Читать книгу "Унесённые ветром"

– Капитан Батлер, – подсказала миссис Элсинг.

– Истинно так, капитан Батлер. Я была бы крайне признательна, если бы он доставлял больше лекарств и лазаретных припасов и поменьше кринолинов с кружевами. Если я сегодня увижу одно новое платье, то уж двадцать – вне всякого сомнения, привезены им. Капитан Батлер! Меня уже воротит от одного этого имени. Ну же, Питти, препираться некогда. Вы обязаны быть. Все отнесутся с пониманием. Вас в задних комнатах никто и не увидит, а Мелли будет совсем незаметна. Прилавок Маклюров стоит в самом конце, он не слишком бросок, так что никто не обратит на вас внимания.

– Я полагаю, нам следует поехать, – проговорила Скарлетт, стараясь сдержать ликование и придать лицу кроткое, серьезное выражение. – Это самая малая толика того, что мы можем сделать для раненых.

Ни одна из прибывших дам даже не упомянула ее имени, и теперь обе они резко обернулись к ней. Даже в крайней нужде им и в голову не могло прийти просить вдову, не носящую траур и года, явиться на людях. Скарлетт выдержала их испытующие взгляды, широко раскрыв свои почти детские глаза.

– Я думаю, нам всем надлежит быть там и приложить все силы, чтобы затея удалась. И мне кажется, я обязана стоять там подле Мелли, так как… ну… будет куда лучше, если нас там окажется двое. Вы не находите, Мелли?

– Ну… – беспомощно пролепетала Мелани. Сама мысль о публичном появлении в трауре была столь неслыханной, что она совершенно растерялась.

– Скарлетт совершенно права, – заявила миссис Мерривезер, почуяв скорую победу. Она поднялась и решительно расправила свои кринолины. – Обе поедете. Все поедете. А теперь, Питти, даже не пытайтесь возобновить свои сетования. Подумайте, как госпиталь нуждается в средствах на новые койки и медикаменты. Я уверена, Чарльз был бы горд тем, что вы помогаете Делу, за которое он отдал жизнь.

– Ну что ж… – промолвила Питтипэт, как и всегда пасуя перед чужой волей. – Раз вы полагаете, что люди поймут нас правильно…

«Слишком чудесно, чтобы быть правдой! Слишком чудесно!» – ликовало сердце Скарлетт, когда она, стараясь быть как можно менее заметной, юркнула за прилавок, задрапированный розовой и желтой кисеей. Ведь она и впрямь оказалась на празднике! После томительного года затворничества, после черного траура и негромких речей, после удушающей скуки – она действительно была здесь, на самом грандиозном торжестве, какое только знала Атланта. И она могла видеть людей, сияние множества огней, слышать чарующие звуки музыки и своими глазами созерцать те дивные кружева и платья, что доставил через блокаду знаменитый капитан Батлер в свой последний рейс.

Она присела на один из табуретов за прилавком и окинула взглядом просторный зал, который еще пополудни был лишь голым, невзрачным помещением для строевой подготовки. Какой же труд вложили дамы, чтобы сотворить такую красоту! Убранство выглядело великолепно. Казалось, в этих стенах собрали все свечи и подсвечники Атланты: серебряные на двенадцать рожков, фарфоровые с изящными фигурками, старинные латунные – статные и строгие, уставленные свечами всех мастей, источавшими аромат воска и лавра. Они теснились на ружейных стойках, на длинных столах, утопающих в цветах, на прилавках и даже на подоконниках распахнутых окон, где теплый ночной ветерок лишь слегка колебал их пламя.

В центре зала исполинская уродливая лампа, свисавшая на ржавых цепях, преобразилась до неузнаваемости под гирляндами дикого винограда и плюща, уже начавших поникать от жары. Стены были сплошь затканы сосновыми лапами, наполнившими воздух пряным ароматом хвои, и превращали углы зала в уютные зеленые сени, где предстояло расположиться пожилым дамам и компаньонкам. Длинные, изящные плети плюща и смилакса вились повсюду – фестонами по стенам, дугами над оконными проемами, воланами по ярким кисейным прилавкам. И всюду среди зелени, на флагах и знаменах, пламенели звезды Конфедерации.

Особенно искусно была украшена эстрада для оркестра. Ее целиком скрывала густая зелень и звездчатые стяги, и Скарлетт знала: сюда свезли все кадочные растения города – колеусы, герани, гортензии и олеандры. Даже четыре бесценных фикуса миссис Элсинг заняли свои почетные места по углам.

На другом конце зала дамы и вовсе превзошли самих себя. На стене красовались ростовые портреты президента Дэвиса и «малыша Алека» Стивенса, который был вице-президентом и гордостью Джорджии. Над ними был торжественно водружен огромный флаг, а внизу, на длинных столах, покоились дары городских садов: папоротники, охапки малиновых, желтых и белых роз, статные золотистые гладиолусы, пестрые настурции и высокие мальвы, возвышавшиеся над прочими цветами своими темными головками. Меж ними безмолвно горели свечи, точно алтарные огни. Два лика глядели сверху на торжество – два образа, столь непохожих друг на друга: у Дэвиса – впалые щеки и холодный взор аскета, тонкие губы, сжатые в гордой решимости; у Стивенса – темные, пылающие глаза на лице, отмеченном печатью недуга и боли, которые он превозмогал силой духа и юмором. Обоих здесь боготворили.

Почтенные дамы комитета, на которых лежала вся тяжесть ответственности за базар, вплывали в зал с важностью, словно флагманские суда, подгоняя нерасторопных дам и смешливых девиц к их местам, после чего чинно удалялись в задние покои, где готовилось угощение. Тетя Питти, тяжело дыша, последовала за ними.

Музыканты, смуглые и широко улыбающиеся, с лоснящимися от усердия щеками, взобрались на свои места и принялись настраивать инструменты. Скрипки взвизгивали под смычками, контрабасы гудели – все готовились к своему триумфу. Старый Леви, кучер миссис Мерривезер, бессменный предводитель оркестров на всех празднествах еще с тех пор, как Атланта звалась Мартазвиллом, властно ударил смычком, призывая к тишине. Помимо дам, занятых последними приготовлениями, в зале еще почти не было гостей, но все взоры тотчас обратились к нему. И тогда скрипки, аккордеоны и банджо грянули протяжную «Лорену» – мелодию слишком медленную для танца, потому что танцы должны были начаться лишь после того, как опустеют прилавки. Сердце Скарлетт затрепетало, когда ее слуха коснулась сладостная печаль звуков вальса:

 
Уплывает за годом год, Лорена!
Снова снег укрыл траву в саду.
Солнце покидает небосвод, Лорена…
 

Раз-два-три, раз-два-три, шаг и поворот. Какой дивный вальс! Она невольно чуть вытянула руки, сомкнула веки и качнулась в такт этому томительному ритму. В трагической мелодии и в повести об утраченной любви Лорены было нечто такое, что созвучно было ее собственному волнению, подступавшему комом к горлу.

А затем, словно вызванные к жизни этой музыкой, с улицы донеслись новые звуки – перестук копыт по темной мостовой, скрип колес, взрывы смеха в теплом, напоенном ароматами воздухе и приглушенные споры негров-кучеров. Лестница мгновенно ожила от топота легких шагов; звонкие девичьи голоса смешались с густыми басами кавалеров. Зазвучали радостные приветствия и восторженные возгласы – подруги встречались так, будто не виделись вечность, хотя расстались всего несколько часов назад.

И вдруг зал взорвался жизнью. Его наполнили девушки, вплывающие в ярких, точно крылья бабочек, нарядах с огромными кринолинами. Из-под пышных юбок лукаво выглядывали кружевные оборки панталет; кружева же пенились над открытыми белыми плечами и нежной грудью. На локтях небрежно висели шали; в руках порхали веера – расписные, усыпанные блестками, из лебяжьего пуха или павлиньих перьев, прикрепленные к запястьям тонкими бархатными лентами. Барышни с темными волосами, гладко зачесанными назад в тяжелые узлы, держали головы с гордым и вызывающим изяществом. Златовласые красавицы щеголяли локонами, рассыпанными по шее, и длинными серьгами с золотой бахромой, плясавшими в такт их движениям. Кружева, шелка, ленты и галуны – всё это было доставлено через блокаду, а потому надето с особой статью и гордостью, как явное свидетельство того, что контрабандисты и девушки утерли нос янки.

Не все цветы города пошли на украшение портретов вождей. Самые нежные и душистые бутоны украшали самих дам. Чайные розы прятались за розовыми ушками, гардении вплетались в венки поверх каскадов кудрей, цветы теснились в атласных поясах. Скарлетт знала: до конца вечера многие из них перекочуют в нагрудные карманы серых мундиров как бесценные сувениры.

Как много в зале было мундиров! Скарлетт видела их повсюду на мужчинах, которых знала: на тех, мимо кого проходила в лазаретах, на улицах или на плацу. То были великолепные мундиры с ослепительно блестящими пуговицами и золотым шитьем на обшлагах. Красные, желтые и синие лампасы, обозначавшие род войск, выигрышно выделялись на фоне серого сукна. Пунцовые и золотые кушаки мерно колыхались, сабли со звоном били по голенищам лакированных сапог, шпоры заливисто позвякивали.

«Какие красавцы!», – думала Скарлетт, и ее сердце невольно наполнялось гордостью. Они весело махали друзьям и с изысканной учтивостью склонялись над руками пожилых дам. Все они казались совсем юными, несмотря на густые бороды и длинные золотистые усы. В их облике была дерзкая красота – даже в тех, кто носил руку на перевязи или белел повязкой на загорелом лице. Иные опирались на костыли, и с какой нескрываемой гордостью барышни замедляли шаг, подстраиваясь под хромающего кавалера! Одно яркое пятно среди серой массы мундиров выделялось, точно тропическая птица: луизианский зуав в полосатых шароварах, кремовых гетрах и короткой алой куртке. Это был Рене Пикар, любимец Мейбелл Мерривезер, смуглый и вечно ухмыляющийся человечек с рукой на шелковой перевязи. Казалось, сюда явились все обитатели лазаретов, способные держаться на ногах, а также все чиновники и офицеры снабжения из окрестностей. Дамы наверняка будут в восторге – госпиталь сегодня соберет целое состояние.

С улицы донеслась дробь барабанов и приветственные выкрики. Запел горн, чей-то властный голос рявкнул команду, и в следующую секунду внутренняя гвардия и отряды милиции загрохотали по лестнице, заполняя зал. В гвардии служили совсем еще мальчишки, с упоением играющие в войну и грезящие о Виргинии, и седобородые старики, маршировавшие в форме в лучах славы своих сыновей на фронте. В милиции же преобладали мужчины средних лет; они держались уже не так браво, как молодежь, и в толпе уже слышался шепот – отчего же они до сих пор не в армии генерала Ли?

В зале стало невообразимо тесно. Еще недавно он казался просторным, а теперь был набит до отказа и пропитан летними ароматами саше, одеколона и воска лавровых свечей. Гул голосов стал таким плотным, что разобрать слова было невозможно. Старый Леви, уловив общее возбуждение, оборвал вальс на полуслове, ударил смычком – и оркестр грянул «Синий флаг с одинокой звездой».

Сотни людей подхватили мелодию, превращая песню в громовой боевой клич. Горнист гвардии подхватил припев, и высокие серебряные звуки взвились над залом, заставляя сердца трепетать, а по коже пробегать холодок восторга:

 
Ура! Ура! Ура!
За Югом – священные права!
Да здравствует флаг голубой
С одной великой звездой!
 

Когда они перешли ко второму куплету, Скарлетт вдруг услышала над собой чистое сопрано Мелани – пронзительное и волнующее, словно голос самого горна. Мелли стояла, скрестив руки на груди и закрыв глаза, а по ее щекам катились крошечные слезинки. Когда музыка смолкла, она чуть виновато улыбнулась Скарлетт и промокнула глаза платком.

– Я так счастлива, – прошептала она, – и так горжусь нашими мальчиками, что слезы сами льются.

В ее глазах светилось некое глубокое, почти фанатичное чувство, на миг сделавшее ее лицо по-настоящему прекрасным. Тот же огонь горел и в глазах других женщин: слезы гордости на морщинистых или юных щеках, сияющие улыбки, обращенные к своим мужчинам. Все они в этот миг были ослепительны – той красотой, что преображает любую женщину, когда она чувствует себя защищенной и любимой.

Они верили в своих мужчин безраздельно. Как могла беда коснуться их, пока между ними и врагом стояла эта несокрушимая серая стена? На всем белом свете не найти было героев более безрассудных и галантных. И как могла победа не венчать столь правое Дело? Они служили ему сердцем и руками, они готовы были отдать ради него самое дорогое – и принять утрату с той же гордостью, с какой мужчины несли свои знамена.

То был прилив небывалой преданности всей Конфедерации, ведь триумф казался совсем близким. Победы Джексона и разгром северян под Ричмондом подтверждали это. Еще одно усилие – и янки падут на колени, моля о мире. Еще одна битва – и война закончена!

Разумеется, в тылу оставались пустые кресла и могилы у далеких ручьев Виргинии. Но разве это слишком высокая цена? Трудности с шелком, чаем и сахаром лишь давали повод для шуток, а контрабандисти, привозившие припасы под носом у врага, делали обладание этими вещами еще слаще. Скоро флот снимет блокаду, гавани откроются, а Англия непременно вступит в войну, ведь ее фабрики задыхаются без южного хлопка. К тому же британская аристократия просто обязана поддержать равных себе против этих дельцов с Севера.

Женщины смеялись, шелестели шелковыми платьями и смотрели на своих героев с разрывающим грудь чувством. Любовь, обретенная перед лицом смерти, была вдвойне сладостной.

Скарлетт поначалу тоже поддалась этому восторгу: она наконец-то была на празднике! Но постепенно, вглядываясь в одухотворенные лица вокруг, она почувствовала, как радость испаряется. Каждая женщина в зале была охвачена пламенем, которого она сама не ощущала. Это сбивало с толку и давило на нее. Зал перестал казаться прекрасным, а лица девушек – блестящими. Весь этот «белый жар» преданности Делу вдруг показался ей… просто нелепым.

И внезапно Скарлетт осознала нечто такое, отчего ее рот приоткрылся в изумлении: она не разделяла ни этой яростной гордости, ни жажды самопожертвования. Еще до того, как страх заставил ее подумать: «Нет, это грешно, так нельзя!», правда уже оформилась в ее голове. Дело само по себе ровным счетом ничего для нее не значило. Ей до смерти надоело слушать речи, произносимые с этим фанатичным блеском в глазах. Война не казалась ей священной – лишь досадной помехой, которая губит мужчин, пожирает деньги и лишает ее привычной роскоши. Она смертельно устала от бесконечного вязания и щипания корпии, от которой грубеет кожа. И, видит Бог, как же ей опротивел госпиталь! Ее мутило от тошнотворного запаха гнили и бесконечных стонов; ей было невыносимо смотреть на лица, по которым уже скользнула тень близкой смерти.

Она украдкой огляделась, пока эти кощунственные, изменнические мысли проносились в ее уме, опасаясь, как бы кто-нибудь не прочел их по ее лицу. О, отчего она не может чувствовать то же, что и все эти женщины! Они были искренни и цельны в своей преданности Делу. Они действительно верили в каждое слово и каждое действие. И если бы хоть кто-нибудь заподозрил, что она… Нет, нет, никто не должен этого узнать! Она обязана и впредь притворяться, будто в ней живет тот же восторг и гордость за Дело, которых она на самом деле не ощущает. Ей нужно играть роль вдовы офицера Конфедерации, мужественно несущей свое горе; вдовы, чье сердце покоится в могиле; вдовы, убежденной, что смерть мужа – ничто, если она приблизила торжество Юга.

Почему же она так разительно отличалась от этих любящих женщин? Никого и ничего она не смогла бы любить столь бескорыстно, как они. Какое странное, гнетущее одиночество! А ведь прежде она никогда в жизни не была одинока – ни телом, ни душой. Поначалу она попыталась задушить эти мысли, но жесткая, бескомпромиссная честность перед собой, лежавшая в самой основе ее натуры, не позволила этого сделать. И потому, пока базар шел своим чередом, пока они с Мелани обслуживали покупателей, подходивших к их прилавку, ее ум напряженно трудился, стараясь оправдать ее перед самой собой – а с этой задачей она обычно справлялась без труда.

Другие женщины просто глупы и истеричны в своих разговорах о патриотизме, а мужчины ничуть не лучше со своими речами о жизненно важных вопросах и правах штатов. Только она одна, Скарлетт О’Хара Гамильтон, сохранила настоящий, крепкий ирландский практический ум. Она не собирается выставлять себя дурой ради Дела, но и не станет признаваться вслух в своих истинных чувствах. У нее достаточно здравого смысла, чтобы смотреть на обстоятельства здраво, и никто никогда не узнает, что она думает на самом деле.

Как бы изумились все присутствующие, если бы узнали ее подлинные мысли! Как бы они ужаснулись, если бы она вдруг взошла на эстраду и во всеуслышание заявила, что войну давно пора прекратить, чтобы все разъехались по домам, занялись своим хлопком, устраивали балы, принимали кавалеров и могли носить сколько угодно светло-зеленых платьев.

На миг это самооправдание ободрило ее, но она все равно продолжала смотреть на зал с неприязнью. Прилавок сестер Маклюр был почти незаметен, как и обещала миссис Мерривезер, и нередко проходили долгие минуты, когда к ним никто не подходил. Скарлетт оставалось лишь с завистью глядеть на счастливую толпу. Мелани чувствовала ее угрюмость, но, приписывая ее тоске по Чарльзу, не пыталась заводить разговор. Она тихо возилась с разложенными вещами, стараясь расставить их покрасивее, а Скарлетт сидела и мрачно разглядывала залу. Ее раздражали даже цветы, нагроможденные под портретами мистера Дэвиса и мистера Стивенса.

– Все это выглядит как алтарь, – фыркнула она про себя. – С тем благоговением, с каким все вокруг носятся с этими двумя, их с тем же успехом могли бы звать Отцом и Сыном.

И тут же, пораженная внезапным страхом перед собственным кощунством, она поспешно начала креститься в знак извинения, но вовремя опомнилась.

«Все равно это правда, – заспорила она с собственной совестью. – Все с ними носятся, словно они святые, а они всего-навсего мужчины – и, между прочим, на вид совсем не симпатичные».

Разумеется, мистер Стивенс не виноват в своей внешности – он всю жизнь был глубоко больным человеком. Но вот мистер Дэвис… Она посмотрела на это чистое, гордое лицо, напоминающее камею. Больше всего ее раздражала его козлиная бородка. Мужчины должны быть либо гладко выбриты, либо носить усы или полную бороду. «Эта жалкая кисточка выглядит так, будто большего он просто не смог вырастить», – подумала она, не желая видеть на лице Дэвиса той холодной, железной воли, которая удерживала на плечах целую новую нацию.

Нет, теперь она уже не была счастлива, хотя поначалу буквально сияла от радости из-за того, что просто оказалась среди людей. Теперь одного присутствия было мало. Она была на базаре, но не была его частью. Никто не обращал на нее внимания, и она оставалась единственной молодой незамужней женщиной в зале, у которой не было кавалера. А ведь всю жизнь именно она привыкла быть в самом центре сцены. Это было несправедливо! Ей всего семнадцать лет, а ноги так и постукивают по полу, просясь в танец, в бег, в веселое кружение. Ей семнадцать лет, а у нее уже муж в могиле на кладбище Окленд, ребенок в колыбельке у тети Питтипэт, и все считают, что она должна быть этим вполне довольна. Грудь у нее белее, талия уже, ножка меньше, чем у любой девушки в зале, но какой в этом толк, если с тем же успехом ее уже можно было бы положить рядом с Чарльзом и высечь надпись: «Любимой супруге».

Она больше не была девушкой, которой дозволено танцевать и флиртовать; но и не была женой, которой позволено сидеть вместе с замужними дамами и осуждать кокетство девиц. И уж, конечно, она вовсе не была настолько стара, чтобы считаться вдовой. Вдовы должны быть старыми – такими ужасно старыми, чтобы им уже не хотелось ни танцевать, ни нравиться. О, как это несправедливо – в семнадцать лет быть вынужденной сидеть здесь, воплощая собой вдовью чопорность и безупречную добродетель. Несправедливо, что она должна говорить тихо и опускать глаза, когда к их прилавку подходят мужчины – да еще столь привлекательные.

Каждая барышня Атланты была окружена кавалерами в три ряда. Даже самые невзрачные вели себя как признанные красавицы – и, что хуже всего, на них были такие чудесные, такие дивные платья!

А она сидела здесь, точно ворона, в душной черной тафте, застегнутая под самое горло, без единой ленточки или кружева, без намека на отделку или украшение – если не считать траурной броши из оникса, принадлежавшей Эллен. Она смотрела, как невзрачные девицы висят на руках хорошеньких мужчин. И все из-за того, что Чарльз Гамильтон когда-то подхватил корь. Он даже не пал в ореоле славы в бою – так, чтобы можно было хотя бы гордиться его подвигом.

С мятежным упрямством она оперлась локтями о прилавок, пренебрегая вечным предостережением Мамушки не ставить локти на стол, чтобы не портить их кожу морщинами. Что ж, пусть бы и портились! Ей, вероятно, уже никогда не представится случая их показать. Она жадно следила за проносящимися мимо нарядами: шелка цвета сливочного масла с гирляндами бутонов; розовые атласы с восемнадцатью воланами, обшитыми тонкими черными бархатными лентами; небесно-голубая тафта – десять ярдов ткани в одной только юбке, напоминающей пену из каскадов кружева; открытые плечи, соблазнительные цветы. Мейбелл Мерривезер шествовала к соседнему прилавку под руку с зуавом в платье из яблочно-зеленого тюля, столь пышном, что талия ее казалась крошечной. Весь наряд был усыпан кремовым шантильи, доставленным последним контрабандистом, и Мейбелл щеголяла им так, словно именно она, а не прославленный капитан Батлер, прорвала блокаду.

«Как прелестно я бы смотрелась в этом платье», – подумала Скарлетт с дикой завистью. – «Талия у нее как у коровы. Этот зеленый – именно мой цвет, и глаза в нем казались бы… И зачем только блондинки пытаются носить такие оттенки? У нее кожа от него стала бледной, как плесень на сыре. И подумать только – я уже никогда больше не надену такой цвет, даже когда выйду из траура. Нет, даже если мне и удастся снова выйти замуж. Тогда все равно придется носить унылые серые, песочные и лиловые тона».

На несколько минут она задумалась о всей несправедливости своего положения. Как короток срок, отведенный на веселье, на красивые платья и танцы! Всего несколько лет – ничтожно мало. Потом выходишь замуж, надеваешь тусклые наряды, рожаешь детей, которые портят тебе талию, и сидишь по углам на балах рядом со степенными матронами, выходя на середину зала только для танца с мужем или каким-нибудь старым господином, который непременно наступит тебе на ногу. А если не станешь так себя вести, остальные матроны заговорят о тебе, и репутация твоя погибнет, а вместе с нею и честь семьи. Какая страшная расточительность – всю девичью пору учиться быть привлекательной, учиться ловить мужчин и пользоваться всеми этими навыками только год или два. Когда она вспоминала, как ее учили Эллен и Мамушка, ей приходилось признать, что обучение было основательным, потому что всегда приносило результат. Были определенные правила, и если ты их соблюдала, успех неизменно венчал труды.

Со старыми дамами следовало быть кроткой, невинной и казаться как можно более простодушной, так как они были остроглазы, следили за девушками с ревностью кошек и готовы были наброситься при малейшей нескромности слова или взгляда. Со старыми джентльменами девушка должна была быть бойкой, дерзкой и почти кокетливой, чтобы тешить тщеславие стариков. Это заставляло их чувствовать себя молодыми, и тогда они щипали тебя за щеку и называли шалуньей. И, разумеется, в такие минуты следовало непременно краснеть, иначе они станут позволять себе лишнее, а после скажут сыновьям, что ты чересчур вольна.

С молодыми девушками и замужними женщинами нужно было источать сладость, целовать их при каждой встрече и обнимать за талию, позволяя им делать то же самое, как бы это ни было противно. Следовало восхищаться их платьями или детьми, поддразнивать по поводу кавалеров, хвалить мужей и уверять, что по сравнению с ними у тебя нет никаких достоинств. И, главное, никогда не говорить того, что думаешь на самом деле, – точно так же, как и они никогда не скажут тебе правды. Мужей других женщин следовало оставлять в покое совершенно, даже если это были твои прежние поклонники. Стоило быть слишком уж милой с молодыми мужьями – и их жены называли тебя распущенной, ты приобретала дурную славу и уже не могла привлечь ни одного достойного кавалера.

Но с молодыми холостяками – ах, это было совсем другое дело! Над ними можно было украдкой подшучивать, и когда они слетались, точно осы на мед, желая разузнать, над чем именно ты смеешься, можно было наотрез отказаться отвечать, рассмеяться еще звонче и тем самым удерживать их подле себя сколь угодно долго. Можно было одним лишь взором обещать такие волнующие вещи, что мужчина принимался лихорадочно изобретать способы остаться с тобою наедине. А когда он этого добивался, ты могла изобразить глубочайшее оскорбление или праведный гнев, если он дерзал тебя поцеловать. Можно было заставить его слезно молить о прощении за свое недостойное поведение и простить так сладостно, что он еще долго не отходил ни на шаг в надежде на второй поцелуй. Иногда – хоть и крайне редко – можно было ему это позволить. Эллен и Мамушка подобным хитростям ее не обучали, но Скарлетт сама усвоила, что это средство действует безотказно. После поцелуя следовало немедля расплакаться и заявить, что ты сама не знаешь, какое затмение на тебя нашло, и что теперь он, разумеется, вовеки не сможет тебя уважать. Тогда бедняге приходилось утирать тебе слезы, и очень часто он тут же делал предложение – просто чтобы доказать, сколь высоко твое достоинство в его глазах. И еще были… о, в запасе имелось столько всевозможных уловок для холостяков, и она владела ими в совершенстве: едва уловимый косой взгляд, лукавая полуулыбка из-за веера, легкое покачивание бедер, от которого юбки колоколом ходят из стороны в сторону, слезы, смех, лесть и нежное участие. Все эти хитрости никогда не подводили – за исключением одного-единственного случая. За исключением Эшли.

Нет, это и вправду было нелепо – выучить столько искусных приемов, пользоваться ими столь недолго и затем навсегда спрятать в сундук. Как чудесно было бы никогда не связывать себя узами брака, а вечно оставаться прелестной в светло-зеленых платьях и вечно быть окруженной красивыми мужчинами. Но если слишком затянуть с этим, превращаешься в старую деву вроде Индии Уилкс, и все вокруг с самодовольным сочувствием вздыхают: «бедняжка». Нет, в конечном счете, лучше уж выйти замуж и сохранить к себе уважение общества, пусть даже веселью после этого придет конец.

О, как же запутана эта жизнь! Зачем она была такой идиоткой, что вышла именно за Чарльза и поставила крест на своей юности уже в шестнадцать лет?

Ее возмущенные и безнадежные мысли были прерваны, когда толпа качнулась к стенам: дамы торопливо придерживали кринолины, чтобы не задрать их случайным толчком и не выставить на всеобщее обозрение больше панталет, чем дозволяли приличия. Скарлетт привстала на цыпочки и увидела, как капитан милиции поднимается на эстраду к оркестрантам. Он выкрикнул команду, и половина роты построилась в шеренгу. Несколько минут они бойко демонстрировали строевые приемы, и со всех сторон посыпались аплодисменты и одобрительные возгласы. Скарлетт послушно хлопала вместе со всеми, и когда солдаты, по команде «вольно» направились к прилавкам за пуншем и лимонадом, она обернулась к Мелани, решив, что пора поскорее начинать свою игру в преданность Делу.

– Они ведь великолепны, правда? – заметила она.

Мелани как раз перекладывала вязаные вещи на прилавке.

– Большинство из них выглядело бы куда великолепнее в серой форме где-нибудь в Виргинии, – произнесла она, даже не потрудившись понизить голос.

Несколько гордых матерей милиционеров стояли совсем рядом и прекрасно расслышали это замечание. Миссис Гуинан сперва вспыхнула от стыда, а затем побледнела, так как ее двадцатипятилетний Уилли состоял именно в этой роте. Скарлетт остолбенела от изумления. От кроткой Мелли – и вдруг такие слова!

– Что ты, Мелли!

– Ты ведь знаешь, что это правда, Скарлетт. Я же не имела в виду мальчишек и почтенных старцев. Но многие из тех, кто сейчас числится в милиции, вполне способны держать в руках боевое ружье, и именно этим им надлежало бы заниматься в эту минуту.

– Но… но… – начала было Скарлетт, которая прежде никогда об этом не задумывалась. – Кто-то же обязан оставаться дома, чтобы… – она тщетно силилась вспомнить, как именно Уилли Гуинан оправдывал свое пребывание в тылу. – Чтобы защищать наш штат от возможного вторжения.

– Никто на нас не нападает и нападать не собирается, – холодно отрезала Мелли, не сводя глаз с группы милиционеров. – А лучший способ не пустить захватчиков на нашу землю – это отправиться в Виргинию и разгромить врага там. А все эти толки про милицию, которая якобы должна оставаться здесь, чтобы негры не взбунтовались, – величайшая глупость, какую я только слышала. С чего бы нашим людям поднимать мятеж? Это просто удобная отговорка для трусов. Готова биться об заклад, мы разбили бы северян в один месяц, если бы вся милиция всех штатов ушла на фронт. Вот и всё.

– Ну что ты, Мелли! – снова вскрикнула Скарлетт, во все глаза глядя на нее.

Мягкие темные глаза Мелани сверкнули гневом.

– Мой муж не побоялся уехать, и твой тоже. И я предпочла бы видеть их обоих мертвыми, чем сидящими дома в такое время… Ах, дорогая, прости! Как это было бездумно и жестоко с моей стороны!

Она ласково коснулась руки Скарлетт, но та смотрела на нее, думая вовсе не о покойном Чарльзе. Она думала об Эшли. А что, если и он тоже погибнет? Скарлетт поспешно отвернулась и машинально улыбнулась, когда к их прилавку подошел доктор Мид.

– Ну, девочки, – поприветствовал он их, – весьма похвально, что вы всё же решились приехать. Я понимаю, какую жертву вы принесли, появившись сегодня здесь. Но всё это ради нашего Общего Дела. И я хочу открыть вам один секрет. У меня родилась одна неожиданная затея, как добыть сегодня для лазарета еще больше средств, но, боюсь, некоторые дамы будут ею весьма шокированы.

Он умолк и довольно усмехнулся, поглаживая свою серую бородку.

– Ах, что же это? Расскажите, расскажите!

– Нет, пожалуй, я оставлю вас в неведении. Только вы обе должны будете меня поддержать, если церковные дамы вздумают изгнать меня из города за такое самоуправство. Но ведь всё ради раненых. Вот увидите. Такого прежде еще не бывало.

Он важно удалился к группе почтенных дам в углу, и не успели девушки обсудить, что бы это могло значить, как к их прилавку, громогласно требуя десять миль кружев, направились два пожилых джентльмена. «Ну что ж, – подумала Скарлетт, – всё-таки старики лучше, чем полное отсутствие мужчин»; она принялась отмерять кружево, покорно позволяя щипать себя за подбородок. Старые франты вскоре устремились к лимонадному прилавку, а их место заняли другие. У их стойки покупателей было гораздо меньше, чем у соседних, где гремел заливистый смех Мейбелл Мерривезер, хихикала Фанни Элсинг, а сестры Уайтинг без устали сыпали остротами. Мелли продавала совершенно бесполезные вещицы мужчинам, которым они были ни к чему, – вела себя тихо и спокойно, точно опытная лавочница, и Скарлетт старалась ей подражать.