Читать книгу "Унесённые ветром"

Он взлетал на холм галопом на своем широкогрудом охотничьем коне; издали он казался мальчишкой, оседлавшим слишком крупное для него животное. Длинные белые волосы развевались по ветру, а сам он неистово подгонял коня хлыстом и гортанными выкриками. Поглощенная своей тревогой, Скарлетт тем не менее не могла не смотреть на него с невольной гордостью: Джеральд был великолепным наездником.

«И отчего ему непременно хочется брать препятствия всякий раз, как он выпьет лишнего? – мелькнуло у неё в голове. – И это после того падения здесь же, в прошлом году, когда он раздробил колено. Казалось бы, пора и поумнеть. Тем более что маме он клятвенно обещал прекратить эти штуки».

Скарлетт не испытывала перед отцом священного трепета; она воспринимала его почти как ровесника, даже в большей степени, чем собственных сестер. В его страсти к прыжкам через изгороди и в мальчишеском стремлении скрыть это от жены было нечто задорное – смесь гордости и виноватого веселья, которая так созвучна была её собственному восторгу, когда ей удавалось обвести Мамушку вокруг пальца. Она поднялась с пня, чтобы получше его разглядеть.

Могучий конь достиг изгороди, сгруппировался и легко, точно птица, перемахнул через жерди; всадник ликующе кричал, размахивая хлыстом, а белые пряди плясали у него за спиной. Джеральд не заметил дочери, притаившейся в тени деревьев; осадив коня на дороге, он с любовным одобрением похлопал его по шее.

– Да во всей округе нет тебе равных, да и во всем штате, пожалуй, тоже, – с гордостью заявил он своему скакуну. Ирландский выговор графства Мит всё еще тяжелым грузом лежал на его языке, невзирая на почти сорок лет жизни в Америке.

Затем он лихорадочно принялся приглаживать волосы, поправлять смятую рубашку и галстук, съехавший за ухо. Скарлетт знала: все эти спешные приготовления делались лишь ради того, чтобы предстать перед супругой в облике джентльмена, чинно возвращающегося от соседей после визита. Она понимала и то, что отец сам дает ей прекрасный повод завязать разговор, не раскрывая истинных намерений.

Она негромко рассмеялась. Как она и ожидала, Джеральд вздрогнул от неожиданности; признав её, он принял вид одновременно смущенный и вызывающий. Он с видимым трудом сполз из седла – колено по-прежнему плохо слушалось его, – перекинул повод через локоть и, прихрамывая, направился к дочери.

– Ну, милочка, – проговорил он, шутливо ущипнув её за щеку, – значит, выслеживала меня? И теперь, подобно твоей сестрице Сьюлин на прошлой неделе, помчишься жаловаться матери?

В его хрипловатом басе слышалось напускное возмущение, за которым, впрочем, угадывалась заискивающая нотка. Скарлетт, поддразнивая, цокнула языком, потянулась к нему и поправила узел галстука. От него веяло крепким бурбоном, сдобренным едва уловимым ароматом мяты. С этим запахом смешивались и другие – жевательного табака, хорошо смазанной кожи, разгоряченных коней; это сочетание она навсегда связала с отцом и инстинктивно искала в других мужчинах.

– Нет, папа, я не ябеда, как Сьюлин, – заверила она его, чуть отступив, чтобы оценить результат действия своих слов.

Джеральд был человеком невысоким, едва ли выше пяти футов, но настолько широким в плечах и плотным в шее, что в сидячем положении он казался куда крупнее. Его коренастый, мощный торс опирался на короткие, крепкие ноги, всегда обутые в сапоги из лучшей кожи и всегда расставленные широко и воинственно, точно у задиристого мальчишки. Большинство низкорослых людей, принимающих себя слишком всерьез, выглядят порой комично; однако маленького петуха в курятнике уважают неизменно, так было и с Джеральдом. Никому и в голову не пришло бы счесть Джеральда О’Хара смешным или ничтожным.

Ему минуло шестьдесят, и его густая шевелюра серебрилась белизной, но круглое румяное лицо не знало морщин, а пронзительные голубые глаза светились той беззаботной молодостью, что бывает лишь у людей, никогда не обременявших свой ум задачами более сложными, нежели подсчет карт в покере. Лицо его было ирландским в самой своей сути – такое можно встретить в любом уголке родины, которую он покинул много лет назад: круглое, пышущее здоровьем, с коротким носом, широким ртом и выражением вечной готовности к доброй схватке.

Под вспыльчивой наружностью Джеральда О’Хара билось нежнейшее сердце. Он не мог видеть раба, удрученного выговором, пусть даже вполне заслуженным, не мог слышать жалобного мяуканья котенка или детского плача; но он пуще смерти боялся, как бы кто-нибудь не прознал об этой его слабости. Ему и невдомек было, что всякий, кто знал его дольше пяти минут, тотчас открывал доброту его души; и его тщеславие не на шутку бы пострадало, узнай он об этом, ибо ему льстила мысль, будто, когда он зычно выкрикивает приказания, все вокруг трепещут и повинуются. Ему и в голову не приходило, что на плантации по-настоящему слушались лишь одного голоса – мягкого голоса его жены Эллен. То была тайна, которой он так никогда и не постиг, ибо все – от самой Эллен до последнего полевого работника – по молчаливому и добродушному сговору поддерживали в нем убеждение, будто его слово здесь – закон.

Скарлетт менее всех трепетала перед его вспышками и громоподобным рыком. Она была его старшей дочерью, и теперь, когда Джеральд смирился с тем, что сыновей у него больше не будет – после тех троих, что покоились на семейном кладбище, – он понемногу привык обращаться с ней почти как с равным, что льстило ей чрезвычайно. На отца она походила куда больше, чем младшие сестры: Карин – нареченная при крещении Каролиной-Ирэн – была натурой нежной и мечтательной, а Сьюлин, чье полное имя было Сьюзен-Элинор, гордилась своей утонченностью и истинно дамскими манерами.

Кроме того, Скарлетт и отца связывал негласный уговор о взаимном пособничестве. Если Джеральд заставал её за тем, что она перемахивает через изгородь, вместо того чтобы проделать долгий путь до калитки, или засиживается допоздна на крыльце с очередным поклонником, он громогласно распекал её сам, но никогда не доносил об этом ни Эллен, ни Мамушке. И когда Скарлетт обнаруживала, что он снова прыгает через заборы, несмотря на торжественную клятву, данную жене, или узнавала – а из окружных сплетен она узнавала всё – точную сумму его проигрыша в покер, она никогда не заводила об этом речь за ужином с тем нарочито невинным видом, какой непременно приняла бы Сьюлин. Скарлетт и её отец свято уверяли друг друга, что посвящать Эллен в подобные подробности значило бы лишь расстраивать её, а ранить её кроткую душу они не решились бы ни за что на свете.

Скарлетт смотрела на отца в сгущающихся сумерках и, сама не зная почему, находила утешение в одном его присутствии. В нем было нечто стихийное, земное, по-мужицки грубоватое, что находило в ней живой отклик. Совершенно не склонная к раздумьям, она не понимала, что отзывается в ней именно их сходство: в какой-то мере те же качества жили и в ней самой, невзирая на шестнадцать лет упорных усилий Эллен и Мамушки вытравить их без остатка.

– Теперь вы выглядите вполне пристойно, – заметила она, – и вряд ли кто-нибудь заподозрит неладное, если только вы сами не приметесь хвастаться своими подвигами. Но всё же мне кажется, что после того, как в прошлом году вы раздробили колено, перепрыгивая именно через эту изгородь…

– Ну уж нет, проклятье, не хватало еще, чтобы родная дочь указывала мне, через что прыгать, а через что нет! – вскричал он, снова шутливо ущипнув её за щеку. – Моя шея – что хочу, то и ворочу. И к тому же, милочка, что это ты делаешь здесь без шали?

Видя, что он прибегает к хорошо знакомому маневру, дабы уклониться от неприятного разговора, она взяла его под руку и проговорила:

– Я дожидалась вас. Не думала, что вы так задержитесь. Мне просто было любопытно, купили ли вы Дилси.

– Купил, да так, что цена меня вконец разорила. Забрал и её саму, и девчонку её, Присси. Джон Уилкс готов был чуть ли не задаром их отдать, но я не позволю, чтобы болтали, будто Джеральд О’Хара наживается на дружбе. Я заставил его взять три тысячи за обеих.

– Пресвятая дева, папа, три тысячи! И Присси вам вовсе ни к чему было покупать!

– До чего мы докатились, если собственные дочери берутся судить меня? – риторически вопросил Джеральд. – Присси – девчонка расторопная, а потому…

– Я её знаю. Взбалмошная, пустая девчонка, – спокойно перебила Скарлетт, ничуть не впечатленная его громом. – И купили вы её только из-за просьб Дилси.

Джеральд, как всегда, когда его уличали в добром поступке, тотчас сник и замялся, а Скарлетт весело рассмеялась над его прямодушием.

– Ну и что с того? – буркнул он. – Какой прок был бы в покупке Дилси, если бы она только и делала, что сохла по своему дитяти? Нет, уж впредь никогда не позволю ни одному негру на этой плантации заводить семью на стороне. Слишком накладно выходит. Ну же, идем, малышка, пора к ужину.

Тени окончательно сгустились, последние зеленоватые блики угасли на горизонте, и на смену весенней мягкости пришла легкая прохлада. Но Скарлетт медлила, лихорадочно соображая, как бы перевести разговор на Эшли и при этом не выдать Джеральду своей тайны. Сделать это было непросто, ибо Скарлетт не отличалась тонкостью натуры; а Джеральд был на неё так похож, что неизменно видел насквозь все её нехитрые уловки – так же, как и она видела его. И он редко бывал при этом деликатен.

– Ну и как там поживают в «Двенадцати дубах»?

– Да как обычно. Кейд Калверт тоже там был, и когда мы покончили с Дилси, мы все уселись на галерее и пропустили по нескольку тодди. Кейд только что вернулся из Атланты, а там всё вверх дном – только и разговоров, что о войне да…

Скарлетт вздохнула. Если Джеральд заводил свою волынку о войне и сецессии, остановить его было невозможно часами. Она поспешно сменила направление:

– А про завтрашний пикник они что-нибудь упоминали?

– Если вспомнить, упоминали. Мисс… как же её… эта милая крошка, что гостила здесь в прошлом году, кузина Эшли… ах да, мисс Мелани Гамильтон, вот как её зовут, – она и её брат Чарльз уже прибыли из Атланты, и…

– Ах, значит, она всё-таки приехала?

– Приехала; тихая такая, миловидная, слова лишнего не проронит – как и подобает истинной леди. Идем же, дочка, не отставай. Твоя мать, поди, уже обыскалась нас.

Сердце Скарлетт болезненно сжалось. До последней минуты она лелеяла надежду, что некая сила удержит Мелани Гамильтон в Атланте, где ей и место, а то, что даже отец одобрил её кроткий нрав, столь не схожий с её собственным характером, вынудило Скарлетт заговорить без обиняков.

– А Эшли тоже был там?

– Был. – Джеральд выпустил руку дочери и резко развернулся, вглядываясь в её лицо. – И если именно ради этого ты и вышла меня встречать, так отчего же не спросила прямо, без всех этих хитростей?

Скарлетт не нашлась с ответом; она почувствовала, как лицо её от досады заливает жаркий румянец.

– Ну, я жду.

Она хранила молчание, отчаянно желая встряхнуть отца за плечи и велеть ему замолчать.

– Был он там и весьма любезно справлялся о тебе, как и сестры его; просили передать, что надеются непременно увидеть тебя завтра на пикнике. Уж в этом-то сомневаться не приходится, – проницательно добавил он. – А теперь, дочка, скажи мне: что у тебя с Эшли?

– Ничего, – отрезала она, снова увлекая его за собой. – Пойдемте же, папа.

– Значит, теперь ты уже и сама спешишь в дом, – подметил он. – А я вот не сдвинусь с места, пока не разберусь, что у тебя на уме. Теперь, если подумать, ты в последнее время и впрямь сама на себя не похожа. Он что, водил тебя за нос? Просил твоей руки?

– Нет, – коротко бросила она.

– И не попросит, – отрубил Джеральд.

В ней вспыхнула ярость, но он властным жестом велел ей молчать.

– Ни слова, мисс! Сегодня днем Джон Уилкс поведал мне под большим секретом, что Эшли женится на мисс Мелани. Завтра об этом объявят во всеуслышание.

Рука Скарлетт безвольно соскользнула с его локтя. Значит, это правда!

Боль полоснула её по сердцу с такой свирепостью, будто дикий зверь впился в неё клыками. Сквозь эту пелену страдания она чувствовала на себе взгляд отца – в нем сквозило и сочувствие, и глухое раздражение оттого, что перед ним встала задача, к которой он не знал, как подступиться. Он любил Скарлетт, но ему всегда было не по себе, когда она обрушивала на него свои девичьи беды и ждала ответа. Эллен знала ответы на всё. Скарлетт следовало бы рассказать о своем горе матери.

– Что же это, ты выставляла себя на посмешище – всех нас выставляла? – загремел он, по своему обыкновению повышая голос от волнения. – Охотилась за человеком, который к тебе равнодушен, тогда как могла бы заполучить любого молодца во всей округе?

Гнев и уязвленное самолюбие на миг приглушили мучительную боль.

– Я вовсе за ним не бегала. Я просто… просто была удивлена.

– Лжешь! – воскликнул Джеральд, но, вглядевшись в её убитое лицо, внезапно смягчился. – Мне жаль, дочка. Но ты ведь еще совсем дитя, а поклонников у тебя – пруд пруди.

– Маме было всего пятнадцать, когда она вышла за тебя, а мне уже шестнадцать, – глухо проговорила Скарлетт.

– Твоя мать была совсем другой, – возразил Джеральд. – Она никогда не была такой ветреной, как ты. Ну же, дочка, не вешай нос! На следующей неделе я отвезу тебя в Чарлстон, к тетке Юлали. Там сейчас из-за Форт-Самтера такая суматоха, что об Эшли ты через неделю и думать забудешь.

«Он принимает меня за ребенка, – с горечью и гневом подумала Скарлетт, не в силах вымолвить ни слова. – Думает, стоит поманить меня новой игрушкой, и я тотчас позабуду о своих бедах».

– Ну-ка, не дергай подбородком, – предупредил Джеральд. – Будь у тебя хоть капля здравого смысла, ты давно бы вышла за Стюарта или Брента Тарлтона. Посуди сама, дочка: выйдешь за одного из близнецов – и наши земли соединятся, а мы с Джимом Тарлтоном выстроим вам чудесный дом в той большой сосновой роще, как раз на меже, и…

– Перестаньте обращаться со мной как с ребенком! – вскричала Скарлетт. – Мне не нужно ни в Чарлстон, ни нового дома, ни кого-то из близнецов. Я хочу только…

Она осеклась, но было уже поздно.

Голос Джеральда вдруг стал странно тихим; он заговорил медленно, точно с трудом извлекая слова из тех тайников памяти, куда заглядывал крайне редко.

– Тебе нужен только Эшли, но его ты не получишь. И даже если бы он захотел на тебе жениться, я бы и то ответил «да» с большой опаской, при всей моей дружбе с Джоном Уилксом. – Заметив её изумленный взгляд, он продолжал: – Я хочу, чтобы моя девочка была счастлива, а с ним ты счастья не узнаешь.

– Нет, узнаю! Узнаю!

– Нет, дочка. Счастье бывает лишь тогда, когда подобное сходится с подобным.

У Скарлетт возникло опасное желание выкрикнуть: «Но ведь вы счастливы, а вы с мамой совсем не похожи!» – однако она промолчала, опасаясь, как бы он за такую дерзость не отвесил ей оплеуху.

– Наши люди и Уилксы – разного поля ягоды, – продолжал он медленно, с усилием подбирая слова. – Уилксы не похожи на наших соседей – ни на одну семью из тех, что я знал. Они народ с чудинкой, и лучше бы им жениться на кузинах и держать эту свою чудинку при себе.

– Да что ты, папа, Эшли вовсе не…

– Цыц, котенок! Я против парня ничего не имею – он мне по душе. И когда я говорю «с чудинкой», я вовсе не имею в виду «сумасшедший». Он не такой чудной, как Калверты, способные поставить всё имущество на одну лошадь, или как Тарлтоны, у которых в каждом выводке непременно заводится хоть один пропойца, или как Фонтейны – эти вспыльчивые маленькие зверята, готовые прикончить человека за мнимую обиду. Такую чудинку понять легко, чего уж там, и не будь на то воли Божией, у Джеральда О’Хара были бы все эти пороки! Я вовсе не о том толкую, будто Эшли стал бы бегать за другими женщинами, будь ты его женой, или поднимать на тебя руку. С таким мужем ты, пожалуй, была бы счастливее – по крайней мере, понимала бы, что к чему. Но он чудной иначе, и понять его совершенно невозможно. Я люблю его, но из того, что он говорит, я и половины не смыслю. Скажи мне по совести, Киска: ты сама-то понимаешь его разглагольствования о книгах, стихах, музыке, картинах и прочей чепухе?

– Ах, папа, – нетерпеливо воскликнула Скарлетт, – если бы я вышла за него, я бы всё это в нем переменила!

– Ах, вот как? Переменила бы? – сердито отозвался Джеральд, бросив на неё острый взгляд. – Значит, ты совсем не знаешь мужчин, а уж Эшли – и подавно. Ни одна жена еще никогда не изменила мужа ни на йоту – запомни это раз и навсегда. А уж переиначить Уилкса – Господи помилуй, дочка! Да вся их порода такая, испокон веков. И, верно, такой и останется. Говорю тебе, у них эта странность в крови. Посмотри, как они мчатся в Нью-Йорк или Бостон – лишь бы послушать оперы да поглазеть на картины. Заказывают у янки целые ящики французских и немецких книг! И сидят над ними, грезят Бог весть о чем, вместо того чтобы охотиться да играть в покер, как подобает мужчинам.

– Да никто в округе не держится в седле лучше Эшли, – возразила Скарлетт, кипя от негодования из-за намека на его изнеженность, – разве что его отец. А что до покера, не Эшли ли на прошлой неделе в Джонсборо выиграл у тебя двести долларов?

– Опять эти паршивцы Калверты разболтали, – смиренно проворчал Джеральд, – иначе откуда бы тебе знать точную сумму. Эшли и ездит как бог, и в покер играет как бог – а это я, котенок! И не стану отрицать: коли уж он решит выпить, так и Тарлтонов под стол уложит. Всё это он умеет, да только душа у него не к тому лежит. Вот почему я и говорю: он с чудинкой.

Скарлетт молчала, и на сердце у неё снова стало тяжело. Возразить было нечего, ибо она понимала: Джеральд прав. Душа Эшли не лежала ни к одной из тех забав, в которых он так блистал. Его по-настоящему не занимало ничто из того, чем жили все остальные.

Верно истолковав её молчание, Джеральд похлопал её по руке и торжествующе произнес:

– Ну вот, Скарлетт! Ты и сама видишь, что это правда. Что бы ты делала с таким мужем? Да они все с луной в голове, эти Уилксы. – И тут же добавил заискивающе: – Когда я поминал Тарлтонов, я вовсе на них не настаивал. Парни они славные, но если ты присмотрела себе в мужья Кейда Калверта, я и против него слова не скажу. Калверты – люди достойные, все как один, хоть старик и взял в жены северянку. И когда меня не станет… Тсс, слушай меня, дочка! Я оставлю Тару тебе и Кейду…

– Да я бы Кейда и на серебряном блюде не взяла! – в ярости вскричала Скарлетт. – И я очень прошу вас перестать мне его навязывать! Мне не нужна Тара и никакая старая плантация. Грош цена этим плантациям, когда…

Она едва не выпалила: «когда не можешь получить мужчину, которого любишь», но Джеральд, глубоко оскорбленный тем пренебрежением, с каким она отнеслась к его дару – к тому, что он, после Эллен, любил в этом мире больше всего на свете, – взревел во всю глотку:

– Ты это что же, Скарлетт О’Хара, смеешь заявлять мне в лицо, что Тара – земля – ничего не стоит?

Скарлетт упрямо кивнула. Сердце её ныло так сильно, что ей было уже всё равно, разгневает она отца или нет.

– Земля – единственное, что имеет ценность! – кричал он, размахивая своими короткими, толстыми руками. – Потому что она – единственное, что остается на свете, слышишь? Единственное, что остается, – и никогда об этом не забывай! Только ради неё стоит трудиться, стоит сражаться – стоит идти на смерть!

– Ах, папа, – бросила она с отвращением, – вы говорите как истинный ирландец.

– А когда это я того стыдился? Напротив, я тем горжусь! И не забывай, мисс, что в тебе течет ирландская кровь! А для всякого, в ком есть хоть капля этой крови, земля, на которой он живет, – всё равно что родная мать. Мне за тебя стыдно сейчас. Я сулю тебе лучшую землю на свете – если не считать графства Мит на старой родине, – а ты что? Воротишь нос!

Джеральд уже успел распалить в себе тот привычный гнев, который доставлял ему почти удовольствие, но что-то в несчастном лице Скарлетт заставило его осечься.

– Впрочем, ты еще молода. Это придет к тебе – любовь к родной земле. От неё никуда не деться, раз уж в тебе течет ирландская кровь. Пока ты дитя, вот и терзаешься из-за кавалеров. А повзрослеешь – сама всё поймешь… Ну же, выбирай: Кейд, близнецы или кто из сыновей Эвана Манро – вот увидишь, какой свадебный подарок я тебе отгрохаю!

– Ах, папа!

К этому времени Джеральд вконец утомился разговором; его раздражало, что эта обуза свалилась на его плечи. К тому же его задевало, что Скарлетт всё еще выглядит убитой горем после того, как ей посулили лучших женихов во всей округе и в придачу саму Тару. Джеральд привык, чтобы его щедрость встречали восторженными рукоплесканиями и поцелуями.

– Ну же, мисс, довольно кислых мин. Не так уж важно, за кого ты выйдешь, лишь бы он был тебе под стать, был джентльменом, южанином и человеком чести. Для женщины любовь приходит уже в браке.

– Ах, папа, да это же какие-то старомодные замашки!

– И превосходные замашки! Все эти новшества – бегать и жениться по любви, точно слуги или янки! Самые крепкие браки заключаются тогда, когда родители сами подбирают дочери мужа. Ведь разве такая своенравная девчонка, как ты, сумеет отличить порядочного человека от проходимца? Взгляни хоть на Уилксов. Что позволяло им хранить гордость и силу из рода в род? То, что они всегда брали в жены ровню, тех самых кузин, союза с которыми ждала от них вся семья.

– О! – вскрикнула Скарлетт: слова отца вновь больно ранили её своей неотвратимой правдой.

Он посмотрел на её поникшую голову и неловко переступил с ноги на ногу.

– Ты что же, в слезах? – спросил он, неуклюже пытаясь приподнять её лицо за подбородок; он и сам морщился от жалости.

– Нет! – яростно выкрикнула она, отстраняясь.

– Лжешь, и я этим горжусь. Рад, что в тебе живет гордость, котенок. И я хочу видеть эту гордость завтра на пикнике. Не допущу, чтобы вся округа судачила и смеялась над тобой, будто ты сохнешь по человеку, который всегда видел в тебе только друга.

«Нет, думал, – горестно возразила она про себя. – И еще как думал! Я знаю, я видела. Дай мне чуть больше времени – и я заставила бы его признаться… О, если бы только не этот их нелепый обычай – непременно жениться на кузинах!»

Джеральд взял её под руку.

– А теперь идем ужинать, и пусть этот разговор останется между нами. Я не стану расстраивать твою мать, и ты тоже помалкивай. Вытри нос, дочка.

Скарлетт высморкалась в свой измятый платочек, и они двинулись вверх по темной аллее; конь медленно брел следом. Уже у самого дома Скарлетт собралась было снова заговорить, как вдруг приметила в сумеречной тени веранды мать. На Эллен были шляпка, шаль и митенки; за её спиной стояла Мамушка с лицом мрачным, точно грозовая туча, сжимая в руках черную кожаную сумку с лекарствами для рабов. Губы у Мамушки были крупные, тяжелые, и в гневе она умела оттопыривать нижнюю губу так, что та казалась вдвое длиннее обычного. Именно так она была выпячена и сейчас, и Скарлетт поняла, что Мамушка вне себя от возмущения.

– Мистер О’Хара! – позвала Эллен, завидев их. Она принадлежала к тому поколению, что хранят официальность в обращении даже спустя семнадцать лет брака и рождение шестерых детей. – Мистер О’Хара, в доме Слэттери беда. У Эмми родился ребенок, он при смерти, и его нужно окрестить. Я еду туда с Мамушкой, посмотрю, чем можно помочь.

В её голосе слышался вопрос, точно всё зависело от решения Джеральда, хотя то была лишь милая его сердцу формальность.

– Господи помилуй! – прогремел Джеральд. – Сдалась этой белой швали нужда тревожить тебя перед самым ужином, когда я только собрался поведать тебе все новости о войне! Что ж, поезжай, миссис О’Хара. Ты и на подушке не успокоишься, зная, что где-то рядом беда, а тебя нет на месте.

– Ни сна ей, ни отдыха, всё вскакивает по ночам – то рабов врачевать, то эту голь перекатную, что и сама бы управилась, – монотонно проворчала Мамушка, спускаясь к экипажу, уже поджидавшему у бокового крыльца.

– Займи мое место за столом, милая, – проговорила Эллен, нежно коснувшись щеки Скарлетт рукой в митенке.

Невзирая на подступившие слезы, Скарлетт вся затрепетала от привычного волшебства материнской ласки, от едва уловимого аромата лимонной вербены, что исходил от её шуршащего шелкового платья. В Эллен О’Хара для дочери всегда крылось нечто, захватывающее дух – живое чудо, внушающее благоговение, пленяющее и дарующее покой.

Джеральд помог супруге сесть в экипаж и велел кучеру править осторожнее. Тоби, что ходил за его лошадьми вот уже двадцать лет, лишь выпятил губы в безмолвном возмущении: ему вздумали указывать, как делать его работу. Когда они тронулись, Тоби и Мамушка, сидевшие рядом, являли собой совершенный образец нескрываемого африканского недовольства.

– Если бы я не благодетельствовал этим грязным Слэттери на каждом шагу, – кипятился Джеральд, – они бы давно уступили мне свои жалкие акры болотной земли, и вся округа вздохнула бы с облегчением, избавившись от них. И тут же, мгновенно повеселев в предвкушении очередной каверзы, добавил:

– Идем, дочка, скажем Порку, будто я не только не купил Дилси, но и его самого продал Джону Уилксу.

Он швырнул поводья подбежавшему негритенку и направился к крыльцу. О горе Скарлетт он уже и думать забыл, поглощенный желанием подразнить своего слугу. Скарлетт побрела следом, чувствуя свинцовую тяжесть в ногах. Ей подумалось, что союз её с Эшли был бы, в сущности, не более странным, нежели брак её отца и Эллен Робийяр. Как и прежде, она задавалась вопросом: каким образом её громогласный, грубоватый отец сумел заполучить в жены такую женщину, как мать, – ведь трудно было отыскать двух людей столь бесконечно далеких друг от друга по происхождению, воспитанию и складу души.