Читать книгу "Унесённые ветром"

– Мистер Джеральд, – произнес Порк, с сокрушением складывая рубашку обратно, пока хозяин закипал от гнева, – вам нужна жена. И жена такая, чтобы у неё было вдоволь домашних слуг.

Джеральд распек Порка за дерзость, но понимал, что тот прав. Он хотел семью, хотел детей, и если не обзаведется ими в ближайшее время, будет уже поздно. Однако он вовсе не намеревался жениться на первой встречной, как это сделал мистер Калверт, взяв в жены гувернантку-северянку своих осиротевших детей. Его избранница должна быть леди – леди благородной крови, наделенная тем же изяществом и манерами, что и миссис Уилкс, и притом способная управлять Тарой не хуже, чем соседка правит своим поместьем.

Однако на пути к браку с девушкой из местных семей стояли два препятствия. Первое – нехватка невест подходящего возраста. Второе, куда более серьезное, заключалось в том, что Джеральд был «новым человеком», невзирая на два десятилетия жизни в этих краях, и к тому же – чужаком. Никто ничего не знал о его предках. И хотя общество северной Джорджии не было столь неприступным, как аристократия побережья, ни одна семья не горела желанием выдавать дочь за человека, о чьем деде не было известно решительно ничего.

Джеральд сознавал, что, несмотря на искреннюю симпатию соседей, с которыми он охотился, пил и спорил, вряд ли кто из них доверит ему свою дочь. И он не желал допустить, чтобы за ужином сплетничали, как тот или иной отец с сожалением отказал Джеральду О’Хара в праве свататься. Это знание ничуть не умаляло его гордости. Ничто на свете не могло заставить Джеральда почувствовать себя ниже кого бы то ни было. Просто в округе существовал негласный обычай: дочерей выдавали лишь в те семьи, что обосновались на Юге куда дольше двадцати двух лет, владели землями и рабами и за всё это время не были замечены ни в чем, кроме подобающих их положению пороков.

– Собирайся. Едем в Саванну, – велел он Порку. – И если я хоть раз услышу от тебя это твое «Клянусь честью!», я тебя продам, потому как я и сам этими словами почти не пользуюсь.

Он надеялся, что Джеймс и Эндрю помогут советом, а среди дочерей их старых друзей отыщется та, кто соответствовала бы его запросам и сочла бы его достойным супругом. Братья выслушали его терпеливо, но надежды подали мало. Родни в Саванне, к которой можно было бы обратиться, у них не было: они женились еще до приезда в Америку. Да и дочери их старых знакомых давно повыходили замуж и растили детей.

– Ты не богат и не из великой семьи, – заметил Джеймс.

– Состояние я нажил, а великую семью еще создам. И жениться на ком попало не собираюсь.

– Высоко метишь, – сухо обронил Эндрю.

Но всё же братья сделали, что могли. Джеймс и Эндрю были уже людьми уважаемыми и солидными. У них было много связей, и целый месяц они возили Джеральда из дома в дом – на приемы, балы и пикники.

– Лишь одна пришлась мне по сердцу, – признался, наконец, Джеральд. – И та еще и на свет не родилась, когда я здесь высадился.

– И кто же эта избранница?

– Мисс Эллен Робийяр, – ответил Джеральд, стараясь казаться равнодушным, ибо раскосые темные глаза Эллен Робийяр пленили его с первого взгляда.

Невзирая на некую загадочную вялость в манерах, столь странную для пятнадцатилетней девушки, она совершенно его очаровала. Было в ней нечто отчаянно-печальное, что тронуло его душу и сделало мягче, чем он когда-либо был с кем-то на свете.

– Да ты ей в отцы годишься!

– А я в самом расцвете сил! – обиженно вскричал Джеральд.

Джеймс заговорил вполголоса:

– Джерри, из всех невест Саванны на эту у тебя меньше всего шансов. Её отец – Робийяр, а эти французы горды, точно падшие ангелы. А её мать – упокой Господь её душу – была истинной важной дамой.

– Мне всё равно, – горячо возразил Джеральд. – К тому же мать её умерла, а старик Робийяр ко мне благоволит.

– Как к человеку – возможно. Но не как к зятю.

– Да и девушка за тебя не пойдет, – вставил Эндрю. – Она уже год как без ума от этого своего беспутного кузена Филиппа Робийяра, хотя семья всеми силами принуждает её отказаться от него.

– А он уже месяц как отбыл в Луизиану, – отрезал Джеральд.

– И откуда ты это знаешь?

– Знаю, – буркнул Джеральд, не желая признаваться, что эту ценную новость принес ему Порк и что Филипп отправился на Запад по прямому настоянию родни. – И не думаю я, чтобы она любила его настолько, чтобы не позабыть. В пятнадцать лет о настоящей любви знают еще слишком мало.

– Да они скорее отдадут её за этого беспутного кузена, чем за тебя.

Потому Джеймс и Эндрю были поражены не меньше прочих, когда разнеслась весть: дочь Пьера Робийяра выходит за маленького ирландца из предгорий Джорджии. Саванна за закрытыми дверями полнилась слухами, строя догадки о Филиппе Робийяре, поспешно уехавшем на Запад, но пересуды не давали ответов. Каким образом прекраснейшая из дочерей Робийяров согласилась стать женой краснолицего шумного человека, едва достававшего ей до плеча, для всех осталось непостижимой тайной.

Сам Джеральд так до конца и не осознал, как всё это произошло. Он знал лишь одно: свершилось чудо. И, пожалуй, единственный раз в жизни он познал подлинное смирение, когда Эллен, смертельно бледная, но совершенно спокойная, коснулась его рукава и произнесла:

– Я выйду за вас, мистер О’Хара.

Ошеломленные Робийяры владели лишь частью правды, но всю историю той ночи, когда девушка до рассвета рыдала, точно ребенок с разбитым сердцем, а наутро поднялась уже женщиной, принявшей решение, знали лишь Эллен да её Мамушка.

С тяжелым предчувствием Мамушка принесла своей молодой госпоже небольшой сверток, присланный из Нового Орлеана чужой рукой, – сверток, где лежал миниатюрный портрет Эллен, который она с криком отшвырнула от себя, четыре письма Филиппу Робийяру, написанные ею самой, и короткое извещение от новоорлеанского священника о гибели её кузена в кабацкой драке.

– Они прогнали его – отец, Полина и Юлали. Это они его прогнали. Я ненавижу их. Ненавижу всех. Я больше никогда не хочу их видеть. Я хочу уехать. Уехать туда, где не встречу никого из них, где не увижу этот город и ни одну живую душу, которая напоминала бы мне о… о… нем.

И когда ночь уже близилась к концу, Мамушка, выплакавшая все глаза над склоненной головой своей госпожи, робко возразила:

– Но, душа моя, вы не можете так поступить!

– Могу. Он добрый человек. Я так и сделаю. Или уйду в монастырь в Чарлстоне.

Именно угроза монастыря в конце концов и вынудила растерянного, убитого горем Пьера Робийяра дать согласие. Он был убежденным пресвитерианином, несмотря на католические корни своего рода, и мысль о том, что дочь станет монахиней, страшила его куда сильнее, нежели её брак с Джеральдом О’Хара. В конечном счете против этого человека у него был лишь один довод – отсутствие знатного происхождения.

Так Эллен, перестав быть Робийяр, навсегда отвернулась от Саванны и вместе со своим немолодым мужем, Мамушкой и двадцатью домашними слугами отправилась в Тару.

На следующий год родился их первый ребенок – девочка, которую назвали Кэти-Скарлетт в честь матери Джеральда. Сам Джеральд был несколько разочарован, ибо жаждал сына, но всё же так радовался своей черноволосой дочери, что велел выдать ром всем рабам в Таре, а сам напился шумно, счастливо и от всей души.

Если Эллен когда-нибудь и раскаялась в своем поспешном решении, никто об этом не узнал – уж точно не Джеральд, который едва не лопался от гордости всякий раз, когда смотрел на жену. Покинув Саванну, она навсегда порвала с прошлым, и с того мгновения, как она переступила порог дома, северная Джорджия стала её единственным пристанищем.

Уходя из отчего дома, она оставляла жилище, чьи очертания были столь же изящны и плавны, как женское тело или корабль под парусами: нежно-розовый дом со штукатуркой во французском колониальном стиле, парящий над землей с утонченной легкостью, с его изогнутыми лестницами и коваными перилами, тонкими, словно кружево. То был дом богатый, погруженный в полумрак, исполненный любезности, но слегка надменный.

Она покидала не просто изысканный кров, но и всю цивилизацию, стоявшую за ним, попадая в мир столь иной, точно пересекла целый океан. Здесь, на севере Джорджии, была суровая земля, взрастившая суровых людей. Высоко на плато, у подножия Голубого хребта, насколько хватало глаз, катились красные холмы, повсюду из почвы выпирали гранитные плиты, а высокие тонкие сосны мрачно застыли на горизонте. Для её глаз, привыкших к немой, почти тропической красоте морских островов, окутанных серым мхом и дикой зеленью, к белым пескам побережья и долгим равнинам с карликовыми пальмами, всё это казалось диким и необузданным.

То была страна, знавшая как летний зной, так и зимнюю стужу, и в людях её чувствовалась энергия, непривычная для Эллен. Народ здесь был радушный, щедрый, исполненный шумного веселья, но вместе с тем – крепкий, мужественный и скорый на гнев. Жители побережья могли гордиться тем, что ко всем делам – даже к дуэлям и кровной вражде – относятся с нарочитой небрежностью; но в обитателях предгорий жила некая стихийная ярость. На побережье жизнь уже успела пресытиться и созреть, здесь же она была молода, полна сил и новизны.

Все, кого Эллен знала в Саванне, казались отлитыми по одному образцу – так схожи были их суждения и традиции. Здесь же она столкнулась с пестрой смесью судеб. Поселенцы северной Джорджии стекались сюда отовсюду: из Каролины и Виргинии, из Европы и северных штатов. Одни, как Джеральд, были искателями удачи. Другие, как сама Эллен, принадлежали к старинным родам, для которых жизнь в прежних краях стала невыносимой и которые искали спасения в далеких землях. Многие же пускались в путь вовсе без видимой причины – разве что в их жилах еще не утихла беспокойная кровь отцов-первопроходцев.

Эти люди, пришедшие из столь разных миров, привносили в жизнь округа ту простоту и непринужденность, к которым Эллен так и не смогла привыкнуть до конца. Она инстинктивно понимала, как поведут себя её прежние соседи в любой ситуации, но предугадать поступки северных джорджийцев было почти невозможно.

И всё течение жизни в этих краях подстегивал мощный прилив благополучия, катившийся тогда по всему Югу. Мир жаждал хлопка, а девственная, плодородная почва округа рождала его в немыслимом изобилии. Хлопок был пульсом этой земли: его посев и сбор были пульсацией крови красных полей. Богатство поднималось из изогнутых борозд, и вместе с ним росла гордыня – гордыня, вскормленная зелеными кустами и акрами пушистой белизны. Если хлопок мог сделать их богачами за одно поколение, то насколько же могущественнее станут они в следующем!

Эта непоколебимая уверенность в завтрашнем дне придавала жизни особую остроту, и жители округа наслаждались ею с той полнотой, которую Эллен не могла постичь. У них было вдоволь денег и рабов, чтобы оставалось время для забав, а играть они любили беззаветно. Казалось, им никогда не было слишком недосуг, чтобы не бросить все дела ради охоты, скачек или рыбной ловли; едва ли проходила неделя без пикника или бального вечера.

Эллен так и не удалось полностью слиться с ними – слишком многое в ней по-прежнему принадлежало Саванне, – но она уважала соседей и со временем научилась ценить прямодушие этих людей, лишенных скрытности и ценивших человека за его истинные качества. Она стала самой любимой соседкой во всей округе. Она была рачительной и доброй хозяйкой, безупречной матерью и преданной женой. Всю ту душевную боль и самоотречение, которые она могла бы принести в дар Церкви, Эллен отдала служению детям, дому и человеку, который увез её прочь от воспоминаний и никогда ни о чем не спрашивал.

Когда Скарлетт исполнился год и она, по меткому слову Мамушки, оказалась куда крепче и своенравнее, чем подобает младенцу её пола, на свет появился второй ребенок – девочка, названная Сьюзен-Элинор, но звавшаяся всеми просто Сьюлин. Позже родилась Карин, записанная в семейной Библии как Каролина-Ирэн. Затем последовали трое мальчиков, и каждый угас прежде, чем успел научиться ходить, – трое сыновей, покоящихся теперь под вековыми кедрами на кладбище в сотне ярдов от дома, под тремя камнями, на каждом из которых было высечено: «Джеральд О’Хара-младший».

С того самого дня, как Эллен впервые переступила порог Тары, всё здесь преобразилось. Пусть ей было всего пятнадцать, она оказалась готова к бремени хозяйки плантации. До замужества от девушки требовалось лишь быть кроткой, милой и изящной; но после венчания от неё ждали, что она сумеет управлять хозяйством, где живут сотни людей – белых и черных, – и растили её именно ради этой цели. Эллен получила ту суровую школу жизни, которую проходила всякая благородная барышня, а кроме того, подле неё была Мамушка, способная расшевелить самого ленивого негра. Она быстро привнесла в дом Джеральда порядок, величие и утонченность, даровав Таре ту красоту, которой поместье прежде было лишено.

Дом строился без всякого архитектурного замысла, а впоследствии к нему, по мере того как в этом возникала нужда, то там, то здесь делались новые пристройки. Но благодаря неусыпным заботам Эллен здание обрело то очарование, что с лихвой восполняло отсутствие симметрии. Кедровая аллея, ведущая от тракта к крыльцу – та самая аллея, без которой немыслимо было ни одно помещичье гнездо в Джорджии, – дарила густую прохладу, на фоне которой зелень прочих деревьев казалась еще ярче. Глициния, водопадом ниспадавшая на веранды, хорошо смотрелась на фоне беленого кирпича, а розовые миртовые кусты у входа вместе с белоснежными магнолиями во дворе скрывали несовершенство линий самого дома.

Весной и летом бермудская трава и клевер на лужайке наливались такой манящей изумрудной зеленью, что стаи индюков и белых гусей, которым полагалось чинно пастись на заднем дворе, не могли устоять перед искушением. Предводители этих пернатых воинств постоянно замышляли тайные вылазки на парадный двор, соблазненные сочной травой и нежным цветом гардений и цинний. Чтобы противостоять этим набегам, на передней веранде выставляли маленького черного часового. Негритенок, вооруженный драным полотенцем, сидел на ступенях, являя собой неотъемлемую – и весьма унылую – часть пейзажа Тары, ибо швырять в птиц палками ему строго-настрого запрещалось, и он мог лишь уныло махать своей ветошью да пугать нарушителей окриками.

Эллен поочередно назначала на эту службу десятки маленьких негритят: то была первая ответственная обязанность, которую мог получить в Таре мальчик-раб. По достижении десяти лет их отдавали в обучение к старому Дядюшке, плантационному сапожнику, либо к Амосу, колеснику и плотнику, либо к Филлипу, смотрителю коров, или к Каффи, погонщику мулов. Если же мальчишка не проявлял склонности ни к одному ремеслу, его переводили в полевые рабочие, что в глазах негров означало полный крах всякого общественного положения.

Жизнь Эллен не была легкой, как не была она и счастливой, но она и не ждала от судьбы легкости; а отсутствие счастья она принимала как неизбежный женский жребий. Этот мир принадлежал мужчинам, и она принимала его законы безропотно. Мужчина владел имуществом, женщина же им распоряжалась. Мужчина пожинал плоды признания за ведение хозяйства, а женщина не уставала восхищаться его проницательностью. Мужчина ревел как бык, стоило ему загнать в палец занозу, женщина же скрадывала стоны при родах, боясь нарушить мужской покой. Мужчины бывали грубы в речах и нередко предавались пьянству. Женщины благородно не замечали грубости и укладывали пьяных мужей спать, не омрачая их сна горькими попреками. Мужчины были резки и прямолинейны, женщины же – неизменно добры, учтивы и всепрощающи.

Воспитанная в традициях истинных леди, Эллен умела безропотно нести свое бремя, не теряя при этом природного очарования, и намеревалась воспитать такими же и трех своих дочерей. Со своими младшими она достигла успеха: Сьюлин так жаждала внимания, что внимала материнским наставлениям с примерным послушанием, а Карин была от природы застенчива и податлива. Но Скарлетт, плоть от плоти Джеральда, осваивала науку быть леди с великим трудом.

К вящему негодованию Мамушки, она предпочитала играть не со своими благонравными сестрами и не с чинными девочками Уилкс, а с негритятами с плантаций и с окрестными мальчишками; она лазала по деревьям и швыряла камни ничуть не хуже любого из них. Мамушку до глубины души тревожило, что дочь Эллен выказывает подобные наклонности, и она без устали твердила ей: «Ведите себя как маленькая леди». Но Эллен смотрела на это с большей терпимостью и дальновидностью. Она знала, что из друзей детских игр со временем вырастают кавалеры, а первейшим долгом девушки является замужество. Она убеждала себя, что девочка просто переполнена жизненными силами и что еще придет время обучить её тем искусствам и грациям, которые делают женщину неотразимой в глазах мужчин.

Ради этого Эллен и Мамушка объединили свои усилия, и в этой науке – хотя едва ли в какой другой – Скарлетт со временем оказалась весьма способной ученицей. Невзирая на череду сменявших друг друга гувернанток и два года, проведенных в женской академии Фейетвилла, её образование оставалось весьма поверхностным, зато ни одна девица в округе не танцевала столь грациозно, как она. Она в совершенстве знала, как улыбнуться, чтобы ямочки заиграли на щеках; как ставить носки чуть внутрь, чтобы широкие юбки кринолина колыхались особенно соблазнительно; как вскинуть взгляд на мужчину, а после стыдливо опустить очи и часто-часто затрепетать ресницами, создавая видимость глубокого смущения. А главное, она научилась искусно прятать свой острый ум под маской невинного и кроткого младенца.

Эллен – мягкими наставлениями, Мамушка – бесконечным ворчанием – стремились привить ей те качества, которые превратили бы её в по-настоящему желанную жену.

– Ты должна быть мягче, дитя мое, спокойнее, – убеждала Эллен дочь. – Негоже перебивать джентльменов, когда они ведут беседу, даже если тебе кажется, что ты сведуща в предмете лучше их. Джентльмены терпеть не могут строптивых девиц.

– Барышни, которые вечно хмурятся, выпячивают подбородок и твердят «я хочу» или «я не желаю», редко находят себе мужей, – мрачно пророчила Мамушка. – Истинная барышня должна потупить взор и молвить: «Как вам будет угодно, сэр» или «Быть может, вы и правы, сэр».

Вместе они обучили её всему, что подобает знать благородной женщине, но Скарлетт усвоила лишь внешнюю сторону благородства. Внутреннего изящества души, из которого должны рождаться эти манеры, она так и не постигла, не видя в нем никакой нужды. Видимости было вполне достаточно, ибо личина леди приносила ей желанную популярность, а большего ей и не требовалось. Джеральд не без гордости хвастал, что она первая красавица пяти округов, и в словах его была доля истины: почти все молодые люди в округе уже просили её руки, а многие искатели удачи наведывались и из более дальних краев – из Атланты и самой Саванны.

В шестнадцать лет, благодаря стараниям Мамушки и Эллен, она казалась самою кротостью, очаровательной и беззаботной, в действительности же оставаясь своенравной, тщеславной и упрямой. От ирландца-отца она унаследовала пылкий нрав и легко вспыхивающие страсти, от матери же ей достался лишь тончайший налет самоотверженности и терпения. Эллен так никогда до конца и не осознала, что это лишь тонкая пленка, ибо Скарлетт неизменно являла матери свое лучшее лицо, таила проказы, сдерживала гнев и старалась в её присутствии казаться тише воды: один укоризненный взгляд матери мог пристыдить её до слез.

Но Мамушка не питала на этот счет никаких иллюзий и неусыпно следила за каждым ее шагом. Глаза Мамушки были куда зорче материнских, и Скарлетт не могла припомнить случая, чтобы ей удалось всерьез обвести её вокруг пальца.

Двух любящих наставниц тревожили вовсе не жизнерадостность и не живость Скарлетт – этими чертами южанки привыкли гордиться. Их пугала в ней отцовская строптивость и необузданность; порой они всерьез опасались, что не сумеют скрыть эти опасные качества до тех пор, пока ей не подыщут достойную партию. Но Скарлетт твердо намеревалась выйти замуж – и именно за Эшли, – а потому готова была казаться скромной, покладистой и легкомысленной, раз уж именно такие девицы по вкусу мужчинам. Почему мужчины устроены столь нелепым образом, она не знала. Она лишь знала, что этот путь ведет к цели. Ей и в голову не приходило задумываться о причинах, ибо она решительно ничего не смыслила в тайных пружинах человеческой души – даже своей собственной. Она усвоила лишь одно: если совершить определенный жест или произнести нужные слова, мужчина неизбежно ответит ожидаемым образом. Это было сродни математической формуле, и давалось ей ничуть не труднее, тем более что математика была единственным предметом, в котором она преуспела в школьные годы.

Если о мужском складе ума она знала немного, то о женском – и того меньше, ибо женщины занимали её воображение еще меньше мужчин. У неё никогда не было подруг, и она ничуть не тяготилась этим одиночеством. Для неё все женщины, включая родных сестер, были заклятыми врагами, вышедшими на тропу охоты за одной и той же добычей – мужчинами.

Все женщины – за единственным исключением: её матери.

Эллен О’Хара была иной, и Скарлетт глядела на неё как на существо святое, стоящее особняком от остального рода людского. В детстве она порой путала мать с Пресвятой Девой, и теперь, став взрослее, не видела причин менять свое мнение. Для неё Эллен воплощала ту абсолютную надежность, которую способны даровать лишь небеса или мать. Она знала: её мать – само воплощение справедливости, правды, любящей нежности и глубокой мудрости – истинная леди.

Скарлетт всем сердцем желала стать похожей на мать. Трудность заключалась лишь в одном: если быть справедливой, правдивой и бескорыстной, то жизнь проходит мимо, а вместе с ней – и большинство кавалеров. А век человеческий слишком короток, чтобы лишать себя подобных радостей. Она еще успеет потом, когда выйдет замуж за Эшли и состарится, когда у неё найдется на это достаточно времени, она непременно станет такой, как Эллен. Но до тех пор…