.

Правда, он никогда не признавался ей в любви, и его ясные серые глаза ни разу не вспыхивали тем лихорадочным огнем, который Скарлетт привыкла видеть в глазах других мужчин. И всё же – и всё же – она твердо знала, что он её любит. В этом невозможно было ошибиться. Инстинкт, что сильнее разума, и опыт, рожденный победами, твердили ей: он любит её. Слишком часто она ловила его взгляд в те моменты, когда он переставал быть отрешенным или сонным, когда он смотрел на неё с такой тоской и печалью, что это ставило её в тупик. Она знала: он её любит. Отчего же он молчит? Этого она постичь не могла. Впрочем, в нем вообще было много такого, чего она не понимала.

Он всегда был безупречно вежлив, но хранил в себе некую отчужденность, недосягаемость. Никто не мог похвастаться тем, что знает, о чем он думает, и меньше всех – Скарлетт. В их краях, где каждый привык выкладывать всё, что на уме, едва только мысль коснется сознания, скрытность Эшли порой приводила в бешенство. Он ни в чем не уступал прочим молодым людям в привычных забавах – будь то охота, карты, танцы или споры о политике; в седле же он держался увереннее любого из них. Но его отличало одно: все эти приятные занятия не были для него ни смыслом, ни средоточием жизни. И лишь он один питал искреннюю страсть к книгам и музыке, находя удовольствие в сочинении стихов.

О, отчего он был так ослепительно красив своей светлой красотой, так любезно сдержан и так невыносимо скучен со своими бесконечными рассказами о Европе, о литературе, поэзии и прочих вещах, которые не трогали её ни на йоту, – и в то же время так желанен? Ночь за ночью, укладываясь в постель после того, как они сидели вдвоем в полумраке веранды, Скарлетт часами ворочалась без сна. Она утешала себя лишь одной надеждой: уж в следующий-то раз, едва он увидит её, признание непременно сорвется с его губ. Но наступал новый день, и ничего не менялось – лишь жар, снедавший её, разгорался всё неукротимее. Она любила его, она жаждала его – и она совершенно его не понимала.

Сама она была натурой прямой и бесхитростной, подобно ветрам, гуляющим над Тарой, или желтой реке, петляющей в её владениях; до конца своих дней она так и не сумела бы постичь истинную сложность человеческой души. А теперь судьба впервые столкнула её с характером запутанным и противоречивым. Ибо Эшли принадлежал к породе людей, чей досуг был отдан размышлениям, а не делам; людей, чьи грезы были сотканы из ярчайших красок, почти не имевших отношения к действительности. Он обитал в своем внутреннем мире, куда более прекрасном, нежели вся Джорджия, и возвращался к реальности с явной неохотой. Он смотрел на окружающих, не питая к ним ни особой любви, ни вражды. Он смотрел на жизнь без восторга и без печали. Он принимал мироздание и свою участь в нем как некую данность и, лишь слегка пожав плечами, вновь уходил к своим книгам, мелодиям и тому, лучшему миру.

Почему он сумел пленить её, если склад его ума был ей бесконечно чужд, Скарлетт и сама не знала. Его таинственность лишь сильнее распаляла её любопытство, словно запертая дверь, к которой никак не удавалось подобрать ключ. Всё то в нем, чего она не могла осмыслить, заставляло её любить его еще исступленнее, а его странное, сдержанное ухаживание только укрепляло её решимость во что бы то ни стало сделать его своим. В том, что рано или поздно он предложит ей руку и сердце, она не сомневалась ни секунды – она была слишком молода и слишком избалована, чтобы вообще допускать мысль о поражении. И вот теперь, точно удар грома средь ясного неба, грянула эта жуткая весть. Эшли женится на Мелани! Нет, этого просто не может быть!

Ведь не далее как на прошлой неделе, когда они в сумерках возвращались верхом из Фэрхилла, он произнес:

– Скарлетт, мне нужно открыть тебе нечто столь важное, что я право не знаю, с чего и начать.

Она тогда потупила взор с притворным смирением, а сердце её зашлось в неистовом восторге: ей почудилось, что долгожданный миг настал. Но он лишь добавил:

– Нет, не сейчас! Мы почти у дома, времени совсем не осталось. Ах, Скарлетт, какой же я трус!

И, вонзив шпоры в бока коня, он пустил его в галоп, затеяв с ней состязание до самого въезда в Тару.

Теперь, сидя на пне, Скарлетт воскресила в памяти те слова, что тогда наполнили её счастьем, и внезапно они обрели иной, пугающий смысл. А что, если он собирался сообщить ей именно о своей помолвке?

О, если бы только папа поскорее вернулся! Она чувствовала, что еще минута такого ожидания станет выше её сил. Она вновь с надеждой и нетерпением вгляделась в дорогу – и вновь напрасно.

Солнце окончательно скрылось за краем земли, и багровое зарево на горизонте бледнело, оборачиваясь нежной розовой дымкой. Небо над головой медленно теряло лазурь, приобретая призрачный голубовато-зеленый оттенок, и вокруг воцарялась та особенная, украдкой спускающаяся тишина сельских сумерек. По земле пополз густой полумрак. Красные пашни и изрезанная колеями дорога лишались своей волшебной кровавой окраски, становясь просто бурой, темнеющей землей. На пастбище по ту сторону дороги кони, мулы и коровы замерли, вытянув головы над изгородью в ожидании, когда их загонят в стойла к кормушкам. Им явно была не по душе густая тень кустарника у ручья, и они то и дело поводили ушами в сторону Скарлетт, точно ища защиты в близости человека.

В этом странном, зыбком свете высокие сосны в речной низине, днем казавшиеся такими тепло-зелеными, теперь чернели на фоне пастельного неба сплошной, непроницаемой стеной великанов, оберегающих у своих подножий медленные желтые воды. На холме за рекой белые трубы дома Уилксов постепенно растворялись в темноте вековых дубов, и лишь далекие, крошечные огоньки ламп выдавали присутствие жизни. Теплая, влажная прелесть весеннего вечера окутывала её, принося с собой запахи свежевспаханной пашни и юной зелени, пробивающейся к свету.

Закат, весна и пробуждение природы не были для Скарлетт чудом. Эту красоту она принимала как должное, не задумываясь, точно воздух, которым дышала, или воду, которую пила; для неё истинное очарование таилось лишь в женских лицах, статных конях, шелковых нарядах и прочих осязаемых вещах. И всё же безмолвный покой над ухоженными угодьями Тары принес некоторое облегчение её смятенной душе. Она любила эту землю так глубоко, сама того не сознавая, – любила так же преданно, как лицо матери в неверном свете лампы во время вечерней молитвы.

Но на извилистой дороге по-прежнему не было и следа Джеральда. Скарлетт понимала: если ожидание затянется, Мамушка непременно выйдет её искать и силой загонит в дом. Но в тот самый миг, когда она вглядывалась в густеющую тьму, до её слуха долетел гулкий топот копыт у подножия склона; она увидела, как в испуге шарахнулось в стороны стадо. Джеральд О’Хара возвращался не по дороге, а напрямик через поле – и во весь опор.